Глава 3.

Понедельничное утро было тихим и липким от жары — асфальт уже раскалился, воздух стоял неподвижно, и редкие машины лениво гудели вдоль улиц. Аида шла рядом с мамой, одетая в светлое льняное платье и с аккуратно заплетённой косой. За выходные ей казалось, что мир будто бы немного сдвинулся: ссора с братом, неприятный инцидент у магазина, подвал с пацанами — всё это отступило на второй план, будто кто-то накрыл суету мокрым полотенцем. Музыкальная школа встретила их запахом старого лака, нотной бумаги и прохлады. На входе мама распахнула тяжелую дверь, придержала Аиде, и они прошли по коридору, выкрашенному в бледно-зелёный. — Ну, вот и пришли, — улыбнулась Деляра, поправляя на плече сумку. — Не бойся, всё пройдёт хорошо. Лариса Аркадьевна — моя старая подруга. Вместе в хоре когда-то пели. Они вошли в светлый класс, где стояло старое, но ухоженное пианино. У окна стояла женщина лет сорока с тёплыми глазами и сдержанной улыбкой. Волосы её были собраны в пучок, на носу — очки в тонкой оправе. — Лара! — воскликнула мама. — Как же ты не изменилась совсем! — Делярочка, дорогая! — ответила женщина, обняв её. — Сколько лет прошло… И это у нас, значит, Аида? Аида кивнула, скромно улыбнувшись. — Здравствуй, Аидочка. Мне мама твоя про тебя столько рассказывала. Садись, устроимся сейчас. Мама задержалась ещё на пару минут, обсудила с Ларисой, какие у Аиды навыки, рассказала, что бабушка ещё в Москве учила её на фортепиано, а та всё на слух играла. — Ну что, Аида, начнём с простого. Хочешь, сыграй что помнишь. Что любишь. Аида села за пианино. Пальцы нащупали клавиши, немного неуверенно, но уже через минуту зазвучала знакомая мелодия — лёгкий вальсик, чуть неровно, но с душой. Лариса Аркадьевна слушала внимательно, мягко кивая в такт, а потом поднялась со стула. — У тебя очень хорошее чувство. И руки правильные. Надо бы тебе возвращаться к занятиям — не пропадать же дару, как мама твоя говорит. Аида кивнула, даже немного разулыбалась. — Ладно, тогда договоримся. Будешь приходить по понедельникам и пятницам. И через две недели у нас будет вечер — играешь хоть одну пьесу? Для души. Мама подошла к Аиде, обняла её за плечи. — Молодец, дочка. Я знала, что тебе понравится. Лариса — она строгая, но хорошая. А ты ведь у нас — не только красавица, но и талантливая. Аида чуть покраснела и кивнула. На выходе мама ещё раз тепло поблагодарила подругу, обменялись парой сплетен, и они с Аидой вышли на улицу. Жара встречала с прежней тяжестью. Но внутри у Аиды было светло. Впервые за долгое время — светло. Они уже почти ушли, когда заметили на ступеньках, подперев подбородок рукой, Айгуль — в юбке, с аккуратно уложенными волосами и нотной тетрадью на коленях. Она что-то читала, покачивая ногой, погружённая в себя. Аида первой заметила её и махнула: — Привет! Айгуль подняла глаза, расплылась в улыбке и вскочила. — О, Аида! Как здорово, что ты пришла! Как урок? — Нормально, — кивнула Аида. — Преподавательница мамина подруга. Добрая вроде. Сказали, что я теперь буду по понедельникам и пятницам приходить. — Вот и отлично. А я вот сижу, жду, пока наш зал освободится. У нас репетиция на сцене, а там какая-то комиссия проверяет. Мама подошла к ним, вежливо улыбнулась: — Ты, наверное, Айгуль? Аида про тебя рассказывала. Я — мама. Деляра. Айгуль сразу распрямилась и кивнула вежливо: — Очень приятно, тётя Деляра. — Нам тоже приятно, милая. Может, как-нибудь после репетиции к нам заглянешь? У нас чай всегда есть и вкусности. Айгуль смущённо улыбнулась: — Спасибо, но сегодня я сразу домой после. Устану точно. — Ну, ты