Дивный новый мир

—.05.1994 Комната маленькая, как аквариум, но в ней живёт океан. Диана спит, свернувшись буквой «зю», как всегда — на краю кровати, будто готова в любую минуту сбежать в новый мир. Но пока не сбегает. Пока рядом. А я сижу у окна и смотрю на серый Питер. Город, в который я вернулась как будто не одна, а с целой новой судьбой. Здесь всё холодное, но родное. Здесь я знаю, где греется чай, где по весне откроются книжные развалы, где лучше не соваться без шарфа. А она — как новенькая. Всё у неё впервые. И я — как будто снова влюбляюсь в город, через её удивлённые глаза. Через её «а давай» и «ну покажи», через это её вечное: «Свет, а правда, что здесь поэты умирали от любви и голода?» Мы делим не только кровать, но и кухонный нож, и одну кружку на двоих. Иногда хочется просто выйти на улицу и подарить ей город. «Вот, держи. Твой. С набережным народом, маршрутками, с дождём, с моими воспоминаниями». Но он пока холодный, она мёрзнет, и всё, что я могу — это налить ей чай и завернуть в старый плед. Вот и дарю — маленькими порциями: Эрмитаж снаружи, кофейня у моста, скамейка у Мойки. Дарю как умею. —.05.1994 Сегодня снова поругались — на ровном месте, из-за носков и стула. В комнате всё мешает: гитары падают, пальто некуда вешать, чайник шумит, как вулкан. А главное — нет личного пространства. Любить человека и жить с ним в общежитии — это как обниматься в шкафу. Тесно, но тепло. Иногда я думаю, не сожрём ли мы друг друга случайно. Но потом она подходит с варёным яйцом, которое сварила на завтрак, говорит: «На, ешь. Белок нужен», — и я понимаю, что пока всё правильно. И да, город для неё всё ещё чужой. Но сегодня она сама сказала: «Пошли, покажу тебе двор, в котором нашла кота». Нашла. Уже «нашла». Уже — «двор». Уже не «твой Питер», а «наш». Это как поцелуй после ссоры. Мелочь, но в ней всё. —.06.1994 Диана сегодня решила, что пора “быть подобающей питерской натурой”. Сказала это с видом императрицы и накинула на себя ветровку. Слишком теплую, чуть не задохнулась на остановке, но вид у неё был достойный — будто она не с Магаданской улицы, а с Невского, не меньше. А потом мы вышли на Васильевский, и всё пошло к чёрту. Она увидела бронзового льва и завизжала как ребёнок: — Света! У него когти! Прям настоящие когти! Ты видела? И пока я шипела сквозь зубы: — Тихо, тут же люди! — она уже пыталась сфотографироваться, повиснув на скульптуре. Прохожие останавливались, одна бабушка перекрестилась, а я стояла, как немецкий турист, забывший язык. Она смеялась, громко и беззастенчиво. Так, как смеются только те, кто не привык к серому и молчаливому Питеру. А потом сказала: — Ну, ты чего, тебе не весело? Я просто радуюсь, что с тобой. И я, конечно, снова растаяла, как Питер в апреле. —.06.1994 Диана заявила, что теперь она часть питерских дурачков. Для неё это означало — с утра пораньше сбежать с пары, купить бутерброды с килькой и слушать уличного скрипача на углу Литейного. А ещё — кричать на весь автобус: — Све-е-етка, смотри, какая у него серьга! Это тебе надо! На меня смотрели пенсионеры. Один мужчина сполз со своего сиденья. А я, кажется, стала цветом урны. Когда я уговаривала её быть потише, она шептала: — Но ты же сама меня сюда привезла. И действительно. Позвала. Вернула. Привела. В город, где привыкли говорить шёпотом. А она — как весенний ветер, всё сдувает, кричит, дует, поёт. Когда она смеётся над вывесками с ошибками, громко читает вслух названия остановок, путает «Звенигородскую» с «Зоологическим», мне хочется либо провалиться сквозь тротуар, либо купить ей карамельку. Иногда — всё сразу. 