Скудно

—.03.1994 Иногда я думаю, что мы родились не в то время. Что, будь на дворе 1968-й, мы бы сейчас сидели на крыше старого панельного дома, жгли свечи в пивных банках и спорили о Битлз и войне. А может, наоборот — всё идеально. Где ещё можно вот так: одна гитара, две глупые головы, одна любовь к тому, что разрывает душу и лечит сердце одновременно. Живём в общежитии, как две чёрточки в тетради судьбы. Я у стенки, она — то ли на краю, то ли вообще не спит. Мы делим матрас, как мир делит небо. Нам хватает и узкого пространства — лишь бы не мешали мыслить. У нас одна кружка на двоих. Мы варим лапшу и цитируем Цветаеву. Она пишет песни, как будто дышит. А я просто рядом. Как зритель на генеральной репетиции чего-то великого. Временами мне кажется, что в ней живёт ветер. И я держусь за край её куртки, как за спасение. А потом думаю: может, я — тоже ветер. Только другой, беззвучный. Мы ведь оба чужие в этом странном городе, и только вместе становимся собой. Эта жизнь не простая, но она живая. Я бы не променяла её ни на что. —.03.1994 Иногда я просыпаюсь раньше неё. Смотрю, как её нос чуть трясётся от холода, и думаю, как странно устроен человек. Нам так легко быть вместе под одним пледом, но так трудно говорить простое «не уходи». Мы мечтаем о сцене и смеёмся над своими страхами. Она боится одиночества, я — забвения. Хотя на деле оба боимся одного: что вот этот момент пройдёт, растворится, и мы его не удержим. Я читаю «Норвежский лес». И понимаю, что Мураками был прав: иногда самые близкие люди — те, кто проходит мимо, как тень на стене, и остаётся внутри навсегда. Мы ещё не знаем, кто кем станет. Но я уже уверена — я буду её главной тенью. Мы с ней как два голоса в одной строчке — разные, но в унисон. Порой она бежит быстрее, ломает, кричит. А я — будто пишу за ней стенограмму, чтобы никто не забыл, что это было. Всё, что у нас есть — это ночь, гитара и запах дешёвого кофе. Но если это и есть счастье, я не стану его переиначивать. —.06.1998 С Лосевой пришла дисциплина. Она — как метла в шкафу с бабочками. Строгая, прямолинейная, но, чёрт побери, без неё бы всё давно рассыпалось. Я всё чаще думаю о ней, как о человеке, который держит нас за шкирку, чтобы мы не соскользнули в хаос. Светлана Игоревна — как вторая мама, только с графиком и меньшим чувством жалости к нам, детишкам.  Она умеет молчать так, что стыдно. И именно она — причина, почему мы не ночуем теперь в курилках и не кормим тараканов в общажной кухне. А всё равно — тоска. Я скучаю по той древней лампе над кроватью, по влажному звуку её родных стонов, по нашему матрасу, тоньше клеёнки, по этим нищим чаепитиям под стихи Цветаевой. Сейчас у нас поезда, свет, разогрев, гастроли. Но мне всё чаще хочется сказать: «а можно назад? В наш хламовник под лестницей, где пахло мандаринами и несбыточностью?». Тогда мы были голодные, но счастливые. 20.08.1998 Диана заснула в наушниках. Я знаю, что она слушает старые записи. Те самые, где мы ещё не знали, как правильно записываться на магнитофон. Те записи, где голос дрожит, а каждая вторая строчка — не в такт, но — в самое сердце. Я смотрю, как она лежит, и понимаю, что с годами она не стала тише. Просто в её огне теперь меньше золы. Больше ветра. Лосева опять устроила нам график до комы. «Вы не дети, вы коллектив», — сказала. А мы, кажется, в душе так и остались теми детьми: она — взрыв, я — антенна. Говорят, нельзя жить прошлым. Но я, как дура, храню в кармане мятый бычок с 96-го. Мы тогда курили эту сигарету на крыше, говорили, что будем великими, а потом поцеловались так, будто небо разошлось. 05.05.1998 У нас с Дианой — теперь две кровати в гостинице, два разных чемодана и два разных желания в музыке, но всё ещё одна биография. Я всё чаще замечаю, как её глаза вспыхивают при воспоминании. Когда кто-то в разговоре невзначай скажет «общежитие», или «струны порвались» — она на секунду оживает. Лосева нас вытянула. Как бы я ни хорохорилась — без неё мы бы так и остались в хламовнике, с гитарой, залитыми чаем текстами. Теперь у нас еда в гримерке, а не хлеб «в долг». Но что-то потерялось. Всё больше хочется спеть не для стадиона, а для одной. Для той, с которой мы ели батон с водой, смеялись, когда порвалась последняя струна, и которая тихо сказала однажды: «А ведь если мы станем известными — всё закончится». Смешно, да? Мы стали. И в чём-то — закончилось. Но не всё.  —.06.1996 Четвёртая слева Ты снова читаешь стихи в полночь — Кому-то, кто спрятался в голове.  А я всё считаю, сколько шагов От стола — к твоей щеке.  Мне бы не думать. Мне бы забыть.  