Глава 13. «Первый снег»

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Длинные коридоры гудят равнодушной тишиной.       Лэйн провожают в небольшой кабинет в здании Комитета государственной безопасности на Лубянской площади. В нём бледно-зелёные стены, отливающие серым, минимум мебели: стол, пара стульев, тусклая лампа, громоздкий бобинный магнитофон на приставной тумбочке. На стене огромный портрет Дзержинского — тот взирает с немым укором, будто знает всю правду и уже вынес вердикт: «виновны».       По центру столешницы всего одна папка — Лэйн подозревает, что именно в этот плотный бежевый картон собрана вся её жизнь. По бокам находится телефон и металлическая пепельница. В воздухе искрит напряжение, кажется, его можно даже потрогать; окно плотно закрыто, не пропускает уличный шум и завывания ветра, на подоконнике — графин и стакан.       — Присаживайтесь, Елена Алексеевна, — говорит Никитин, снимая пальто и вешая на спинку стула, сам усаживается.       Взгляд его холодный, проницательный, почти колкий. Тёмные волосы коротко стрижены, лицо совсем неприметное, да Лэйн и не смотрит практически, сосредоточившись на своих подрагивающих пальцах.       — Илья Фёдорович, — представляется он, указывает на пепельницу: — Сигарету?       — Не курю. — Лэйн сглатывает вязкую слюну.       — Это правильно, — коротко кивает, доставая пачку и зажигалку, прикуривает, и едкий дым тут же наполняет пространство.       Лэйн поднимает затравленный взгляд, следит, как Никитин, зажав фильтр между зубами, тянется к кнопке на магнитофоне, щёлкает — бобины с плёнкой начинаются медленно вращаться, фиксируя с этого момента каждый звук. Ощущение, будто они отматывают жизнь назад, в ту самую точку, когда Лэйн согласилась выйти замуж за Бориса Романова, прочно связав их судьбы: совершила ошибку или всё же сделала самый верный выбор.       Бездушный аппарат работает с лёгким потрескиванием — он не сочувствует, не понимает, не прощает; он только пишет, делая чужую историю своей собственностью, готовый использовать её против. Лэйн, как заворожённая, не может перестать наблюдать за медленным вращением — это походит на репетицию приговора.       — Думаю, — продолжает тем временем Никитин, стряхивая с сигареты пепел, — вы в курсе, почему здесь, но всё же напомню: поступила информация, что ваш брак с Борисом Владимировичем Романовым заключён фиктивно.       — Это ложь, — едва выдавливает Лэйн; голос её надломленный и хрипящий.       — Проверим, Елена Алексеевна. Или лучше называть вас Лэйн? — Никитин открывает папку, выгибает густую бровь.       — Н-н-нет…       — Должен предупредить, что за дачу ложных показаний предусмотрена ответственность. А если расскажите всё сами, это пойдет вам на пользу.       — Я… я не знаю, что вам рассказать. — Лэйн как мышка, которую загнал в тёмный угол кот.       — Начините с начала. Где вы познакомились с Борисом Владимировичем?       — В Доме приёмов МИД. — Лэйн, следуя совету Бориса, отвечает чистую правду.       — Как вы там оказались?       — Пошла вместе с родителями.       — И что было дальше? — Никитин подаётся чуть вперёд, крепко затягивается.       — Мы… мы познакомились с Борисом. Поговорили. И он предложил мне выйти за него замуж.       — Вот как. Так быстро? И вы согласились?       — Он мне… — Секундная пауза. — Понравился. Показался интересным. И надёжным. И я сказала, что подумаю.       — Долго думали?       — Нет. — Лэйн ёрзает на неудобном деревянном стуле; он негромко скрипит.       — А гражданин Мальцев? Как-то очень ветрено с вашей стороны, не находите?       Знакомая фамилия жжёт, как если бы к коже приложили раскалённый металл, — Никитин знает, на какие раны давить.       — Он написал мне письмо о том, что любит другую, и уехал вместо того, чтобы пожениться после получения дипломов, как мне бы хотелось, — произносит Лэйн, едва дыша. — А Борис… сразу сказал о серьёзности своих намерений.       — Интересно даже, что бы на это Мальцев сказал. Очень уж быстро нашлась замена, или вы, Елена Алексеевна, изначально искали более выгодную партию?       Лэйн отрицательно качает головой, широко распахнув глаза. Как ловко он всё переворачивает с ног на голову, делая из неё какую-то аморальную женщину, интересующуюся исключительно выгодой.       — Я вам уже сказала, — шепчет она, — что познакомилась с Борисом на приёме в МИДе, уже после разрыва с Яном. С Мальцевым. Меня подкупило то, что Борис не из тех, кто тратит время на отношения, которые ни к чему не ведут. А я… хотела семью. Хорошую, как у родителей.       — Как мало вам для счастья, оказывается, нужно, Елена Алексеевна. — На лице возникает снисходительная усмешка. — И как живёте теперь? Хорошо? Что планируете?       — Как все, — отвечает Лэйн, как отвечал когда-то Борис; тоже кристально чистая правда.       — Ну, это, конечно, громко сказано, едва ли все живут в высотке на Котельнической.       Шелестят листы из папки, но Лэйн боится заглянуть, чтобы понять, что там написано; звучит новый вопрос:       — А как его родственники к вам относятся?       Лэйн кусает губу, чувствует, что ладони вспотели, став неприятно липкими, — они не говорили об этом с Борисом, а всё, что известно, рассказала когда-то Люба мельком.       — Отец Бориса не вернулся с войны, мамы не стало несколько лет назад, — произносит она. — О других родных я не знаю, простите.       — Почему же не узнали? Не интересно? На свадьбу почему не позвали?       — У нас не было праздника.       — Почему? — Никитин тушит окурок и сплетает пальцы в замок. — Вы не хотели делиться новостью с окружающими или, может быть, вам нечего было праздновать?       — Я… не люблю праздники. — Лэйн теряется, она заперта в клетке; не лжёт, но рассказ выглядит фальшивкой, не имеющей права на существование.       Может, потому что это действительно так? Вся её жизнь — ненастоящая, искусственно созданная. Подуй — и она рассыпется, будто карточный домик.       — И всё же... будущее. — Шанс задуматься самым жестоким образом крадёт Никитин. — Как вы относитесь к возможному переезду в Америку? Капиталистический рай, не находите?       — Если это будет необходимо Борису, то я перееду вместе с ним.       — А это ваше западное имечко — Лэйн? Теоретическая тренировка? Или целенаправленный ход на пути к билету на самолёт?       — Просто прозвище. — Голос становится ещё тише.       — У вас такое прекрасное имя, Елена Алексеевна. Зачем это… буржуйство? Считаете себя западной женщиной больше, нежели советской? Может, и с иностранцами общаетесь, а, Елена Алексеевна?       — Просто прозвище, — упрямо повторяет она. — Оно никак не связано с Западом. И меня так почти никто не называет. А Борис… Борис любит. И уважает то, что мне нравится. Мне… приятно, что у нас есть что-то… личное, не для других. Не знаю, откуда это стало кому-то известно.       — Любит. — Никитин улыбается. — А ещё говорят, что от любви дети рождаются. Сколько вы уже женаты? Три? Четыре месяца? При всём уважении, Борис Владимирович давно не юнец, чего тянете?       Лэйн ощущает, как дрожат её губы, а глаза наполняются целым океаном слёз. Она старалась держаться, но сейчас ломается, как тростинка под яростным ветром, и без того шаткое душевное равновесие рассыпается, подобно хрустальным бусинам с лески, рвётся, выходит из строя, уступая место надвигающейся буре истерики.       — Что скажете, Елена Алексеевна? Почему вы игнорируете такой важный аспект семейной жизни? Не торопитесь? Хотите рожать в США? Или, может, вообще не собираетесь? Вы в одной постели-то спите?       — Да как… Как вы можете?! — Лэйн не сдерживается и выкрикивает, но голос тут же срывается; обжигающие капли бегут по щекам, теперь она способна только шептать: — Как? В вашей папке не написано? У вас не лежит там справка о том, что я потеряла ребёнка месяц назад? Сидите здесь, вопросы задаёте… о чём?       — Прошу вас успокоиться, — произносит Никитин бесстрастно, поднимается, направляется к подоконнику, наливает в стакан воду, подаёт; Лэйн жадно пьёт, проливая несколько капель на блузку, виднеющуюся из-за краёв расстёгнутого пальто.       Вода ледяная, обжигающая горло. Она не делает легче — лишь холодит изнутри.       — Зачем вы меня мучите? — снова шепчет Лэйн. — Вы, именно вы, ваше ведомство, даже не сказали Борису, что я в больнице. Я лежала там одна, понимаете? Одна. А потом мы пришли в пустую квартиру. Потому что всегда сначала страна, долг, служба, а потом уже всё остальное. Как тут доказывать любовь, если мне каждая минута с ним рядом за счастье? А их почти нет…       Лэйн громко всхлипывает, вздрагивает и замолкает. Тянет дрожащую руку к столу, чтобы поставить полупустой стакан. Произнесённая в конце фраза для неё самой — целое откровение. Искреннее, обнажающее чувства до костей. Потому что до сегодняшнего дня она даже не подозревала, как сильно желает, чтобы Борис находился близко — пусть даже не в объятиях, не на расстоянии вытянутой руки, а хотя бы в соседней комнате, что-то печатая, пока она читает его заметки на полях книг. Просто знать — он рядом и никуда не денется ни на день, ни на час, ни на миг.       — Простите, — шепчет Лэйн и опускает глаза, утыкаясь в колени. — Не знаю, кто это придумал и написал, зачем вы всё это спрашиваете. Борис для меня — не билет в Америку, он мой муж. Не знаю, какую любовь вы хотите, я… вот только так умею. Простите.       Никитин смотрит молча, вернувшись за стол, постукивает пальцами по поверхности. Его лицо ничего не выражает, глаза застыли на очередном объекте — не человеке; его реальных мыслей и чувств не прочесть. Верит? Не верит?       Дзержинский смотрит со своей высоты с осуждением — Лэйн нервно заламывает пальцы. В кабинете висит тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием магнитофонной плёнки.       Лэйн хочется взмолиться: «Отпустите», но она продолжает молчать.       — На сегодня закончим. — Тишину нарушает Никитин. — Но если захотите что-то добавить, Елена Алексеевна, милости просим в гости. Вам здесь всегда рады.       — С-с-спасибо.       Губы почти не слушаются, Лэйн поднимается, нерешительно глядя по сторонам.       — Вам помогут найти выход. — Никитин указывает на дверь.       Лэйн вырывается и почти бежит, а стены — или не стены вовсе — за ней следят, заставляя холод бежать по позвонкам. На продрогшей улице оказывается через считанные минуты — пуговицы на одежде не застёгнуты, и полы тут же отбрасывает в разные стороны хлёстким порывом ветра. Она выдыхает ртом облачко белого пара, затем тянет в лёгкие холодный воздух, в котором неспешно кружатся снежинки.       — Лэйн! — стоящий у подножия лестницы Борис бросается к ней, поднимаясь через ступеньку. — Моя родная!       Он обхватывает её влажные от слёз щёки, смотрит в покрасневшие глаза, шепчет: — Почему ты плакала? Что они…       — Он спрашивал… — всхлипывая начинает она, — про детей. Я… я не сдержалась. Не смогла. Я, наверное, всё испортила…       — Маленькая. — Борис целует Лэйн в лоб, обнимает, прижимает к груди. — Родная моя. Хорошая. Пойдём в машину, не хватало, чтобы ты ещё заболела.       Снег усиливается — он уже не редкий, осмелел, идёт в полную силу, готовый лечь на уставшую землю. Он цепляется за волосы, остаётся на ткани пальто белыми точками, и на секунду кажется, что даже готов от любых невзгод укрыть под своим ледяным покрывалом.       Лэйн, если бы и хотела, не смогла бы сопротивляться. Она всецело Борису поддаётся и доверяется, позволяет вести её, придерживая за талию, потом — усадить в салон стоящей у дороги «Волги».       — Боренька, — шепчет Лэйн, едва Борис занимает место за рулём, — мне так страшно, Боренька.       