не стесняйся. Заходи, когда будет настроение. Мы на третьем этаже, прямо возле арки. Аида покажет. — Обязательно, — кивнула Айгуль. — Спасибо большое. Они с Аидой переглянулись, и было в этом взгляде что-то тёплое, как начало дружбы. Аида лениво листала журнал — в нём были фотографии девушек в легких платьях, с идеальными прическами, серьёзными лицами и тонкими руками, будто нарисованными. Она задержалась взглядом на одной — вот в Москве такие просто ходят по улицам, как с обложки, подумала Аида. Там — бутики на каждом шагу, витрины, как кино. А тут… тут даже если у тебя есть деньги, ты всё равно в трикотажном аду. На кухне пахло свежим тестом. Мама перед уходом приготовила вкусный пирог, а потом ушла к соседке с баранками, обещав, что ненадолго. Аида осталась одна. В квартире было тепло и спокойно — редкий момент в её новой жизни. Раздался звонок в дверь. Резкий, короткий. Аида вздрогнула. — Кто там? — крикнула она, подходя ближе к двери. Замок был старый, массивный, глазок мутноватый. Она подошла на цыпочках, чтобы заглянуть в него. — Открывай, — сказал один из голосов за дверью. Голос был не знакомый, но показался до боли узнаваемым. — Ты чё, не помнишь нас? — добавил второй, с хрипотцой. — Красавица, открывай, поговорим. Не бойся. Сердце Аиды ушло в пятки. Она сразу узнала их. Эти — те самые. Те, что хватали у магазина. Что спрашивали за Кащея. И братьев. Она отпрянула от двери, как от огня. Внутри все похолодело. Как они узнали, где она живет? — Уходите, — сказала она громко, срываясь на визг. — Я сейчас милицию вызову! Тишина. Потом — сдавленный смешок. — Не ори, не надо. Просто побазарить пришли. Без кипиша. Нам с тобой разговаривать надо. Серьёзно. — Ты же взрослая девка. Поговорим — и уйдём. Она медленно пятится назад, дышит неровно. В горле першит. Что делать? Мамы нет. Марата — тоже. Звонить кому-то? В милицию? Или к соседям стучаться? Тук-тук. Тук. Кто-то из них медленно постучал в дверь костяшками пальцев. — Аида, — впервые назвали её по имени. Она похолодела. — Открой. Мы всё знаем. За дверью — тишина. Глухая, липкая. Аида стояла босиком в коридоре, в одной тонкой домашней майке и шортах, сердце бухало так, что казалось, услышат. Журнал в руке дрожал. Она не дышала. И тут: — Ты, блядь, там охуела, что ли?! — раздалось резко и зло. Голос был злой, глухой, но сдержанный — так говорят, чтоб соседи не вылезли. — Слышь, сука, мы с тобой по-хорошему базарим, а ты чё творишь, а?! — второй голос, сиплый, уже ближе к самой двери. — Открывай, ебать. Или мы тебя так достанем, что мало не покажется. Аида дернулась. Заплакала. По-настоящему, по-детски. Всхлипнула. Один раз. Второй. Глотала слёзы, но не могла остановить. — Во, завыла, нахуй. Нюни распустила, пиздец, — сказал кто-то и хохотнул. — Заткнись, дебил, — отрезал первый, — ей не шутки тут, у неё ж мать где-то шляется, если вылезет — чё, ебашить будем, или чё? — Аида, слышь… — уже вкрадчиво, почти нежно, мерзко. — Открой. Мы тебя тронем, что ли? Нам поговорить надо, по-братски. А ты как крыса — хвать, и съебалась. Некрасиво. Мы же без кипиша. А хочешь с кипишем — будет с кипишем. Твой выбор. Аида тихо осела у двери, на корточки, прижавшись лбом к коленям. Дрожа. Плечи вздрагивали. Она не визжала — только рыдала, судорожно, отчаянно. — Слышь, Валёк, она там плачет, нахуй, — с хохотом сказал кто-то. — Да не смешно, блядь, — зло выдохнул тот, кого звали Валёк. — Мы сюда не детей пугать пришли. Мы базар решили на месте. Про Адидасов вопрос был. Про Кащея. И сука должна была выслушать. А она чё? Съебала, как последняя