Глава 2

      Внутреннее пространство дворца поражало своей продуманностью. Просторный холл с высоким потолком, поддерживаемым резными колоннами, широкая лестница, ведущая на второй этаж, коридоры, расходящиеся в разные стороны — всё это создавалось не просто руками мастера, но его мыслью и чакрой. Свежий аромат древесины наполнял воздух, смешиваясь с запахом хвои, принесённым снаружи.       Ямато переступил порог с осторожностью, словно опасаясь, что это всё — искусная иллюзия, готовая рассыпаться от неосторожного прикосновения. Невольно скользнул пальцамм по гладкой поверхности дверного косяка, ощущая текстуру свежей, но уже зрелой древесины. Не влажной, не сырой — идеально сбалансированной, словно этому зданию было не несколько минут, а несколько лет.       «Невероятно», — думал Ямато, глядя, как свет, проникающий через узорчатые окна, создаёт причудливые тени на полу. — «Столько лет я был единственным, кто мог использовать Мокутон, пусть и в ограниченной форме. А теперь здесь сам Хаширама... и Тобирама... и все остальные».       Ощущение нереальности происходящего усилилось, когда он заметил вдалеке седовласую фигуру Второго Хокаге, проверявшего прочность одной из несущих балок. Движения Тобирамы были чёткими, выверенными — такими же, как на старых фотографиях и в хрониках. Но теперь это был не исторический персонаж, а живой человек из плоти и крови, осматривающий дело рук своего брата всего в нескольких метрах от него.       Ямато почувствовал лёгкое головокружение.              Рядом возник Какаши, положив руку на плечо бывшего АНБУ. Их взгляды встретились — один растерянный, другой — спокойный и понимающий.       — Вот мы и в новом мире, Какаши-сенпай, — тихо произнёс Ямато, обращаясь скорее к себе, чем к напарнику. — Ещё вчера они были легендами в учебниках истории. А теперь...       — А теперь ты можешь спросить у самого Первого Хокаге, как именно работает техника, частью которой ты являешься, — закончил за него Копирующий ниндзя с улыбкой, различимой даже под маской. — Странные времена, Тензо. Странные времена.       — Не называй меня так, — автоматически возразил Ямато, но без обычного раздражения. Старое кодовое имя теперь казалось связующим звеном с миром, которого больше не существовало.       Шиноби заполняли холл, неся с собой свитки и немногочисленные личные вещи. Кто-то разворачивал карты, кто-то уже начал обустраивать временные спальные места. В воздухе висело напряжение — смесь неопределённости, страха и странного, почти неуместного воодушевления. Начало чего-то нового, даже если оно родилось из пепла прошлого.              Ямато опустился на пол в дальнем углу холла, прислонившись спиной к стене. Его ноги, казалось, больше не держали. Он устал — не физически, а эмоционально, от постоянного напряжения последних дней, от необходимости сохранять внешнее спокойствие, когда внутри всё кричало от непонимания происходящего.       Какаши молча сел рядом, доставая из сумки потрёпанную книгу в оранжевой обложке. Эта привычная картина — Какаши с томиком "Приди, приди, рай" — казалась настолько нормальной, настолько из их мира, что Ямато почувствовал прилив благодарности к своему бывшему капитану.       Вскоре к ним присоединился Джирайя, с тяжёлым вздохом плюхнувшись на пол. Саннин выглядел необычно задумчивым, без обычной широкой улыбки или громкого смеха. Он рассеянно потирал подбородок, глядя на потолочные балки так, словно пытался прочесть там ответы на незаданные вопросы.              Какаши оторвал взгляд от книги, проследив за движением розоволосой девушки, поднимающейся по лестнице в сопровождении мужчины и женщины средних лет. Сакура держалась прямо, но её плечи выдавали усталость. Родители девушки осматривались по сторонам с нескрываемым любопытством — гражданские, впервые оказавшиеся в таком странном положении.       — Интересно, каково им, — задумчиво произнёс Какаши. — Обычные гражданские в компании стольких шиноби и в чужом мире.       — Не позавидуешь, — пожал плечами Ямато. — Но они всегда держались неплохо, даже когда Сакура участвовала в опасных миссиях.       Джирайя фыркнул, закидывая руки за голову:       — Да уж, им несладко. Хотя, по-моему, они сейчас куда в меньшем шоке, чем некоторые ниндзя высшего ранга.       