Часть 8 Ответный ход

Тишина в особняке Майклсонов длилась ровно семнадцать дней. Семнадцать дней, в течение которых Клаус, подобно пауку в центре паутины, ощущал малейшие вибрации своих манипуляций. Он знал о страхе Уизли и Грейнджер, о ярости Бруствера, о нарушенном покое могил Поттеров. Каждое такое событие приносило ему мрачное удовлетворение. Его дочь должна была понять — нет такого места, куда бы он не мог дотянуться. Нет такой крепости, которую бы он не смог осквернить. Он ждал. Ждал, когда ее сопротивление сломается, когда отчаянная ярость сменится горьким осознанием своего бессилия. Он представлял, как она появится на пороге его дома — сломленная, готовая принять свою судьбу, его милость и его власть. То, что произошло вместо этого, превзошло даже его самые пессимистичные ожидания. Это началось на рассвете восемнадцатого дня. Элайджа спустился в столовую, чтобы совершить свой утренний ритуал — свежий выпуск «Таймс-Пикаюн», идеально заваренный чай и минута абсолютной тишины перед началом дня. Но тишины не было. С порога его встретил хаос. Весь особняк был завален... перьями. Тысячами, миллионами маленьких, острых, черных как смоль перьев. Они покрывали пол, мебель, люстры густым, шелестящим ковром. Воздух был густ от их запаха — пыльного, дикого, птичьего. В центре стола, на идеально сложенной салфетке, лежала мертвая ворона. Ее глаза были аккуратно выколоты, а на месте сердца зияла дыра, из которой торчал свернутый в трубочку лист пергамента. Элайджа, не меняя выражения лица, подошел и извлек записку. Почерк был удивительно элегантным, четким, почти каллиграфическим. «Уважаемый дядя. Надеюсь, вам понравился мой подарок. Вороны — такие надоедливые создания. Вечно каркают о том, чего не следует. Я подумала, что в вашем доме им не место. С наилучшими пожеланиями,ваша племянница. P.S.Наслаждайтесь тишиной. Она будет недолгой». Элайджа медленно поднял взгляд. Его безупречный, выверенный до мелочей мир был осквернен. Это был не взлом. Не нападение. Это было... дерзкое, театральное заявление. Она не пыталась сражаться с ними силой. Она била по их гордости. По их репутации. По их чувству контроля. В тот же день, через час, Кол, возившийся в своей алхимической лаборатории, обнаружил, что все его зелья... изменились. Жидкость для омоложения стала ярко-розовой и пахла клубникой.Эликсир ясновидения испускал радужные пузыри и играл отрывки из какой-томагловской детской песенки Дорогущие, древние ингредиенты были подменены на сушеных жуков и блестки. Среди этого абсурдного хаоса лежала еще одна записка. «Дорогой дядя Кол. Ваши творения показались мне слишком скучными и мрачными.Я внесла немного... разнообразия. Надеюсь, вы оцените мою помощь в ваших экспериментах. Ваша племянница,стремящаяся к свету и радости». Кол не пришел в ярость. Он замер, рассматривая розовую жидкость с научным любопытством, смешанным с леденящим душу восхищением. Она проникла сюда. В его святая святых. Обойдя все его защиты, все ловушки. И сделала это с изящным, унизительным абсурдом. Ребекка стала третьей. Вечером она нашла в своей гардеробной все свои платья... перекроенными. Не испорченными, нет. Они были превращены в нелепые, старомодные, до невозможности уродливые наряды, словно из комедии позапрошлого века. На зеркале губной помадой было выведено: «Милой тете Ребекке. Мода— такая изменчивая вещь. Позвольте помочь вам вернуться к вашим корням. Выглядите соответственно своему возрасту. С любовью,ваша племянница». Это было ударом ниже пояса. Больнее, чем любая физическая атака. Но главный удар был предназначен для Клауса. Он провел день в ярости, осознавая, что его семья, его крепость, была так легко и публично унижена. Он ждал, когда появится его «подарок». И он не заставил себя ждать. Ночью, когда Клаус в одиночестве пил в своем кабинете, свет внезапно погас. Затем, из тьмы, до него донеслось тихое пение. Детский голос, наивный и чистый, пел колыбельную. Ту самую, старую французскую колыбельную, что его мать пела ему тысячу лет назад в далекой деревне, которую он сжег дотла, мстя за свое проклятие. Голос пел о