Она льнёт к тёплому боку, прижимается изо всех сил, на какие только сейчас способна, утыкается носом в шею и плачет. Дрожь пробирает до самых костей — не озноб, а непрекращающаяся тряска, будто только что вынырнула из проруби. И холод этот гораздо глубже кожи — сковывает кости, парализует разум и волю. Пережитый ужас не улегается и не утихает; он ураганным ветром гуляет, не находя пристанища. Лэйн — как лёд на реке под ударом тяжёлого камня, пошла трещинами и готова провалиться в зияющую пустоту глубины и утонуть.       Но Борис — не позволит. Он удержит её, кутая в объятия, он непременно сделает всё, чтобы защитить — от недобрых людей и костлявых пальцев системы. И прямо сейчас он решает, что нужно уехать домой; осторожно отстраняется от Лэйн, гладит большими пальцами скулы, смотрит в глаза, молчаливо обещая, что будет за неё бороться — за неё и за их настоящий брак; нет — семью.       В квартире, куда они совсем скоро поднимаются, тихо, тепло, пахнет свежим супом и пирогом. Люба уже ушла — она всегда знает, когда не нужно мешать, — и всё пространство теперь только для двоих, но сейчас оно и не нужно; хватило бы и клочка места, чтобы стать ближе.       Борис помогает снять Лэйн пальто и сапоги, ведёт её на кухню, но она не в силах поесть от волнения — только пьёт горячий и очень сладкий чай, надеясь хоть немного согреться. Слёзы утихли и высохли — напоминанием о них осталась краснота в глазах.       Борису тоже кусок в горло не лезет. Наблюдая, как сильно она сжимает бледными ладошками чашку, он сидит рядом и осторожно расспрашивает, какие вопросы задавали и что она отвечала. Лэйн, стараясь ничего не упустить, рассказывает — подробно настолько, насколько способна.       — Помнишь, когда мы к озеру ездили… — несмело добавляет Лэйн. — У меня чувство такое было… Как следит кто-то.       Борис тоже возвращается в те выходные и удручённо молчит — они ведь и правда ругались, обсуждали Мальцева, а после машина следила до самой Москвы.       — Боренька, — шепчет Лэйн, когда говорить про Лубянку больше нечего и комментариев от Бориса нет. Она подаётся к нему, повторяя: — Боренька.       Ничего лишнего произносить не нужно — его имени хватает с лихвой.       Тонкие пальцы ложатся на скулы; взгляды встречаются — холодная зимняя хвоя тонет в тёплой морской лазури. У Лэйн учащается дыхание, а вместе с ним и сердце — оно рвётся птицей из клетки. Борис замирает, ждёт решений: хотя сам готов впиться в неё как в последний раз.       Лэйн аккуратно скользит выше, цепляет на висках пшеничные волосы, тронутые первой проседью — серебристые ниточки, как и шрам, не портят Бориса, лишь завершают портрет; как и лучи заметных морщин, которые выковали на лице печати зрелости, опыта, прожитых печалей и радостей.       Бориса будто заворожили — в его зрачках одновременно и тихая нежность, и горящая страсть, и даже робкий отблеск надежды. Он привык быть сдержанным и немногословным, но Лэйн сломала все стены, преграды, барьеры, и сейчас в нём поднимается настоящая буря, готовая вырваться и смести всё вокруг, оставив только одну — её. Она — его первый снег — внезапный и такой желанный.       Лицо, обычно такое собранное и серьёзное, смягчается, приобретает почти мальчишеское выражение; морщинки вокруг глаз словно разглаживаются. И Лэйн думает, как же красив её муж; в памяти на секунду мелькает их общее отражение — будто созданные друг для друга, изначально задуманные один для другого, заметно разнящиеся, но при этом чем-то неуловимо похожие.       Сейчас не существует пропасти возраста и дисбаланса в их отношениях — Лэйн больше не блеклая тень в этой квартире, какой она ощущала себя до этого. Она — хозяйка и в стенах, и в жизни мужчины, который положит у её ног до последней крошки всё. Он — опора, защита и свет в тёмном мире; он — незыблемый и будет таким через десять лет, двадцать, тридцать — ровно столько, сколько отмерено. Но главное — Лэйн больше не знает, как жить без него. Не знает. Не хочет. Не сможет. Не будет.       