Трое Харуно скрылись в одном из коридоров, отправившись осматривать верхние этажи.              — Вот оно как бывает, — Какаши перевернул страницу, не поднимая глаз от книги. — Столько лет обучаем детей выживать в любых условиях, а теперь сами как слепые котята.       — Ну, не скажи, сенпай, — возразил Ямато, вытягивая ноги. — Научимся, куда денемся. Мы же шиноби, нас этому ведь учили — адаптироваться в экстремальных условиях.       — Поддерживаю, — хмыкнул Джирайя, достав небольшую фляжку из внутреннего кармана. — Просто... Ксо-о, всё так запуталось. — Он сделал глоток и поморщился. — Одно дело — скитаться по миру, и совсем другое — оказаться в совершенно чужой реальности.       Какаши перевернул ещё одну страницу, но было заметно, что он не читает — глаза застыли на одной точке.       — Семеро биджу, воскрешённые Хокаге, Орочимару буквально в соседней комнате... — Джирайя покачал головой. — Такое даже во сне не приснится.       — Ну хоть мой ученик себе девушку нашел — заметил Какаши. — Он уже адаптировался здесь. Плюс его родители и мой сенсей живы, и да, его подружка-то красотка.       — Везучий паршивец, — Джирайя ухмыльнулся с отеческой гордостью. — Всегда умел приземляться на все четыре лапы.              — А я вот… — тихо добавил Ямато. — вообще не знал своих родителей.       — Зато у тебя есть шанс поговорить с Первым Хокаге, — хмыкнул Джирайя. — Я бы многое отдал, чтобы узнать, что он подумает о результатах экспериментов Орочимару с его ДНК.       Ямато поморщился. Это была болезненная тема, но саннин затронул её с характерной для него прямотой.       — Не уверен, что готов к такому разговору, — честно признался он. — Я... всегда чувствовал себя чем-то вроде неудачной копии. А теперь, когда оригинал здесь...       Он не закончил фразу, но остальные поняли. Какаши закрыл книгу, заложив страницу пальцем.       — Ты не копия, — сказал он спокойно. — Никогда ею не был. То, что Орочимару использовал клетки Первого, не делает тебя менее... собой.       — Да, конечно, — Ямато попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Просто, знаете... сложно не чувствовать себя странно, когда создатель твоей силы ходит рядом во плоти. И Хаширама, и Орочимару... оба здесь.              Джирайя задумчиво почесал подбородок:       — Знаешь, что странно? Я думал, что буду в ярости, увидев Орочимару снова. После всего, что он сделал. Но сейчас... — саннин развёл руками. — Сейчас это кажется таким мелким. Словно мы стали слишком большими для старых обид.       — Мелким? — переспросил Какаши с сомнением. — Он пытался уничтожить Коноху, убил Третьего, экспериментировал на детях...       — И пришёл на помощь во время войны. Это не оправдывает его, но... — добавил Ямато, удивляясь собственным словам.       — Но теперь, когда нашего мира больше нет, все эти линии — герой, злодей, предатель, спаситель — размываются, — закончил за него Джирайя. — В конечном счёте, все мы просто выжившие. И больше никто не помнит и не судит нас, кроме нас самих.       Они погрузились в молчание. Через высокие окна холла падали косые лучи зимнего солнца, создавая на полу причудливый узор из теней и света. Где-то на верхнем этаже раздавались приглушённые голоса, звук шагов, скрип половиц. Здание оживало, наполняясь присутствием своих новых обитателей.              — Вспомнил, я же саке прихватил, — внезапно сказал Джирайя, хлопнув себя по карману жилета. — Кажется сейчас идеальный момент. Думал, пригодится отметить или наше спасение, или нашу смерть. Как оказалось — и то, и другое одновременно.       Он достал плоскую бутылку тёмного стекла и три маленькие чашки, непонятно как уместившиеся в карманах.       — Без церемоний, — предупредил саннин, разливая прозрачную жидкость. — Просто за новый дом. Новый шанс.       Они взяли чашки, ощущая тепло от соприкосновения пальцев. Трое мужчин, переживших войны, потери, предательства и смерть, теперь сидели на полу, готовясь выпить за неопределённое будущее.       — За новый дом, — эхом отозвался Какаши.       — За новый шанс, — добавил Ямато.       Чашки тихо звякнули друг о друга, и на мгновение в этом звуке слышался отголосок их прошлого мира — шёпот листвы Конохи, журчание горных ручьёв, треск костра в ночном лесу. Всё, что они потеряли, и всё, что им ещё предстояло найти.              