луне, о звездах, о вечном сне. И с каждым словом в памяти Клауса всплывали образы, которые он столетиями пытался похоронить. Лицо матери. Запах деревянного дома. Ощущение безопасности, которое он потерял навсегда. Затем голос изменился. Из невинного он стал шепотом из могилы, полным скорби и укора. «Спи, мой мальчик, засыпай... в доме, что ты предал огню... Спи, мой мальчик, не вставай... ведь монстр в сердце твоем... не уснет... никогда...» Клаус вскочил, с ревом швырнув бокал в стену. —ХВАТИТ! Пение оборвалось. Свет снова зажегся. В центре комнаты, на его кресле, сидела та самая плюшевая сова из Годриковой Впадины. На ее животе была приколота записка. Клаус, дрожа от ярости, сорвал ее. «Любящему отцу. Ты показал мне мои игрушки. Позволь и мне показать тебе твои. Мы оба знаем, какие монстры прячутся в наших шкафах. В наших сердцах. Ты думаешь, ты можешь сломать меня, напоминая о том, что я люблю? Я могу сломать тебя, напоминая о том, что ты уничтожил. Твоя дочь, унаследовавшая не только твою силу, но и твою жестокость. P.S.Спи спокойно, папа. Если сможешь». Это был не физический удар. Это было психологическое уничтожение. Она не просто проникла в его дом. Она проникла в его разум. В его самые болезненные, самые тщательно скрываемые воспоминания. Она использовала его же оружие — боль прошлого — против него самого. В ту ночь в особняке Майклсонов не было слышно ни звука. Но тишина эта была взрывоопасной. Унижение витало в воздухе, густое, как новоорлеанская влажность. Они, бессмертные Первородные, столпы ужаса и власти, были выставлены на посмешище. И сделала это девочка, которая должна была быть их жертвой. На следующее утро они собрались в библиотеке — все четверо. Никто не говорил о случившемся. Но это молчание было красноречивее любых слов. Именно Элайджа нарушил его, его голос был спокоен, но в нем чувствовалась стальная напряженность. —Мы недооценили ее. Грубо и непростительно. — Она не просто сильная, — прошептала Ребекка, все еще бледная. — Она... умная. Она знает, куда бить. — Она великолепна, — с неподдельным восторгом произнес Кол. — Абсолютно, безрассудно великолепна! Ее магия... она не просто мощная. Она точечная. Изящная. Она обошла все наши защиты, не сломав ни одной! Это искусство! Клаус сидел в своем кресле, не двигаясь. Его взгляд был прикован к потухшему камину. Ярость в нем не утихла, но она преобразилась. В ней появилась новая нота — неистовое, одержимое уважение. — Она не сломалась, — тихо сказал он. — Она... ответила. Парировала. Удар за удар. Он поднял голову, и в его глазах горел новый, странный огонь. —Она доказала, что достойна. Достойна быть моей дочерью. Достойна этой семьи. — Клаус, она объявила нам войну! — воскликнула Ребекка. — Войну на унижение! Она не хочет присоединяться к нам, она хочет нас растоптать! — А разве не так мы всегда поступали со всеми? — Клаус улыбнулся. Это была недобрая, хищная улыбка. — Она не хочет быть жертвой. Она хочет быть равной. Хочет, чтобы ее боялись. Уважали. Она... настоящий Майклсон. Он встал, и его фигура снова излучала безраздельную власть, но на этот раз она была направлена в новое русло. — Игра изменилась. Ослепление окончено. Она не добыча. Она... претендентка на трон. И если она хочет бросить вызов этой семье, она должна понять, что значит бросать вызов мне. Он посмотрел на каждого из них по очереди. —С этого момента мы прекращаем атаки на ее друзей. Они были инструментом для проверки. Она прошла испытание. Теперь... теперь мы будем вести себя соответственно. Мы будем сражаться с ней не как с беглой дочерью, а как с равным противником. С наследницей, оспаривающей свою власть. В библиотеке воцарилась тишина. Они понимали. Все понимали. Клаус не просто признал ее силу. Он признал ее как угрозу. Как вызов своей власти. И для человека, чья сущность была построена на власти и контроле, это было самым страшным оскорблением... и самым сладким вызовом. Охота окончательно переросла в дуэль. И следующее движение должна была сделать Ариана. А Клаус Майклсон ждал его с нетерпением охотника, наконец-то встретившего достойную добычу.