крыса. — Ты, блядь, слышь, ты подумай башкой, с кем живёшь. Кто у тебя братья. За базар свой кто будет держать? Ты? Или они? А? Аида, мать твою, — голос у двери стал ещё злее, стук по дереву — тяжёлый, глухой, как удар кулаком в челюсть. — Сейчас, нахуй, дверь вынесем, и посмотрим, как ты заговоришь, сучка. Не сегодня, так завтра. Ты ж не в бункере живёшь. — А чё, может и открыть, чё ты, блядь, стесняешься? Мы культурно. Базар по понятиям. Твоя семья — тема мутная. Разберёмся, нахуй. Аида закрыла уши руками, слёзы градом катились по лицу. В груди — холод, в горле — ком. Но вдруг… Номер. Она вспомнила. Марат оставил его. Сказал как-то, чтоб если чё — звони туда. В подвал. Аида вскочила, руки тряслись, как у алкоголика. Подошла к тумбочке у телефона, сдёрнула записку с номером — кривые цифры, почти стерлись. Набрала. С гудками. Отошла вглубь квартиры, чтоб они за дверью не услышали. Руки ледяные, пальцы сбивались на диске. Пошёл гудок. Второй. Третий. И тут — ответили. — Алё, — глухо, лениво. — Э-э… это… это… это Аида… Позовите, п-пожалуйста… Марата… — выдавила она, почти шепча, но голос дрожал, как струна. — Он занят, чё тебе надо? — голос Валеры, грубый, уверенный. — Пожалуйста… я… п-позовите его… ну пожалуйста… — в голосе Аиды хлынули слёзы, она чуть не уронила трубку. — Они… они опять здесь… у моей двери… они меня тогда у магазина схватили… и сейчас… они… пытаются открыть дверь! — всхлипнула. За дверью кто-то начал дёргать замок. Щёлчок. Щёлк. Скрип. — Чё, блядь, заклинило?! — раздался злой голос снаружи. — Да ща выбьём нахуй! — Марат, пожалуйста, я прошу… они дверь крутят… мама может вернуться… они её тронут, они… пожалуйста… — голос сломался. Слёзы, сопли, страх — всё смешалось. Тридцать секунд. Глухая тишина в трубке. Аида смотрела на телефон, как будто могла взглядом ускорить время. Каждая секунда — как минута. — Алё. Голос Марата. Резкий, взволнованный. — Чё за хуйня?! Кто, блядь, там?! — Марат, п-пожалуйста… они опять пришли… под дверью… те же… я не знаю кто… они… орут… замок… мама у соседки… я не знаю, они, может, и к ней полезут… — она захлёбывалась. Щелчок. Он кинул трубку. — Алё?! Алё! Марат! — Аида вскрикнула в тишину. Попробовала набрать снова — занято. Потом — тишина. Ещё — никто не берёт. Аида подошла к двери. Сердце долбило в горло. Сзади — пустая квартира. Тишина. Только телевизор шипит в комнате. Она прижалась ухом. — Ты чё, мышь, совсем тупая? Открывай, пока тебя за шкирку не вытащили, блядь. Мы знаем, ты тут. Мы базарить будем, по делу. Про Адидасов. Про Кащея. Ты ж, вроде, не лохушка. Давай, по понятиям. — Я… я не знаю… — прошептала она, почти не слышно. — Знаешь ты, знаешь. Сестричка, не дури. Мы ж не просто так пришли. Ты крысишь — мы напрягаемся. Так не делается. Ты же не хочешь, чтоб потом хуже было? Она вжалась в стену. Хотела быть крошечной. Невидимой. И в голове одна мысль: где Марат?! Дверь дрожала. Замок скрипел, как больной зуб. Снаружи продолжали гнуть своё: — Ты, блядь, пойми, мы ж нормально. По-хорошему. Открой — побазарим, и разбежались. А не откроешь — хуёво будет, слышь. Это тебе не Москва, тут всё просто. — Твоя семья чё-то мутит. Ты в центре, хочешь не хочешь. Так что либо сама пойдёшь, либо тебя, нахуй, вытащим. Аида стояла в коридоре, босиком, слёзы уже пересохли. В животе будто ком из льда. Но дрожь ушла. Осталась злость. Слепая. Глухая. — Ничего я не знаю. Никаких дел ваших не знаю, и знать не хочу! — крикнула она. Голос сорвался. Тишина. Зловещая, глухая. И вдруг — щёлк! Замок. Вздох металла. Щелчок второй. И дверь медленно поехала внутрь. Аида отпрянула, как