***

             Коридор второго этажа был залит мягким янтарным светом, проникающим через узкие окна в восточной стене.       Фугаку и Микото остановились перед дверью одной из комнат. Глава клана Учиха выглядел отстранённым — плотно сжатые губы, чуть нахмуренные брови, взгляд, устремлённый вперёд. Лишь лёгкая, почти незаметная дрожь пальцев выдавала бурю эмоций, скрытую за этой маской спокойствия.       Итачи шёл чуть впереди, отстранённый и молчаливый. Достигнув соседней двери, он замер на пороге и медленно обернулся, задержав тяжёлый, наполненный непроизнесёнными словами взгляд на родителях.       Микото подалась вперёд, инстинктивно приподнимая руку в движении матери, готовой прикоснуться к ребёнку, утешить, защитить. Но Итачи уже отвернулся и скрылся в своей комнате. Тихий щелчок замка прозвучал как окончательный приговор.       Фугаку заметил, как дрогнули её плечи. Его челюсти напряглись, желваки заходили под кожей. Он молча открыл дверь в их комнату и пропустил жену вперёд.       Помещение оказалось просторным и аскетичным — Хаширама, создавая здание, не успел позаботиться о мебели. Только широкое окно с видом на заснеженный лес, голые стены из светлого дерева и пустой деревянный пол. Свет, проникающий сквозь чистое стекло, создавал на полу геометрический узор, словно разделяя комнату на освещённую и теневую части.       Фугаку закрыл дверь. Звук задвигаемой щеколды показался неестественно громким в тишине. Они синхронно опустили свои немногочисленные пожитки у входа — два свитка с запечатанным оружием, небольшие сумки с личными вещами, наспех собранными перед уходом из мёртвого мира.       Микото сделала несколько шагов к центру комнаты, остановившись в полосе света. Её силуэт, чёткий и хрупкий, отбрасывал длинную тень на пол. Неподвижная женщина казалась застывшей статуей, воплощением сдержанности и контроля, которым так славился клан Учиха.       А потом статуя рухнула.       Колени Микото подогнулись, словно кто-то перерезал удерживающие её нити. Она опустилась на пол тяжело, без привычной для шиноби грации. Её плечи поникли, голова склонилась, а руки, дрожащие и бледные, поднялись к лицу, закрывая его от мира.       Фугаку замер у двери, наблюдая, как содрогается тело жены в беззвучных рыданиях. Слёзы просачивались между пальцами, оставляя влажные дорожки на запястьях. Она не издавала ни звука — годы тренировок шиноби не пропали даром. Даже в моменты абсолютного отчаяния Микото сохраняла хотя бы внешнюю видимость контроля.       Мужчина стоял неподвижно, его лицо оставалось бесстрастным, но взгляд выдавал бурю эмоций — боль, растерянность, тщательно сдерживаемую ярость и глубинное, почти первобытное желание защитить рушащийся мир, но не знающего, как это остановить.       — Они... — Микото наконец подняла лицо, мокрое от слёз. — Они так выросли, Фугаку. Наши мальчики... Что с ними сделал мир?       Её голос, обычно мелодичный и спокойный, теперь звучал надломленно. В каждом слове сквозила материнская боль — острая, ничем не смягчённая.       — Итачи не может смотреть нам в глаза. А Саске... Саске даже не подошёл с момента возвращения. Наши дети, Фугаку... Наши дети...       Слова перешли в сдавленный всхлип. Её тело снова сотрясла дрожь, словно она пыталась сдержать рвущийся наружу крик.       Фугаку наконец сдвинулся с места. Два шага — и он неловко опустился на колени рядом с женой. Глава клана Учиха, привыкший отдавать приказы и принимать сложные решения, сейчас выглядел потерянным перед лицом такого простого, но невыносимо сложного для него действия — утешить плачущую жену.       