15.06.1994 Сегодня, когда мы шли мимо Казанского, она вдруг громко — очень громко — запела. Прямо на ходу. Песню из фильма, причём в каком-то абсурдном оперном стиле: — Ах, ты моя Петербурже-е-енка… — Диана, прекрати. Люди смотрят. — Пусть смотрят! Я ж пою тебе! Она рассмеялась и шлёпнула меня газетой по плечу. И весь её культурный Питер закончился на фразе: — Плевать я хотела на этих каменных лиц, мне с тобой весело. И вот я думаю — а может, этот город действительно оживёт только тогда, когда в нём кричат, поют, и немного позорят тех, кто его тут родил. Может, он так и становится новым для кого-то — когда смеются, а не только страдают. 17.06.1994 Диана проснулась раньше меня — редкое, надо сказать, чудо. Сидела у окна на подоконнике, в моем диком свитере с оленями, который она нашла вчера в шкафу, и смотрела на улицу. Просто смотрела, как идёт дождь, как скользит по асфальту трамвай, как бабушка с пятого этажа развешивает бельё. — Свет, — говорит тихо. — А Питер всегда такой… будто весь мокрый, даже когда не дождь? — Да, — отвечаю. — У него внутри всегда дождь. Даже если солнце. Потом она молчала, а через пару минут вдруг спросила: — А где здесь самое старое дерево? Я хочу его обнять. Я не знала. Кто знает такие вещи? Но она на полном серьёзе полезла искать информацию. У всех наших знакомых спросила. От телефонной трубки не отходила.  — Надо обнять его, если оно ещё помнит, как здесь было, до всего. До нас со Светой. До света. — уверяла она моего друга, Мишку. И я смотрела на неё, как на ребёнка, у которого внутри целый космос, и который по какой-то причине решил остаться рядом со мной. 20.06.1994 Диана опять волочит меня по мостам. Её любимая игра — «угадай, сколько рек я пересекла сегодня». Сегодня — девять. Причём часть в обход, просто чтобы число было красивое. — Света, — говорит, — а у Литейного есть душа? Он мне что-то сказал сегодня. Я молчу. У всех мостов есть душа, просто не все могут их услышать. Душа она где-то в глубине. Стоит приложить ухо к его заборчику и сразу поймешь. Она спрашивает, зачем львы везде. Кто придумал, чтобы они охраняли город. Она уверена, что один лев ей подмигнул. Я уверена, что она голодная и кажется сходит с ума.  На обеде ест пирожок и смотрит в окно: — Ты же понимаешь, что я хочу остаться здесь навсегда? — Нет. Ты хочешь горячую воду, нормальную квартиру и чтобы тебя носили на руках. — Ну да. Но в Питере. И я улыбаюсь. Потому что знаю: ей неважно, где вода, где дом. Ей важно, чтобы кто-то был рядом и чтобы город был живой. И сегодня он жив. Потому что она в нём — как маленький огонёк на фоне его вечной серости.  —.06.1994 Динька сегодня спросила, серьёзно нахмурившись: — А если прыгнуть в Неву с Троицкого моста, меня унесёт в Финляндию? Я поперхнулась чаем. — Тебя унесёт в инфекционку, Дин. Она всё же обиделась. Сказала, что я не уважаю её географическое чутьё. А потом весь вечер рисовала на бумажке, как «по её логике» течение несёт её в сторону «какой-то там Скандинавии». На десятом варианте добавила подводную лодку и надпись: «Диана уходит в культурную эмиграцию». А я на том же листке дописала: «Диана уходит, но с драмой». 