от пули. Огромный мужчина зашёл первым. В светлом пыльнике, с ухмылкой. За ним — высокий, и ещё двое. Один с надетой кепкой, другой с распухшим носом и шрамом на щеке. Пятый остался в подъезде — на шухере. — Ну чё, красавица. Звала нас — вот и мы. Дверь, блядь, не закрылась, а? Сломалась, видать. Ну ничё. — Огромный подошёл ближе. — Не трогайте меня! — закричала Аида, отступая к тумбочке. — Да ты шо, голос поднимаешь? С нами? — Высокий шагнул вперёд. — Тебя, блять, никто трогать не собирался. Пока. Но ты чё-то сильно гонишь, пизда. Один из них схватил её за руку, резко, со злостью. Другой — за плечо. Она дёрнулась, попыталась вырваться, но силы не равны. Они втащили её в центр коридора, толкнули к стене. — Слышь, Адидасиха, рот свой закрой. Ты щас присядешь и побазаришь. По-пацански. Иначе мы тебе щас тут устроим. Чё за дела у твоих старших? Почему на Кащея зуб? Кто чё мутит? Откуда долги? — Я не знаю! — закричала она. — Я вообще ничего не знаю отстаньте от меня! — Ха, слышь, она «отстаньте» сказала! Ты посмотри, какая дерзкая сука! — засмеялся один. — Дерзкая — это хорошо. Только вот у дерзких сестёр потом слёзы, похороны и могилы. Ты же не хочешь, чтоб мы к мамке твоей зашли? На этаж выше, да? Баранки ж она понесла, вкусные, наверное… Аида зажмурилась. Кто-то схватил её за локти и поволок в комнату. Она споткнулась, чуть не упала, но её грубо усадили на диван. Один придавил колени — крепко, с натугой, так что она едва могла шевельнуться. Второй встал за спиной, сжал плечи, больно, как будто хотел вдавить в обивку. — Так, давай по-нормальному, — прошипел тот, что за спиной. — Кто за Адидасами стоит? Где Кащей? Куда с деньгами съебались? — Я не знаю… — прошептала Аида, едва выговаривая слова. — Я… Вова… Вова в Афгане. Его давно нет. Он на войне. — А Марат? Где он мутит? С кем? — Я… не знаю… я только приехала… — Да врёт она всё! — резко сказал третий, тот, что обшаривал шкафы в коридоре. — Эти с Москвы такие. Думают, если губы накрасили и кожанку надели — им всё с рук. — Слышь, — сказал огромный, глядя в глаза, присаживаясь на корточки перед ней. — Мы ж по-хорошему сначала, а? — Я ничего не знаю… правда… Он молча вытащил из кармана складной нож. Щёлкнул. Лезвие блеснуло в полумраке. — Может, память вернётся? И без замаха, как будто буднично, провёл лезвием по её предплечью. Не глубоко — но достаточно, чтобы кожа разошлась и кровь тонкой полоской выступила наружу. Аида взвизгнула, дёрнулась, но её держали мёртво. — Кто, сука, крышует Адидасов? — Я… я не знаю… не знаю!.. — всхлипнула она, захлёбываясь от страха и боли. Слёзы опять хлынули, срывались с подбородка на майку. — Может, сейчас позвонить матери, а? Пусть послушает, как ты тут говоришь, как орёшь. Может, ей тоже нож покажем?.. — Не надо… не надо… — Аида захлебнулась, дрожа. — Пожалуйста… я не знаю… я правда не знаю… Они переглянулись. Огромный встал, отряхивая ладони. Второй убрал нож, третий злобно пнул по ножке стола. — Всё, валим. Эта тёлка ничего не скажет. Её, походу, реально в тени держат. Пусть передаст своим, что время вышло. Аист, не оставь ничего. Аида слышала, как они уходят. Дверь захлопнулась. Пустота. Она осталась на диване, с дрожащими руками и каплями крови на коже. Мир трещал по швам. Хлопнула дверь — не так, как до этого, не хищно-тихо, а с разлётом, по-хозяйски. Звонко. В прихожей прогремели шаги, тяжелые, решительные. Аида едва успела поднять голову — сердце всё ещё бухало в груди, горло сжато от слёз и боли. — Аида?! — голос Марата, резкий, испуганный. В комнату влетел он — в порванной футболке, лицо