Его рука медленно поднялась и замерла в воздухе, не решаясь коснуться её плеча. В этом жесте читалась вся суть Фугаку — человека, разучившегося выражать нежность.       Перед его глазами пронеслась череда воспоминаний — болезненно яркие кадры из прошлого, которое теперь казалось другой жизнью. Он видел Итачи, совсем ещё ребёнка, стоящего перед полем битвы с широко раскрытыми глазами, полными ужаса. Видел его, получившего звание АНБУ в тринадцать лет, с надеждой ищущего отцовского одобрения. Слышал его тихий голос, умоляющий отказаться от планов переворота.       Самое горькое воспоминание — последний взгляд Итачи перед тем, как тот опустил меч. В тот момент Фугаку увидел не бездушного убийцу клана, а своего сына, раздавленного невыносимым выбором.       Все эти образы, невысказанные сожаления, непрощённые ошибки — они проносились в его сознании, не находя выхода в словах. Фугаку всегда считал эмоции слабостью. Что показывать боль, сомнения, страх — недостойно главы клана Учиха. Он глубоко вдохнул, пытаясь загнать обратно то, что рвалось наружу.       Его пальцы наконец коснулись плеча Микото — неловко, осторожно, будто он боялся, что она рассыплется от прикосновения. Он не сказал ни слова — не мог подобрать их, не знал, как выразить то, что годами копилось внутри.       — Я... — начал он и запнулся. Глубоко вдохнул, сжал губы. — Я всё испортил.       Три слова — всё, что он смог выдавить из себя. Но в них уместилась вся тяжесть его вины, всё осознание совершённых ошибок.       Микото смотрела на мужа, уловив в лаконичной фразе целую бурю невысказанных чувств. Она знала его слишком хорошо — умела читать между строк скупых фраз, видеть эмоции в едва заметных изменениях мимики.       — Мы оба виноваты, — прошептала она. — Оба были слишком слепы. Слишком горды.       Фугаку отвернулся, и она заметила, как дрогнули его плечи. Его рука, всё ещё лежавшая на её плече, напряглась. Он смотрел в сторону окна, но видел не заснеженный пейзаж за стеклом, а прошлое, которое нельзя изменить.       Неожиданно для самого себя он почувствовал влагу на щеках. Одинокая слеза прочертила дорожку вниз по его лицу, за ней вторая. Он поспешно поднял руку, чтобы стереть эти непрошеные свидетельства слабости. Но было поздно — Микото уже увидела.       Её пальцы коснулись его лица — мягко и осторожно. Фугаку замер, не привыкший к такой близости даже с женой. В его глазах читалась странная смесь уязвимости и стыда — сильный, гордый мужчина, впервые за десятилетия позволивший себе быть просто человеком.       — Что мы будем делать? — тихо спросила Микото.       Фугаку выпрямился. Этот практический вопрос вернул его на знакомую территорию — территорию действий, а не эмоций. Его взгляд стал более сосредоточенным, движения — увереннее.       — Дадим им время, — произнёс он коротко, вкладывая в эти слова силу решения. — Будем рядом, когда они будут готовы.       Это не было эмоциональным признанием или развёрнутым планом. Это было обещание, данное с такой же твёрдостью, с какой он когда-то отдавал приказы военной полиции Конохи.       Микото молча кивнула, сжав его руку своей. В этом простом жесте было больше связи, чем в любых словах. Оба понимали, что их путь к восстановлению отношений с сыновьями будет долгим. Возможно, некоторые раны никогда не заживут полностью. Но впервые за долгие годы они стояли по одну сторону — не как глава клана и его жена, а как мать и отец, потерявшие своих детей и отчаянно желающие вернуть их.       