А Борис наконец настоящий — любящий муж, преданный друг, пылкий любовник; без попыток надевать маски, какие требует мир. Оставивший у двери дипломат, костюм, галстук, который давно возненавидел, ключи от кабинета с прекрасным видом на златоглавую — однако из квартиры вид не хуже, но смотреть он теперь предпочитает, опустив свой подбородок на светлую макушку жены и обняв её хрупкие плечи. Он отдаст ей всё, что есть, и всё, что когда-то будет; если придётся, то примет горечь злейших на свете судеб — безропотно и не виня.       С них уже хватит — расстояний и колких фраз; довольно поцелуев — правильных, какие быть положены между супругами. Им не на Лубянке нужно доказывать реальность заключённого брака и не в кабинетах, где расположился первый отдел, — себе подтвердить, что давно стали гораздо большим, перешагнули черту, разломили границу.       Лэйн целует сама — не просто прижимаясь губами к губам и давая согласие, а по-настоящему, так, как никого и никогда не целовала. С благодарностью, нежностью, горечью за всё предшествующее; с надеждой, верой, обещаниями на грядущее. Распахнув свои губы с огромным желанием, позволяет Борису перехватить инициативу, вести в этом танце — он делает это с жадностью, с какой путник, измученный жаждой, припадает к источнику. Он чувствует каждую дрожь в её хрустальной хрупкости, лаская губы, горячие, влажные, открытые алым бутоном навстречу его собственным. Нет, не поцелуй это вовсе — целая исповедь душ израненных, молитва в ночной тишине.       Борис, становясь ещё решительнее, углубляет поцелуй, проникая языком в её рот, лаская, играя, дразня, заставляя забыть боли и тревоги, накопившиеся за последнее время. Он не чувствует вкуса слёз, какой был в машине под давящим взглядом пустых глазниц серого здания, занятого КГБ, и сладости помады тоже — только она, Лэйн, настоящая в отсутствии лишнего. Уронить бы её одежды, устилая покрытый блестящим лаком паркет, и любить её прямо здесь и везде, где вздумается, со страстью и лаской, которых накопилось немерено за долгие годы звенящего одиночества.       Руки обнимают крепко и тянут со стула, привлекают ближе, прижимая так сильно, как если бы хотелось срастись и затем растворится в первом ноябрьском снеге, — не оторваться, не надышаться, не насытиться ей; не нажиться, в конце-то концов, потому что до неё давно не жил и не чувствовал.       Лэйн отвечает с зеркальной пылкостью, обращая в поцелуй всё своё отчаяние. Она по инерции поднимается, мгновенно оказываясь зажатой между коленями Бориса, обнимает за шею, запрокидывает его голову, запуская пальцы в золотые волосы; жмётся всем телом, со всей возможной силою, ищет убежища от бушующих волн жестокого мира.       — Ещё секунда, — сдавленно шепчет Борис, сжимая тонкую талию, — и я уже не остановлюсь.       Лэйн жадно хватает воздух и оставляет касания на его переносице, веках и скулах, в уголках губ, на подбородке, тронутом слегка колкой щетиной, — старается запечатлеть каждую чёрточку в своей памяти, отпечатать на сердце морщинки и едва заметные родинки.       — Леночка. — Борис скользит ладонями вверх по тонкому стану, и имя звучит так, будто бы это именно он его когда-то выдумал. — Я так тебя люблю, Леночка.       В Лэйн всё замирает, сжимается, будто сдавленное крепким узлом. Дыхание перехватывает, она застывает, как вкопанная, а голос совсем пропадает — не может признаться в ответ. Ей страшно, что солжёт, если скажет, и боязно, что лжёт, промолчав. Её и без того огромные глаза широко распахнуты — в них недоверие, незнание будущего, вдруг уже этим вечером вынесут вердикт и разрушат идеальную, но хрупкую жизнь.       — Не отвечай. — Борис шепчет и усаживает её на колено, обнимает, прильнувшую и уткнувшуюся ему в изгиб шеи. — Ничего не говори, любимая. Это лишнее.       И они долго вот так молча сидят — а за окном уже укрыто всё тонким белым пластом.       Но Борису нужно уехать; показаться в МИДе, выполнить работу, узнать, что говорят и говорят ли вообще о непростой ситуации. Он, увы, не может выбирать Лэйн каждый раз — человек подневольный, связавший судьбу со службой на благо Отечества, самому себе не принадлежащий уже лет так пятнадцать. Борис никогда не роптал и не жаловался, но, наверное, потому что в жизни не было ничего, что могло перевесить задачи и цели.       Лэйн провожает его до двери и целует, встав на мыски. В этот раз аккуратно, чуть боязливо. Молчит, боясь, что все слова будут некстати, произнесёнными невпопад, не достойными в сложившейся ситуации. Ей жутко стыдно, что выбрала тишину ответом на признание, но разве можно говорить заветную фразу, если сама не уверена?       Борис спускается на первый этаж по лестнице, опустив ладони в карманы пальто. Идёт нарочито медленно, на каждой ступени задаваясь вопросом, правильно ли он поступил, сказав наконец о любви. Может, стоило подождать? Дать Лэйн оправиться от потрясений, преследующих её одно за другим: разбитое сердце, свадьба с незнакомцем, ненужная ей беременность и следом болезненный выкидыш, обвинения… Ещё и он с любовью, которая, возможно, ей только лишняя.       Однако чувство это давно просилось на волю. Борис задумывается, в какой момент так случилось, что Лэйн воздухом стала, что прикипел к ней нешуточно, что без неё больше смысла не видит. Наверное, в первый раз захотел кричать о любви, когда увидел ту самую справку, что до сих пор хранит в кошельке, — рука не поднимается выбросить. Будто перевернулось внутри всё, а чёрно-белый мир наполнился яркими красками, и с того момента продолжает светлеть, несмотря на все страхи и ужасы.       Борис обещал любить за двоих — он слово сдержит, как держит всегда, даже если Лэйн его — никогда и ни за что.       Путь оканчивается, Борис выходит в просторный вестибюль, поднимая ворот, кивает консьержу и напоминает жёстко:       — Надеюсь, вы не забыли, что платят вам в том числе за конфиденциальность всего происходящего.       Тот энергично машет головой, уверяя:       — Разумеется, Борис Владимирович. Даже в мыслях не было.       Время обеда прошло — дороги почти пусты, к тому же погода не способствует передвижению на личном транспорте. До громадины МИДа Борис добирается быстро, входит в лифт, отряхивая с чёрной ткани снежинки, быстро обращающиеся в холодные капли.       — Подождите! — догоняет его знакомый голос уже в кабине, вынуждая нажать кнопку «Стоп». — Спасибо!       Мужчина гонит ладонью без перчатки холодные хлопья с копны медных волос.       — Володя. — Борис сдержанно улыбается и протягивает вошедшему руку, которую тот крепко жмёт. — Давно не виделись.       — Вроде в одном здании работаем, а как будто прошло лет сто с последней встречи. — Он качает головой в ответ. — Как сам? Как жизнь семейная?       — Спасибо, — кивает Борис, однако от подробностей уходит. — Как ты? Дважды отец уже?       — Да! — говорит Володя с гордостью, жмёт на нужный этаж. — Спать, правда, стрекоза совсем не даёт, но ничего. Спешишь? Может, как в старые добрые?       — А давай! — Неожиданно даже для себя Борис соглашается; может, хочет отсрочить все свои неизбежности?       Выходят они в длинный коридор информационно-аналитического отдела — когда-то здесь располагалась часть протокольно-организационного управления, в котором и работает по сей день Борис. Володя тоже трудился с ним бок о бок какое-то время, с тысяча девятьсот сорок шестого, когда оба, буквально вчера воевавшие и ещё совсем зелёные, пришли в МИД младшими атташе.       Одно из окон открыто, сидящие у стены девушки кутаются в шали и шепчутся, но стоит завидеть начальника — для них он не Володя, а Владимир Семёнович, — начинают усиленно стучать по клавишам печатных машинок, хором здороваясь.       