перекошено от ярости, глаза бешеные. За ним — Валера, холодный и сосредоточенный, в серой олимпийке. Следом — Вахит, тот самый Зима, спокоен, как хищник перед прыжком. С ними же был Ералаш, сутулый парень с вечно прищуренными глазами, и двое других: Король и Мишган. — Кто? — выдохнул Валера, глядя на девочку, на кровь, на дрожащие руки. — Кто это сделал? Аида посмотрела на него, открыла рот, но горло сжалось, только всхлип вышел. Марат кинулся к ней, сел на колени перед диваном, взял за руки. — Сестру мою, блядь! — заорал он. — Вы это видели?! Её режут, сука, прямо дома! В хате, блядь, в хате! Вы чё, нахуй! — Кто был? — уже спокойно, но с жуткой тенью в голосе спросил Вахит. — Морды вспомни. — Их четверо было… трое, не помню…потом один нож достал… они спрашивали за вас… за Адидасов и Кащея… — Аида проговорила это прерывисто, захлёбываясь. — Короче, — кинул Валера. — Времени мало. Они охуели. Вошли в дом — это уже не базар. Это линия, которую не переходят. Это уже про смерть. — Мы найдём их, — сказал Вахит глухо.— Ты только скажи — кто именно. — Я не знаю имён… один был огромный, широким, в светлом пыльнике. Другой высокий. Кого-то назвали «Аист». Король шагнул вперёд, переглянулся с Мишганом. — Эти с базы у рынка. Шныри Серёги Горелого. Долги Вовы, я уверен. Марат побледнел, но не отвёл взгляда. — За Вову я сам всё разрулю. Но с этих — счёт по полной. — Мы им передадим, — сказал Вахит. — С огоньком. Аида смотрела на брата, который вдруг стал казаться старше, опаснее. Как будто теперь между ними выросла стена. Война, которую он принёс к ней домой. В комнате стояла натянутая тишина. Даже Марат не кричал больше. Только дыхание Аиды — сбивчивое, прерывистое, сдавленное, будто она всё ещё не верила, что это кончилось. Или что началось. — На, держи, — Вахит поставил на стол чёрную военную аптечку, достал перекись, бинты, ватку. — Щас будет щипать. Потерпи. Сутулый — парнишка с тонкими пальцами и лицом фельдшера в отставке — присел рядом, осторожно взял Аиду за руку. — Щас всё чики-брики будет, Аида. Главное — не дёргайся, да? Аида кивнула. Губы её дрожали, глаза всё ещё блестели от слёз. Он промыл рану, наложил повязку — работал уверенно, быстро. Аида лишь пару раз всхлипнула. — Где мать? — резко спросил Марат, оборачиваясь к Аиде. — У… у тёти Зухры. Ещё наверху, — тихо ответила она, глядя в пол. — Так. Турбо, — Марат выдохнул, будто проглатывая гнев. — Чё делаем? Валера не торопился. Сидел на подоконнике, закурил. — Значит так. Зима — завтра на рынок. Король знает, кто эти. Их найти — раз. Кто дал отмашку — два. Эти — пусть живыми попадут, но с пониманием, что за такое не извиняются, за такое — кровью. — Прямо в натуре базу прижмём? — уточнил Мишган с усмешкой. — Прижмём. И плотно, — отрезал Валера. Ералаш в это время подсел к Аиде, пониже, чтоб не давить. — Ты не переживай, ладно? Это всё закончится. Никто к тебе больше не подойдёт. Аида приподняла глаза — взгляд в нём был настоящий, без понтов. Она кивнула. — Мне просто страшно. — Понимаю, — Ералаш пожал плечами. — Но теперь они не сунутся. Мы рядом. — Король! — окликнул Валера. — За замком метнись. Новый, крепкий. И чтоб сразу поставить. — Понял, — откликнулся Король и вышел с тем самым напором, как будто вышел не за замком, а за чужой судьбой. Вахит всё это время молча сидел в кресле. Только однажды поднял взгляд и сказал: — Мы не забудем. Они охуели в край. Такому месту — с ножом? Это не простят. Слова повисли в воздухе, как дым. Дверь хлопнула — лёгкий, знакомый звук маминых шагов по лестничной клетке. Потом щелчок ключа в замке, который