Фугаку встал, подошёл к окну. Его силуэт чётко выделялся на фоне падающего за стеклом снега. Он стоял неподвижно, скрестив руки на груди, вновь обретая привычную позу силы и контроля. Но что-то изменилось в линии его плеч, в том, как он держал голову. Словно часть непосильной ноши была наконец опущена на землю.       — Я поговорю с ними, — сказал он тихо. — Когда придёт время.       Он не добавил «если они захотят меня слушать». Не сказал «если они когда-нибудь смогут простить». Эти сомнения остались в его глазах, в напряжённой линии его челюсти, в едва заметной дрожи пальцев.       Микото смотрела на спину мужа, на его расправленные плечи, несущие груз ответственности за разрушенную семью. В этой комнате, освещённой холодным зимним светом, они оба сделали первый шаг к чему-то, чего не смогли создать за все годы брака, — к настоящему партнёрству, основанному не на традициях и кодексе клана, а на общих боли и надежде.       За окном продолжал падать снег, укрывая бледным саваном новорожденный дом шиноби в чужом мире — мире, где, возможно, даже такие глубокие раны могли начать заживать.              

***

             Итачи сидел в центре комнаты, скрестив ноги в позе лотоса. Спина — безупречно прямая, руки покоятся на коленях, дыхание — медленное и ровное. Совершенно неподвижный, словно высеченный из камня. Сквозь незанавешенное окно падал холодный серый свет, рисуя на дощатом полу бледный прямоугольник, рассекающий комнату пополам.       В этой позе он находился уже больше часа. Идеальная техника медитации, которую он довел до совершенства за годы в АНБУ. Когда-то она помогала очистить разум перед миссией, сосредоточиться на цели. Теперь... теперь это был просто привычный ритуал. Форма без содержания. Как и многое другое в его жизни.       За окном падал снег. Крупные хлопья лениво кружились в воздухе, опускаясь на землю беззвучно, словно пепел после пожара.       Пепел...       Его пальцы едва ощутимо дрогнули, нарушив идеальную неподвижность.       Ка-сан. Ото-сан.       Образы родителей всплыли в сознании — привычно, механически. Отточенная годами программа воспоминаний. Сколько раз за эти восемь лет он прокручивал в голове ту ночь? Тысячи? Десятки тысяч?       Поначалу каждый такой раз причинял почти физическую боль. Потом стало легче. Воспоминания истончились, как старая ткань, протёртая до дыр. Он сам стал той тканью — истонченной, изношенной версией человека, которым когда-то был. Человека, который умер в ту ночь вместе с кланом.       Он больше не чувствовал острой боли. Только усталость. Глубокую, бесконечную усталость, разъедающую изнутри.       А теперь они снова здесь. Живые.       Он не смотрел им в глаза. Не мог. Но не из-за вины или стыда — эти эмоции давно выгорели, оставив после себя лишь пустоту. Он просто не знал, что сказать этим людям, которые когда-то были его родителями. Что говорить человеку, которого ты убил собственными руками?       Это была работа. Просто ещё одна миссия.       Так он убеждал себя годами. Так было проще функционировать, проще выполнять свою роль в большом плане, который он выстроил для Саске.       Саске...       Вот что действительно имело значение. Единственная нить, связывавшая его с реальностью. Его миссия, его искупление, его наказание. Всё остальное было лишь декорациями.       Но теперь и эта нить оборвалась. Ему больше не нужно умирать от руки Саске. Не нужно играть роль злодея. Всё его тщательно выстроенное будущее рассыпалось, не оставив ничего взамен.       Кто я теперь? Для чего здесь?       Внезапно он осознал иронию ситуации. Всю свою жизнь он был идеальным инструментом — для клана, для деревни, для Акацуки. Действовал чётко, эффективно, безупречно. А сейчас, когда ему предоставили свободу выбора, он оказался совершенно потерян.       