Борис, кивнув им, уверенно тянет за ручку прикрытого окна, первым ступает на низкий подоконник и, перешагнув раму, выходит на площадку — широкую, припорошенную снегом, с высокими вентиляционными трубами и видом на Москву.       — Эй, молодняк! — Володя достаёт из кармана портсигар, а его подчинённые, выскочившие покурить без пальто, оборачиваются. — Марш работать.       Ни один из пятерых спорить не смеет и, гуськом тянутся обратно в здание через открытое окно. Старшие ставят свои дипломаты у стены, чтобы не мешались в руках.       — Давно ли сам вместо работы отсюда не вылезал? — по-доброму усмехается Борис и прикуривает, пряча огонь от ветра ладонью.       — Ну теперь-то могу себе позволить.       — Ивана Сергеевича на тебя нет!       Оба смеются, подходя ближе к ограждению. Немного говорят, глядя вперёд и продолжая курить, — действительно, как в те самые старые добрые времена, когда всё проще было, несмотря на сложности.       Борис вспоминает, как впервые переступил порог здания МИДа — тогда ещё на Кузнецком Мосту, тесного и обшарпанного, пышущего историей. Он шёл не для того, чтобы строить карьеру, а просто спасался от самого себя под крылом товарища погибшего отца. Если бы не Иван Сергеевич — Борис давно бы пошёл ко дну, вероятнее всего, в буквальном смысле слова. Но тот его вытащил, вернул в Москву из промозглого Ленинграда, приказал жить — если не для себя, то для матери и во имя памяти героя-отца.       Учёба в ЛГУ была брошена — да и учился он слабо, если совсем откровенно, — её заменил факультет международных отношений в МГИМО, потому что так нужно. Правда, Иван Сергеевич часто любил повторять: «То, что ты, Борис, умеешь и знаешь, гораздо важнее, в университетах такому не учат». И правда, всё было и есть при нём: острый ум, дисциплина, умение быстро учиться и хватать на лету. Целеустремлённость, какой можно только завидовать, — с такой же когда-то Борис шёл в атаку под огнём врага, не жалея себя.       Жизнь не наполнилась смыслом, скорее стала слишком насыщенной для того, чтобы открывать вечером очередную бутылку в попытке утопить за мутным стеклом своё горе. Да и мать строго следила, чтобы поменьше делал глупостей. Постижение тонкого искусства дипломатии соседствовало с зубрёжкой теории, возвращался Борис домой ближе к ночи, и всё, что он мог, — упасть в постель. И так день за днём.       С тех пор многое изменилось, должности в том числе: третий секретарь управления, почти сразу второй, следом первый, а в середине пятидесятых — уже советник. Дипломатический протокол стал его жизнью, быстрый анализ вошёл в привычку, решения зрели ещё до произнесения сути проблемы; упорство, талант или везение — суть не так важна, когда виден отличный результат.       МИД переехал на Смоленку, как называют Смоленско-Сенную, сам Борис оброс связями и определённым влиянием, обрёл отдельный кабинет, а мир вокруг стал сложнее и непредсказуемее. Он как рыба в воде среди стопок документов, планов визитов и протоколов; это — его, будто в крови. Он давно — фигура знаковая, несмотря на молодой для такой должности возраст, уважаемая, некоторых даже немного пугающая своей выдержкой и немногословностью.       Однако прямо сейчас Борис совершенно не из тех ключевых сотрудников, каким пророчат большое будущее. Подготовка визитов иностранных делегаций, организация международных конференций, урегулирование протокольных вопросов — всё, что лежит на его плечах, сейчас на другом этаже. В этот момент не нужно наизусть помнить все тонкости дипломатического этикета, искать общий язык с самыми разными людьми, предвидеть возможные проблемы и находить элегантные — иначе не скажешь — решения. И Володя, успевший дорасти до собственного отдела, не начальник — они снова юнцы, что сбежали покурить на министерскую крышу.       