уже был сломан и не поддавался. Снаружи — царапанье, неуверенный толчок. Марат быстро шагнул к двери, открыл её. — О, ты чего… — начала мама, но осеклась, увидев в прихожей сразу пятерых парней. В комнате пахло табаком, аптечкой и напряжением. Она инстинктивно прижала к груди бумажный пакет с гостинцами, которые несла от соседки. — Мам, тут… — Марат замялся, кинул взгляд на Аиду, потом — на Валеру. — Бандюки, — спокойно сказал Валера. — На хату напали. Вломились. Хотели бабки, золото. Всё перевернули. — Чего?.. — глаза мамы округлились, она шагнула в комнату и остановилась, когда увидела, как Сутулый убирает окровавленный бинт в пакет. — Аида… — прошептала она. — Доченька моя… Аида уже почти не плакала, только лицо было серым, губы сухими. Она посмотрела на брата. Марат молча смотрел на неё. «Не говори» — читалось в его взгляде, сжавшемся кулаке и неровном дыхании. — Мам… всё нормально, — тихо сказала Аида. — Уже всё хорошо. Мама подлетела к ней, присела, прижала к себе голову дочки. — Лучше бы они всё вынесли, хоть посуду, хоть хрусталь, хоть пальто моё. Но не тебя, родная… Господи, за что… — Мы разберёмся, тёт Деляра, — спокойно сказал Валера, подходя ближе. — Вы не переживайте. В дверь уже новый замок ставим. Всё будет под контролем. — Какой контроль… У меня дочь дома! — мама сжала Аиду сильнее, гладя по волосам. — Я же только отошла. Только на полчаса. А если бы я была тут?.. Марат отвернулся к окну. Он сжал челюсть так, что скулы белели. Аида смотрела на мать. Ей хотелось рассказать всё, кричать, но всё сжималось внутри. Слова, как шрапнель, застряли в горле. В доме стало тревожно тихо.

***

Мама увела Аиду в комнату, прижимая её к себе, как будто хотела заслонить от мира всем своим хрупким телом. Дверь тихо прикрылась. В зале остались только они — пацаны, которым теперь нельзя было тянуть. Время пошло. Валера стоял у стола, чуть привалившись плечом к стене. Курить уже не хотелось, хотя обычно в такие моменты рука сама тянулась за сигаретой. Просто слушал. В голове уже складывалась схема. — Стрелку надо забить, — первым вслух сказал Марат. Голос был ровный, но взгляд — холодный, ледяной. — Они не просто наехали. Они в дом залезли. Тут нельзя больше молчать. Зима молча кивнул. Он сидел на табуретке, руки сцеплены между колен, взгляд тёмный, сосредоточенный. Он знал цену этим играм — и цену ошибкам в них. — Надо сегодня, — добавил Марат. — Пока не расползлось. Пока они не почувствовали, что им можно. — И где? — бросил Ералаш, присев на подоконник. — Где будем ловить? — У ДК. — Валера оттолкнулся от стены и выпрямился. — Они туда часто чешут. Сами же говорили, что на этой неделе гуляют с кем-то из мелких. Там и прихватим. В этот момент Король вернулся, неся коробку с замком. — Вот. — Он поставил на стол и полез за отвёрткой. — Сейчас прикручу. — Давай быстрее, — сказал Вахит. — Не дай Бог, мать из комнаты выйдет и увидит, как дверь до конца развалена. Король молча кивнул и встал на колени у входа. Металлический звон отвёртки, щёлканье деталей — почти единственный звук в комнате. — А если они с подмогой будут? — спросил Сутулый, стоявший у окна и глядящий вниз, во двор. — Слышал, за ними кто-то стоит. — Посмотрим, кто стоит, — буркнул Валера. — Кащей уехал — они решили, что можно гадить. Но если сейчас не поставить точку — завтра к другим вломятся. Или ещё хуже — к её матери. Все помолчали. Валера поймал взгляд Марата — тяжёлый, взрослый. Он был на грани — злость, вина, страх. Всё намешалось. Но в нём уже горел огонь. — Сегодня вечером. У ДК, — сказал Валера. — По двое, с подхода. Без