Отстранённо, почти безразлично, он наблюдал за своими руками. Рассматривал их, словно чужие. Те самые, которыми он держал меч, перерезавший горло матери. Которыми наносил удар отцу.       И неожиданно воспоминание ударило с непривычной остротой — не затёртый образ, а живая картина, яркая и болезненная. Лицо матери в последний момент. Его отец, стоящий на коленях, с прямой спиной, принимающий свою судьбу с достоинством.       «Итачи... обещай заботиться о Саске...»       Его дыхание сбилось — едва заметно, лишь на долю секунды. Но для того, кто всю жизнь контролировал каждый свой вдох, это было равносильно крику.       Что-то странное происходило. Сквозь многолетнюю анестезию, сквозь слои отстранённости и выгорания, просачивалось нечто забытое. Как фантомная боль в отрезанной конечности.       Это бессмысленно. Я не заслуживаю чувствовать. Не заслуживаю быть здесь. Не заслуживаю видеть их снова.       Он повторял себе эти слова, привычные, затверженные, как мантру. Но тонкая трещина в самоконтроле стремительно расширялась. Дрожь в пальцах усилилась, поднялась по руке к плечам, добралась до груди. Он сделал глубокий вдох, пытаясь усмирить её, как делал тысячи раз прежде, но впервые это не помогло.       Самое странное, что он наблюдал за происходящим с собой почти отстранённо, словно со стороны. Часть его сознания, холодная и аналитическая, фиксировала симптомы: учащённое сердцебиение, поверхностное дыхание, тремор конечностей. Диагноз: эмоциональный срыв. Рекомендация: подавить, вернуть контроль.       Но нечто другое, давно похороненное и почти забытое, сопротивлялось. Часть его, которую он считал умершей много лет назад, внезапно подала признаки жизни.       Впервые за долгие годы он почувствовал, как что-то горячее и влажное скапливается в уголках глаз. Одинокая слеза скатилась по щеке, оставляя после себя влажный след.       Итачи смотрел на упавшую на руку каплю с искренним удивлением. Он уже не помнил, когда в последний раз плакал. Возможно, в ту ночь, стоя над телами родителей? Или даже раньше?       Эта слеза была аномалией, сбоем в системе. Неконтролируемым импульсом, который заставал его врасплох. Он не мог понять, откуда взялась эта внезапная эмоциональная реакция и что она означает.       Вина, долг, искупление — все эти понятия давно утратили для него чёткие границы. Годы существования на грани, в состоянии между жизнью и смертью, стёрли их, превратив в бессмысленный шум.       И всё же... Ещё одна слеза скатилась по щеке, затем ещё одна. Беззвучно и едва заметно, но это были слёзы.       Плечи Итачи дрогнули, спина, всегда такая прямая, слегка сгорбилась. Руки, лежавшие на коленях, сжались до побеления костяшек.       Он не понимал, что происходит. Словно какая-то часть его, запечатанная много лет назад, внезапно вырвалась на свободу. Он успел забыть, каково это — чувствовать что-то настолько остро. Забыл, каково это — быть не просто инструментом, а человеком.       И это было страшно. Страшнее смерти, с которой он давно свыкся. Страшнее, одиночества, ставшего его второй натурой.       Вдруг Итачи замер. Что-то изменилось. Он поднял голову, прислушиваясь. За дверью его комнаты раздались едва различимые шаги — настолько тихие, что их мог уловить только опытный ниндзя. Шаги остановились. Кто-то стоял за дверью. Затем последовал едва слышный выдох — слишком тихий, чтобы определить, кому он принадлежал. Мать? Отец? Саске?       Итачи не шевелился. Он ждал стука в дверь, слов, чего угодно. Но человек за дверью помедлил ещё несколько секунд и отошёл. Шаги стихли в отдалении.       