05.07.1994 Сегодня ты спросила у продавца на Васильевском: — А это правда, что в Эрмитаже есть мумии? Он посмотрел на тебя, будто ты просишь его достать одну из-под прилавка. А я только хихикнула в ладонь. Ты — как кошка, залезшая в музей. Всё тебе интересно, всё под лапу. Дианочка, если ты когда-нибудь прочитаешь это, знай: Ты — музейная редкость. Экспонат под стеклом. Один такой на весь город. —.07.1994 Динка снова надела свои нелепые очки в жёлтой оправе и пошла «изучать район». Через час вернулась с глазами, как у зайца на трассе: — Света, я нашла двор, где растёт груша! — Поздравляю. Надеюсь, ты с ней не разговаривала? — Ну чуть-чуть. Ты называешь улицы как тебе вздумается. Невский — «дорога в шоколад», Литейный — «мост воспоминаний», а Фонтанку — «плавучую поэму». И каждый раз я думаю, что ты — ненормальная. И каждый раз немного завидую, что у тебя внутри целая карта, нарисованная сердцем. —.07.1994 Динка, если бы ты знала, как смешно ты выглядишь, когда пытаешься выговорить слово «куйбышева». Ты каждый раз говоришь «кубышево» или «кукушева». Однажды назвала улицу «кукушкина» — и всё, теперь она у нас так и зовётся. Ты умеешь придумывать новый Петербург. В нём всё ярче, чем в настоящем. Но, честно говоря, я бы не променяла твой Питер ни на один справочный. Пусть и с кукушками. 10.07.1994 Сегодня ты спросила: — А если я напишу на стене Петропавловки, это будет уже история или ещё хулиганство? Я тебе не ответила. Просто поцеловала в висок и забрала маркер. Ты не представляешь, сколько историй ты уже написала просто своим смехом, своим носом, в который всегда дует ветер, и своими вопросами без фильтра. И если ты когда-нибудь забудешь этот город — не страшно. Он тебя точно не забудет. 12.07.1994 Страшно подумать. А ведь здесь, в Питербурге, совсем нет ничего нового для меня. Я знаю этот город от начала и до конца. Словно каждый кирпичик уже попадал в мой взор. По этому он родной. И это даже не из-за того, что я тут родилась. Станет ли он родным для Диньки в будущем? Я не знаю. Странное ощущение, когда от скуки она начинает блюсти какие-то легенды о питерских местах. Будто сама знает больше меня. А я верю, слушаю с интересом, всматриваюсь туда, куда она показывает пальцем. Эти легенды по праву её и они будут частью истории в будущем. Поверь мне, я так считаю.  Ей надо видеть некоторые места по нескольку раз за месяц. Она будто оставила там частичку себя и желает возвращаться раз за разом.  Сегодня, например, ей захотелось увидеть мою музыкальную школу. И я ей сотни раз сказала: «Ты уже видела её», но она радикально была нацелена снова повидаться. Как оказалось, Динке это было просто необходимо. Она начала рассказ, когда мы подходили к двери школы: — Талант на таланте. Не школа, а просто место какой-то интеллигенции. Я молчу, шагаю чуть впереди, осматривая фасад.  — Ты помнишь тех, с кем училась?  Я опять молчу. По правде, я никого не помню. Даже лиц, а имена я забыла еще после выпуска.  — Нет. А надо? — я наверное прозвучала слишком холодно.  — Правда не помнишь?  И знаешь, я не смогла ответить. Просто встала у двери школы и смотрела на её удивленные глазки.  —.07.1994 Мы опять играли квартирник у какого-то Севы на Садовой. Скрипка немного фальшивила — струны старые, а купить новые — только если кто-то кинет лишний десяток. У Динки голос — как огонь в подвале: греет, но дышать трудно. Люди слушали, затаив дыхание. Потом, когда мы уже собирали инструменты, Сева спросил: — А вы всегда такие искренние? Диана хмыкнула: — А вы всегда такой бедный? Я подавилась смехом. Денег, конечно, почти не было. Хозяин дал нам пятьсот рублей и пирог с капустой. Динка сказала, что это «как стипендия и ужин от мамы одновременно». И мы пошли пешком через весь город — от Садовой до нашей комнатёнки. Июльский ветер хватал нас за шеи, а Диана задавала вопросы. — Свет, а если бы мы были парнями, нас бы тоже так слушали? — А если бы у нас был продюсер, он бы разрешил мне прыгать по столу во время «Кошки»? Я отвечала как могла. Но на самом деле думала только об одном: как хорошо, что мы пока без продюсера. И знаешь, правда. Лучше будет, если мы не будем звездами и просто будем легендами этого города. Как бы сохранить эту ночь внутри. —.07.1994 Сегодняшний квартирник был в коммуналке на Рубинштейна. Старенький бабушкин рояль, тусклая лампа, чай в гранёных стаканах. Пели почти шёпотом — хозяин боялся, что придёт сосед и начнёт стрелять из воздушки. Он уже делал так, сказал. Динка загорелась от этой фразы, как от спички: — Представляешь, Свет, нас под музыку из пуль! Как в кино. После выступления кто-то сунул ей банан, а мне — сигарету без фильтра. Мы оба были на пике гастрономического счастья. Потом снова шагали домой. Диана спросила: — А ты бы могла жить без публики, Свет? — Могла. Если бы ты молчала хотя бы два часа в день. Она обиделась. Через минуту — простила. Шли вдоль набережной. Город был мокрым, глупым и прекрасным. Динка вдруг сказала: — Он как мы, Свет. Холодный, но живой. Я не ответила. Просто взяла её за руку. Пусть запомнится хотя бы это. 02.02.1996 У Виолетты мы теперь бываем как дома — она либо поит нас супом, либо гоняет нашим песням. Сегодня сказала: — Девочки, если вы и дальше будете ночевать по подоконникам, я сама найду вам квартиру. Динка выпрямилась, как будто её повысили в армии: — А мы уже подыскиваем! Я чуть не поперхнулась чаем. Мы? Подсматриваем, может быть. Подыскиваем — это громко. На самом деле, вчера смотрели комнату на Марата. Старая, со скрипучим полом, но с окнами на улицу. Динка бегала по ней, как котёнок: — Свет, здесь же можно будет записываться, и никто не будет просить убрать гитару! Я только улыбалась. Потому что уже видела, как она будет разбрасывать кофты по всей комнате, как будет играть босиком среди крошек, как будет засыпать посреди ночи, не дочитав письма. И всё это мне почему-то казалось правильным. 04.02.1996 Ждали нашу знакомую в кафе. Опаздывала, как всегда. Динка скучала. Начала задавать вопросы: — Свет, а у тебя был кто-то до меня? Я посмотрела на её глаза. Такие — мокрые, зелёные, смешные. — Был, — сказала. — Питер. Она закатила глаза: — Это не считается! — Почему? Он тоже пишет мне стихи и зовёт домой. Просто не всегда дружелюбно. Потом она долго рассказывала, какой бы сделала нашу будущую квартиру: окна в пол, карты на стенах, чайник всегда кипит, музыка в каждом углу. А потом вдруг совсем по-дитячьи спросила: — А ты точно не сбежишь, если мы поселимся вдвоём? — Сбегу. На рынок за хлебом. Её улыбка в тот момент — как весна на моих руках. Я бы её запомнила, даже если бы у меня отняли весь остальной апрель.  06.02.1996 Сегодня впервые поругались из-за быта. Представляешь? Никогда не думала, что буду ругаться с Динкой из-за бытовухи.   Я хотела навести порядок, она — навести вдохновение. Динка разложила все свои записки, плёнки, записки от друзей по всей комнате. Я не выдержала и спросила: — Ты устраиваешь творческий беспорядок или просто хочешь жить в музее своего гения? Она обиделась, легла на кровать, закуталась в простыню. И молчала. Часа два. А потом сказала: — Я не знаю, как быть взрослой, если честно.  — Да я тоже. Просто иногда кажется, что если мы не начнём — никто не начнёт. Потом я улеглась рядом. Она ткнулась в плечо и прошептала: — Ты — моя взрослая часть. И если ты уйдёшь, я снова стану маленькой. А я подумала: если б только знала, как мне самой хочется стать маленькой, когда ты молчишь. И вот мы лежали. Питер за окном дышал влажно. Город взрослел вместе с нами. Или делал вид. —.02.1997 Мы снова живём на чемоданах. Сменили третью квартиру за месяц. На этот раз — комната на Моховой, у подруги. Сквозняки такие, что окна по ночам плачут. Динка сидит у батареи, греет руки и пишет в блокноте. Я уже не спрашиваю, о чём. Иногда она сама зачитывает, но чаще — закрывает тетрадь, будто я могу испортить слова одним взглядом. Сегодня она ушла по делам, и я увидела: «Поцелуй меня в сердце. Как никто никогда. Сможешь?» Сердце ёкнуло. Это же про меня? Или я опять всё себе напридумывала? В её записях я — то весна, то похмелье. А иногда — просто пустота между строчками. И всё равно я ищу себя в каждой. 12.02.1997 Кажется, мы обе тихо трескаемся изнутри. Я слышу, как в ней живёт усталость. Не бурная, не громкая — такая, что разливается по ней медленно, как чай в кружке с трещиной. Мы едем в метро, молчим. Люди вокруг, как фон. Питер дует с улиц внутрь вагонов, и я чувствую, как будто мы теряем себя в этом городе. Или наоборот — побратались с ним слишком сильно. Сняли квартиру на три дня на Петроградке. Приятный потолок, скрипучий пол, всё как всегда. Динка собиралась варить борщ. Потом сдалась и просто сварила гречки. Вечером сказала: — А может, всё это и есть наша настоящая жизнь? Всё время как будто временно, но на самом деле — уже навсегда. Я только пожала плечами. Навсегда с тобой — даже временность становится смыслом. 14.03.1997 Вчера с концерта шли пешком. Пять километров под моросящим дождём. Динка по дороге купила ромашки. — Никто не дарит мне цветы, кроме тебя, — сказала. — Вот, подарю сама. Я засмеялась. А внутри что-то скрутилось. Мы, похоже, давно не говорим друг другу важных вещей. Только песни, строчки, полуулыбки. А внутри у меня и крик, и тишина одновременно. Иногда я смотрю на неё — лохматую, упрямую, с чистой душой — и думаю: Я бы хотела выдохнуть тебя из себя. Но ты — как дождь. Уже в лёгких. А потом мы снова смеёмся. И идём дальше. —.03.1997 Сегодня проснулась и увидела, как она спит. Лицо в подушку, волосы растрёпаны, спина голая. Холодный воздух в комнате, простыня сбилась, окно чуть приоткрыто. Я подошла, укрыла её и на секунду подумала: а вдруг вот он — наш единственный мир? Питер. Одна комната. Одна подушка. Один вдох на двоих. Потом она проснулась, буркнула: — Ты будишь меня каждый раз, как смерть. И мы засмеялись. Мы часто смеёмся, чтобы не плакать. Я считаю это любовью. Самой чистой. —.03.1997 Она стала писать всё реже. А я — всё чаще перечитываю её старые строки. «Поцелуй меня в сердце. Как никто никогда. Сможешь?» Я до сих пор не знаю, смогла ли. Но я пробовала. Каждый день — заново. Словами, заботой, тишиной, терпением. Может, я поцеловала не сердце, а только его тень. Может, я просто не умею по-настоящему. Но если бы она опять спросила — я бы снова сказала: да, попробую. Хоть с нуля. Хоть из пепла. Хоть среди чужих стен и временных домов.