За внешней сдержанностью и профессионализмом всегда скрываются люди — хотя до недавнего времени Борису так не казалось — с мечтами, сомнениями, памятью, в том числе о войне, голоде, потерях и, несмотря на это всё, счастьем.       — Слушай, — говорит Володя, когда уже почти докурили по второй, чертит мыском ботинка дугу на тонком снегу, — нам тут сегодня вещей спустили, блузки какие-то, немного, штук пять, наверное; девчонкам нашим я ещё не показывал, а то работа на этом и закончится. Так о чём я… Жене не хочешь взять? — И затягивается, затем карикатурно поднимает вверх указательный палец, многозначительно изрекая: — Италия.       — Хочу, — отвечает Борис, улыбаясь жесту, но о стоимости даже не спрашивает. — А размеры какие? Лена у меня невысокая и худенькая.       — Пошли, покажу. — Володя тушит фильтр о трубу и бросает его в жестяную банку от импортного кофе, попадая ровно в цель; Борис следует примеру, тоже не промахивается.       Они возвращаются, достигают конца коридора, приветствуя секретаря, входят в кабинет, который Володя сразу же запирает, провернув барашек замка. Конфискат сложен в простую коробку, на которой написано «МИД. Информ. отдел», стоит она на краю столешницы.       — Так, смотри, — начинает Володя, доставая бумажные свёртки, но один тут же откладывает, поясняя: — Это я своей заберу.       Перекупка конфиската — может, дело и не совсем благородное, однако где ещё возьмёшь итальянский шёлк? Борис решает не брезговать и не жадничать — пусть за такие наряды цены обычно заоблачные.       Разноцветные ткани струятся в руках, но подходящей кажется лишь одна блуза — нежно-розовая, с длинным рукавом и отложным воротником. На ней ничего лишнего, только аккуратные перламутровые пуговицы — Борис живо представляет, как красиво она будет смотреться на стройной фигурке Лэйн.       — Сорок рублей, — сообщает Володя. — Тут ещё крема какие-то… Чёрти что.       — И крем давай. — Борис уже достаёт кошелёк из внутреннего кармана пальто. — Сигарет, может, тоже дали?       Вместе с кивком на стол ложится блок. Отсчитав нужное количество, Борис опускает купюры на стол, а покупки аккуратно убирает в дипломат.       — Сразу видно, получка недавно была, — смеётся Володя, пряча деньги в карман.       Вскоре старые товарищи прощаются, и Борис наконец направляется на свой этаж. Никакой информации Иван Сергеевич не даёт — велит только ждать и лишний раз не высовываться, а в пятницу, как ни в чём не бывало, пойти на встречу с чехословацкой делегацией. Не остаётся ничего, кроме как засесть за работу до позднего вечера, но хоть она отвлекает от гнетущих дум.       Когда Борис возвращается домой, Лэйн уже тихонько сопит. Уткнувшись в свою подушку лицом и обняв руками ту, на которой обычно спит он; одеяло сползло на пол, и Борис сразу его поднимает, осторожно укрывая. Убирает на тумбочку раскрытую книгу — наверное, читала, пока сном не сморило.       По спальне Борис двигается тихо, совсем незаметно. Вешает на спинку стула блузку, чтобы Лэйн увидела её, как проснётся, ставит крем в упаковке у зеркала — рядом с футляром, где притаилась брошь, подаренная в первый вечер и так ни разу и не приложенная.       Борис снимает пиджак и галстук, застывает возле постели в искушении наклониться и поцеловать, но решает, что так потревожит её сон.       — Боренька, — Лэйн оборачивается, ресницы сонно дрожат, — вернулся наконец.       — Работы было много. — Он садится, гладит её плечо, нежно касается губами виска. — Соскучился.       — Ложись ко мне, — говорит Лэйн, сдвигаясь в сторону. — Или покормить сначала? Я сейчас…       — Ложусь, не нужно ничего, — прерывает Борис, поднявшись, звенит пряжкой ремня, чтобы скинуть брюки, и вскоре обнимает её, тёплую и родную, прижимает спиной к груди, неожиданно осознавая и произнося это вслух: — Пахнешь мной.