лишнего шума. На разговор. Но если надо будет — без тормозов. — Без тормозов, — повторил Марат, почти шепотом. — Аида пусть дома. Под присмотром. Король щёлкнул замком, проверил — защёлкнулся. — Готово. Теперь только ключей не теряйте. Валера взял коробку от замка, сжал в руках. Сегодня — значит сегодня. ДК стоял чёрной громадой, окна как слепые глаза, пустой и холодный. Только фонари на площадке перед входом отбрасывали жёлтые пятна света, в которых клубился сигаретный дым и крутился редкий мусор. Валера стоял у края здания, полвзгляда на вход, полвзгляда — в сторону, где за кустами прятался Сутулый. Марат — рядом, в капюшоне, в руке сигарета, но он её не курил, просто держал. Сегодня можно было. Рядом по дворам рассосались Зима, Ералаш и Мишган. Все — на своих. Ещё группа была за домом, если что прибежит. — Идут, — глухо сказал Марат. Трое. Валера сразу узнал одного — он видел его раньше. Второго тоже видел мельком, может, в подвале на чужих разборках. Третий — новенький. Но не из их. Не местный. Идут, как хозяева, с тем выражением на лице, от которого сразу хочется врезать. — По два шага в свет. Без понтов, — сказал Валера тихо. Они с Маратом двинулись вперёд. — Турбо, — сказал первый. — Адидас. Ну чё вы нас вызывали? Чё, сестричка пожаловалась? Драму устроила? — Ты, гнида, — начал Марат, но Валера его остановил ладонью. — Мы тебе не на шоу пришли. Вы к бабе в хату ломанулись. С ножом. На малолетку. Это чё вообще за движения? Тот чуть усмехнулся: — Она ж не просто баба. Это ж Адидасова. У нас к ним вопросы. — Не к ней. — Валера шагнул ближе. — Ты чё, совсем, пёс? Ты думаешь, Кащей бы тебя за такую самодеятельность погладил? — Кащей в Москве, — буркнул второй. — Пока его нет, мы смотрим, чтоб порядок был. — Ты порядок видел, когда на малолетку накинулся, уебище? — Марат сорвался, сделал шаг, но Валера опять выставил руку. — Спокойно, — бросил он. — Сейчас не это. Сейчас решаем, как будем жить дальше. Либо вы отдаёте нам того, кто в хату залез. Прямо сейчас. И ещё один косяк с вас — по понятию. Или… Он не договорил. Из темноты вышли Вахит с Мишганом. Потом Ералаш. Круг замкнулся. — Или — нападаем. На всех. Без разбора. И пусть Кащей потом разбирается, кто на кого пасть раскрыл. Повисло молчание. Только ветер гонял песок по плитам. Парни с той стороны переглянулись. — Это… Это не по понятиям, вы чё, — попытался возмутиться третий. — А ты, когда девочку резал, понятия читал? — спросил Валера и плюнул в сторону. — Десять минут. Либо вы нам кидаете своего. Либо ловим вас поодиночке. И уже не для разговора. Марат смотрел не отрываясь. Внутри него кипело, но он держался. Знал — если сорвётся, всё слетит. — Десять минут, — повторил Валера. Парни развернулись и ушли в темноту. — Они могут притащить ещё кого, — буркнул Мишган. — Пусть притащат, — сказал Валера. — У нас теперь тоже не детский сад. Валера смотрел им вслед, пока силуэты не растворились в темноте, и только потом медленно выдохнул. Валера смотрел им вслед, пока силуэты окончательно не растворились в темноте. Только тогда выдохнул — коротко, будто сбрасывая груз с плеч. Напряжение не уходило, но в нём теперь было меньше страха, больше злости. Правильной злости. Он повернулся к своим: — Мишган, ты со мной. Король, Сутулый — по сторонам, чтоб обзор держать. Ералаш, глянь, нет ли хвоста. Быстро. Все без слов задвигались — как по команде. Не было суеты — только слаженность. Валера чувствовал, как поднимается внутри холодное, сосредоточенное спокойствие. Такое бывает, когда пахнет настоящей войной. — Надо решать, — бросил он. — Либо