Но ты пахнешь гречкой, кофе и дымом. И всё, что звучит в тебе — Небу признание. Небу страницы.  Ты держишь стакан — как будто мечту. И смотришь сквозь чай на плохую погоду. «Ты тут?» — шепчешь. Я шепчу: «Там, где четвёртая слева — моя свобода». 20.06.1996 Иногда мне кажется, что эта комната на четвёртом этаже — центр вселенной. Обшарпанная, с облупившимися стенами, где даже шкафы не закрываются, а кровать одна на двоих. Динка всё время кладёт ноги на меня, будто я её подушка. А сама ворочается, храпит чуть-чуть, как зверёныш, и говорит сквозь сон: — Свет, ну прижмись… ты как батарея. И я прижимаюсь. Конечно. Я бы в неё вжалась, как кожа в кожу, как стихи в музыку. Ночью мы иногда не спим. Обе. Говорим, шепчем, а потом сводим к крику. Скрипим этой ужасной кроватью на зло соседям. Однажды она мне: — Хочешь, я тебя укушу? И укусила. За плечо. След прошёл через два дня. А память — до сих пор саднит легким счастьем.  22.06.1996 Сегодня мы сбежали с репетиции. Было слишком жарко, и Динка предложила поехать на Финский залив. Мы сели в электричку, как дети. У нас было по две сигаретки и банка пиво. Пели на перроне «Я хочу поскорее…». Смотрели, как заход солнца уходит в воду. Она понеслась в залив в белье, а я стояла и орала: — Ты с ума сошла, простудишь всё, что осталось! А она махала руками, будто чайка. Вечером мы вернулись мокрые, босые, смеясь как психи. Я смотрела на неё в темноте комнаты и думала: Господи, если ты есть — пусть она останется со мной навсегда. Даже если будет ломать, жечь, метаться. Я выдержу. Только бы рядом. Иногда мне страшно, как сильно я её хочу. Не телом — нет. Целиком. Эту взрывную душу, этот смех, эту веру, что всё возможно. 23.06.1996 Записывали песню прямо и просто. На магнитофон, на микрофончик, которые ловит от силы половину записи. У нас нет крутых штук доя записи — магнитофон спасает. Записала гитару, она вокал. Потом наоборот. Вдруг она замолчала и уставилась в стену. — Свет… — сказала. — А ты не боишься, что мы выгорим? — Мы уже горим, Дин, — ответила я. Я люблю в ней это. Огонь без страха. Но иногда мне хочется просто тишины. Чтоб лечь рядом и знать: она никуда не побежит. Ни на концерт, ни в жизнь, ни в другое сердце. Хочу на одну ночь. Просто быть её домом. Она заснула, свернувшись у меня на коленях, а я курила, не шевелясь, боясь разбудить. Иногда я хочу с ней быть жестокой. Разбудить, поцеловать до красных отметин, сказать: ты моя. Но вместо этого глажу по волосам. Как же это странно — хотеть человека так сильно и при этом бояться потерять при одном неверном слове. Она такая быстрая, будто всё время бежит от чего-то. А я — хочу стать тем, куда она однажды придёт и не побежит дальше. Просто свалиться на кровать и снова даст не представлять, а действовать. Может быть, я не про нежность. Может быть, я про жадность. Я не хочу делить её с этим миром. Пусть он заберёт всё — но не её дыхание, не её «Свет, ну скажи, я хорошо выгляжу?» когда она выглядит красивее всех. Пусть у меня останется только это. Эта вера, эта страсть, эта наша одна на двоих комната в пыльном Питере. 05.04.1996 Диана сегодня, стоя босая на полу и жуя яблоко, сказала: — Это артхаус, Свет. Мы живём в артхаусе. Я засмеялась. Конечно, артхаус. Кровать, вечно сползающая к стене, скрипучий пол, чайник с характером (он включается только с третьего раза), и мы — две дуры с гитарами и идеями, которые нас самих иногда пугают. Но я люблю эту комнату. Люблю, как за день до концерта мы с ней валяемся в темноте, слушаем «Бастилию» и гадаем, хватит ли денег на хлеб и сыр. Люблю, как она вытягивает ногу на мою сторону кровати и говорит, что «границы — это для таможни, не для нас». Люблю, как пахнет эта комната — старым деревом, нашими волосами и мятой из пакетика. Я, кажется, впервые чувствую себя в своём месте. Неуютно, шумно, тесно — зато честно. Это наш артхаус. Слишком живой, чтобы быть кино. 18.06.1996 Проснулась от того, что Диана учит какой-то стих из книжки, шепчет его себе под нос, сидя у окна на подоконнике. Волосы спутаны, голос хриплый, а вид — будто она сейчас соберётся в дорогу без меня и не обернётся. Я лежала, смотрела на неё и думала: Боже, в этой тесноте и неуютности столько правды. Она вечно рвётся — на сцену, к словам, к людям. А я — хочу, чтобы иногда оставалась. Просто рядом. Общежитие пахнет кашей из соседской комнаты, и кто-то орёт в коридоре, что украли его кружку. А у нас — утро. Наше, артхаусное (до сих пор смешит это слово. Особенно из уст Диньки). И я уже знаю: когда-нибудь, в другой квартире, с другой мебелью и привычками, я буду вспоминать эти дни как самое настоящее. Как свободу, сжатую в 9 метрах квадратных.