Он медленно выдохнул, только сейчас осознав, что задержал дыхание. Противоречивое чувство охватило его — облегчение вперемешку с... разочарованием? Он не был готов к разговору, но частица его — та самая, внезапно пробудившаяся — словно жаждала этой конфронтации.       Что сказать им? Как объяснить?       Оправдаться? Извиниться? Нет, эти слова были бы пустыми, бессмысленными перед лицом сделанного. А иных слов он не находил. Может быть, поэтому и избегал встречи? Не из-за вины, а из-за невозможности адекватно выразить произошедшее между ними?       Его лицо вновь стало бесстрастной маской. Слёзы высохли, не оставив следа. Кулаки разжались, дрожь прекратилась. Внешне он снова был тем безупречным Учихой Итачи, которого знал мир. Но внутри что-то изменилось. Крошечная трещина в стене отчуждения, которой он окружил себя, — незаметная, но непоправимая.       И эта трещина пугала его больше, чем любой враг, с которым ему доводилось сталкиваться.       Дверь открылась без стука, словно за ней стоял человек, для которого не существовало границ и условностей.       — Йо, ты тут не помер, я надеюсь? — раздался знакомый голос, наполненный той особой лёгкостью, которая всегда была его отличительной чертой.       Шисуи Учиха стоял в дверном проёме, опираясь плечом о косяк с той же непринуждённой грацией, что и восемь лет назад. Чёрные, слегка растрёпанные волосы, тёплая улыбка, глаза с пляшущими весёлые искорками — всё было таким же, как в воспоминаниях. Будто заглянул к другу после долгого дня тренировок, а не вернулся из мёртвых.       Итачи чуть повернул голову, и тень удивления промелькнула в его глазах. Миг — и она исчезла, но Шисуи заметил. Он всегда замечал эти микровыражения на лице друга, остававшиеся невидимыми для других.       — А ты как вымахал, — хмыкнул Шисуи, входя в комнату и закрывая за собой дверь. — Теперь старше меня стал. Не по годам мудрый Итачи-кун превратился в не по годам мудрого Итачи-сана. Прости, но это звучит нелепо.       Он прошёлся по комнате, осматриваясь с показным интересом, хотя смотреть было особо не на что — голые стены, деревянный пол, минимум вещей. Итачи продолжал сидеть в центре комнаты, лишь слегка поворачивая голову, чтобы не выпускать друга из виду.       — Хм, я надеялся, что ты хотя бы матрас взял, — заметил Шисуи, остановившись у окна. — Или постельное бельё. Знаешь, такие вещи, которые нужны людям для сна. Или ты теперь медитируешь круглосуточно?       Итачи молчал, но это было привычное молчание. Шисуи знал его слишком хорошо, чтобы ожидать немедленной реакции. Он повернулся к окну, глядя на падающий снег.       — Красиво, правда? — с легкой задумчивостью понизил он голос. — Похоже на Страну Железа зимой. Помнишь, как нас отправили туда с миссией? Вроде тебе было тринадцать. Мы так замёрзли, что чуть не превратились в ледышки.       Пауза. Шисуи знал, что не должен торопить. Итачи нужно было время, чтобы привыкнуть к его присутствию, восстановить ту связь, которая когда-то существовала между ними.       — Двенадцать, — наконец ровно и почти бесцветно произнёс Итачи.       — Хм?       — Мне было двенадцать, не тринадцать.       Шисуи улыбнулся, не оборачиваясь.       — Точно. Ты тогда был такой серьёзный. Впрочем, как всегда, — он хмыкнул. — А я, помнится, пытался скатать снежок не снимая перчаток и так отморозил пальцы, что не мог сложить печати. Пришлось тебе делать всю работу.       Он повернулся и посмотрел на друга. Итачи всё ещё сидел неподвижно, но что-то в его позе изменилось — незаметно для постороннего глаза, но не для Шисуи. Лёгкое расслабление плеч, едва уловимое смягчение в линии губ. Крошечные признаки того, что стена не так уж непроницаема.       