мы их дожимаем, либо они к нам снова в дом полезут. В следующий раз уже не с ножом, а с пушкой. — Мы-то дожмём, — Мишган сплюнул. — Только если за ними кто серьёзный… там слухи ходят, что с той стороны теперь Лютый заправляет. Жесткий, старой школы. Он нас с Универсамом за детей держит. — Пусть держит, — Валера криво усмехнулся. — Кащей не зря главой стал. Мы не одна хата, мы — система. Универсам не даст нас сожрать. Надо будет — Зима подтянет людей, поднимем всех. Он бросил взгляд в темноту: — У них десять минут, как мы сказали. Если не вернутся — сами двигаем. Первые. Без базаров. Чтобы сразу поняли: мы не терпилы. Здесь — наши. И если кто вломится ещё раз — ляжет на месте. Он сжал кулак. — Всё. Ждём. А потом — работаем. Время тянулось медленно, как сироп. Тишина вокруг будто загустела. Даже прохожих на улице не было — как по заказу. Лето в городе затаилось, будто чувствуя, что сейчас решается что-то серьёзное. Мишган стоял рядом, пальцами покручивал зажигалку. Король с Сутулым по углам, бдительно следили, чтобы никто не подкрался. Ералаш вернулся с переулка: — Чисто. Ни хвоста, ни звука. Они, походу, пошли звать своих. Валера кивнул: — И правильно. Значит, будет разговор. Он снова взглянул на часы. Прошло семь минут. — Если они сейчас на понт нас берут, типа, не придут — мы идём на их район. Сразу. Чтоб дым был. Без предупреждения. — А Кащей в курсе? — спросил Мишган тихо. — Будет, — отрезал Валера. — Я с ним поговорю, если чё. Мы сейчас не просто за себя стоим. Они бабу тронули. Мелкую. Сестру нашего. Это за гранью. Такое не спускается. Король прищурился, прислушался: — Идут. Два тела. Но не те же. Из темноты вышли двое. Не те, что приходили сначала — старше, серьезнее. Один в тёмной рубашке с короткими рукавами, с тату на шее. Второй — худощавый, но с цепким взглядом. — Говорить будете? — бросил Валера. — Мы от Лютого, — ответил первый. — Молва дошла. Разберёмся. Своих подставных уродов он уже отчитывает. За самоуправство. Никто на малых не наезжал — это личная инициатива дебилов. — У нас девчонка с порезом и мать чуть кондрашка не хватил. Вы что, теперь хату резать начали? — Ошибка, — жёстко, но ровно сказал второй. — Их тронут — никто не выживет. Нам такой кипиш не нужен. Лютый сказал: стрелка, без стволов, без ножей. Взрослые — с взрослыми. Ваш Кащей — наш Лютый. Другой базар. Валера смотрел на них долго, не моргая. В глазах не дрожь — вес. Всё просчитывает. Всё уже решил. — Кащея нет пока, я выхожу. Скажи своему — через три дня. На старом мосту, шесть вечера. Без понтов, без стволов. Один в один. Мы будем. Пусть ваш Лютый тоже вылезет, если яйца есть. — Принято, — кивнул татуированный. — Передадим. Они развернулись и ушли, растворяясь в темноте, как будто их и не было. Только глухой стук подошв по асфальту выдал, что это не призраки. Валера выдохнул через нос, будто скинул с плеч двадцать кило. — Всё, мужики, — сказал он. — Готовимся. — Думаешь, придут? — пробормотал Ералаш. — Придут. Им тоже нужен выход. Но просто так никто не уйдёт. Он замолчал. Потом добавил: — Кащей вернётся через три дня. Под него и назначил. Ему решать, как мы после двигаем. — А если он скажет — мириться? — спросил Сутулый. Валера молча посмотрел. — Он скажет по делу. Но если хоть слово за тех утырков — я первый в отказ уйду. У нас малую чуть не зарезали. Это не решается «забудь». Мишган цыкнул зубом, выкинул бычок. — Ладно. Тогда всё чётко. Действуем. Подготовим пацанов, без паники, но с понятками. — Угу, — кивнул Валера. — И скажи Королю, чтоб новый замок проверил ещё раз. И чтоб дома всегда кто-то был.