Шисуи подошёл и сел рядом с Итачи, скрестив ноги в похожей позе. Несколько мгновений он молчал, глядя в окно на падающий снег.       — Странное дело, — сказал он наконец, — мы вроде как умерли, а теперь живём в каком-то другом мире. И знаешь, что в этом самое забавное? — Он повернулся к Итачи с лёгкой улыбкой. — Здесь никто понятия не имеет, кто такие Учихи.       Итачи бросил на него быстрый, внимательный взгляд.       — Никакой славы, никаких ожиданий, никаких... — Шисуи сделал паузу, — предрассудков. Чистый лист.       Было что-то в том, как он произнёс это, какой-то подтекст, понятный только им двоим. Итачи на мгновение замер, словно что-то уловив в его тоне. Их взгляды встретились, и в этом безмолвном обмене было больше сказано, чем во всех возможных словах.       Шисуи не произнёс ничего прямо. Не упомянул архивы Корня, секретные приказы, гибель клана. Не было необходимости. Итачи понял — его друг знал всё. И всё равно сидел рядом с ним, такой же, как всегда.       — Ты не изменился, — тихо сказал Итачи.       Шисуи пожал плечами с наигранной беспечностью.       — А зачем меняться? Я и так великолепен, — он подмигнул. — В отличие от некоторых, кто превратился в ходячую энциклопедию мрачности. Серьёзно, Итачи, даже у тебя не было таких тёмных кругов под глазами, когда мы были детьми.       Шисуи произнёс это легко, шутливо, но за весельем скрывалась искренняя забота. Он видел, что Итачи устал — не физически, а душевно. Измотан годами одиночества, вины и боли.       — Я в порядке, — автоматически ответил Итачи.       — Конечно, в порядке, — легко согласился Шисуи, и в этом мгновенном согласии было больше понимания, чем в долгих спорах. — А я голоден. И знаешь что? Тебе тоже стоит поесть. Человеческие существа вообще-то нуждаются в пище время от времени.       Он встал одним плавным движением и протянул руку Итачи.       — Пойдём, я видел тут где-то кухню. Как насчёт онигири? Не знаю, как ты, а я умираю с голоду. И, знаешь, технически даже не преувеличиваю — я же действительно умер.       Итачи смотрел на протянутую руку друга. В его взгляде мелькнуло сомнение — мимолётное, как тень птицы, пролетающей над водой. Затем, медленно и осторожно, словно совершая сложнейшую технику, он принял предложенную руку и поднялся.       Они вышли в коридор. Итачи на мгновение замешкался, бросив быстрый взгляд в сторону комнаты, где разместились родители. Шисуи заметил это, но промолчал. Всему своё время.       Когда они направились вниз по лестнице, Шисуи слегка коснулся плеча друга — лёгкое, почти невесомое прикосновение. Итачи вздрогнул, но не отстранился.       — Знаешь, — сказал Шисуи тихо, так, чтобы только они могли слышать, — что бы ни случилось раньше, я рад, что мы оба здесь. Сейчас.       Это была самая близкая к разговору о прошлом фраза, которую он позволил себе произнести. Но в ней было всё — принятие, прощение, понимание. Без необходимости ворошить болезненные воспоминания.       Итачи встретил его взгляд, и на мгновение что-то дрогнуло в глубине его глаз — тень эмоции, слишком быстрая, чтобы её можно было назвать. Он слегка кивнул — едва заметное движение, но для Шисуи это было красноречивее любых слов.       Они спускались по лестнице, и с каждым шагом Итачи, казалось, становился чуть менее скованным, чуть более живым. Не было внезапного преображения, драматического прорыва стены льда и одиночества. Но был маленький, почти незаметный шаг в сторону...       А иногда и этого достаточно для начала.