Глава 38. Упрямство

Сознание возвращалось медленно. Сначала пришла тупая, распирающая боль, сдавившая грудную клетку. Амина попыталась глубже втянуть воздух и тут же тихо застонала, когда ребра отозвались резким, колющим протестом. — Тихо, тихо, — раздался рядом спокойный мужской голос. Она повернула голову с усилием. У стола сидел врач, он тут же поднялся и подошёл ближе. — Не двигайся резко. Сейчас всё стабильно, но тебе нужно лежать. Амина нахмурилась, пытаясь собрать память в цельную картину. Ворота. Камень. Удар в спину. Шура кричит. — Камень… — прошептала она. — Да, — кивнул врач. — Удар был сильный. Тебе повезло, что не хуже. — Я… долго спала? — Несколько часов. И ещё поспишь, если будешь умной. *** Утро началось не с тишины палаты раненого человека, а с резкого, почти испуганного крика: — Амина! Она только-только разлепила глаза, тяжёлые от сна и лекарства, как дверь распахнулась и в палату влетела Варя, не постучав, не оглядевшись, будто за ней гнались. За пару шагов она оказалась у кровати, и воздух вокруг сразу наполнился её торопливым дыханием и запахом кухни. — Ты жива… жива, господи, — забормотала она, склоняясь так низко, что её тень закрыла свет. Амина не успела ни слова сказать, а Варя уже обхватила её лицо ладонями и расцеловала в обе щеки с такой силой, что в боку кольнуло. — Варя… — выдохнула Амина, морщась. — Молчи, ничего не говори, — тут же перебила та, но голос её уже дрогнул. — Ты вчера нас всех до седых волос довела. Камень этот… Господи, да как можно! Я бы сама им в лоб запустила, честное слово. Она осторожно подтянула одеяло к груди Амины, поправила подушку. — Болит? Конечно болит. Врач сказал, рёбра, лёгкое… Ну как же так, а? В девочку такую. Слова сыпались взволнованным шёпотом и Амина слушала этот поток и чувствовала, как мутная тяжесть внутри постепенно отступает, уступая место теплу. Варя суетилась, гладила её по волосам, ворчала на весь мир и отдельно на «этих безмозглых куриц», и в этом было что-то удивительно родное. — Я бульон принесла. Нормальный. Не этот казённый отвар. Сейчас остынет и будешь пить, маленькими глотками. И никаких подвигов, слышишь? — Я… — попыталась ответить Амина, но голос вышел слабым, почти чужим. Варя сразу наклонилась ближе. — Ничего не надо объяснять. Лежи. Если кто-то ещё к воротам сунется, я первая выйду. С половником. Уголок губ Амины дрогнул, она тихо хихикнула и тут же сжалась от боли в боку. — Тише, тише, — Варя мгновенно стала мягче. — Смейся потом. Сейчас просто дыши. Она поцеловала её в лоб уже осторожно, почти благоговейно. — Живая ведь. И слава богу. В дверном проёме появился врач. Он остановился, окинул взглядом сцену и негромко произнёс: — Концерт окончен. Варя резко обернулась. — Я тихо! Я вообще почти молчу! — Рёбра сломаны, лёгкое поцарапано, — спокойно напомнил он. — Организм сейчас занят тем, чтобы всё это чинить. Ему не нужно дополнительное вдохновение в виде объятий. Варя поджала губы. — Я аккуратно. — Слышал я, как аккуратно, — сухо ответил он. Амина наблюдала за ними сквозь лёгкую сонную дымку. Даже в этом состоянии ей стало немного легче от их перебранки, от того, что вокруг живые голоса. Врач подошёл ближе и посмотрел на неё внимательнее. — Голова кружится? Она медленно кивнула. — Нормально. Обезболивающее ещё держится. Дышать трудно? — Немного, — тихо призналась она. Он осторожно положил ладонь на её бок и попросил сделать неглубокий вдох. Амина послушно попыталась; грудная клетка отозвалась тянущей болью. — Вот поэтому, — врач выпрямился и перевёл взгляд на Варю, — лишние волнения нам сейчас ни к чему. Повариха вздохнула, уже спокойнее. — Ладно. Я на кухне буду. Если что, зови. — Она звать не будет, — невозмутимо заметил врач. — Она будет лежать. Варя подошла к кровати ещё раз, осторожно погладила Амину по волосам. — Я рядом, — сказала она уже совсем тихо. *** Все разошлись, и в палате воцарилась тишина. Амина лежала на спине, стараясь дышать неглубоко, чтобы грудь не отзывалась тупой, тянущей болью, и смотрела в потолок, где свет от лампы расплывался мягким пятном. Она думала о камне. Они ведь не были в ярости. В их глазах не было слепого бешенства. Они знали, что делают. Подняли его. Прицелились. Бросили. Если бы это был один человек, случайный, пьяный, сорвавшийся, было бы проще. Можно было бы придумать оправдание, спрятаться за мыслью «не подумал», «испугался», «ослеп от злости». Но это были женщины, которые когда-то знали её по имени, видели её девочкой, слышали её голос на рынке. И они решили осознанно. Амина прислушалась к себе и с удивлением поняла, что внутри нет ярости. Не поднимается волна гнева, не хочется кричать или доказывать что-то миру. Но для них она действительно стала чужой. Настолько чужой, что её можно не просто осудить, в неё можно бросить камень. Самое больное было не в рёбрах. Больнее было то, что, глядя на неё, они не увидели человека. Ни той девочки, которую знали, ни женщины, которой она стала. Только символ. Срам. Ошибку. А она ведь просто жила. Просто дышала. Работала. Смеялась вечером при свечах. Держала в руках карты и придумывала страну - Землю семи фонарей, где можно играть, не оглядываясь. Она закрыла глаза и медленно выдохнула, насколько позволяли лёгкие. В мутной тяжести воспоминаний вдруг всплыло другое, не камень, а руки. Кто-то перехватил её, прижал к себе так крепко, что она почти перестала чувствовать что-либо. В ушах гудело, грудь рвало кашлем, во рту стоял металлический привкус крови, но перед глазами была тёмная ткань рубашки и жёсткий воротник, к которому она непроизвольно прижалась щекой. Запах вспоминался отчётливо: сталь, табак, что-то сухое, знакомое до боли. Серёжа нёс её. Кажется, что-то говорил. Может, кричал кому-то через плечо. Может, молчал, сжав зубы. Она уже не могла различить слов, но помнила главное - он не отпускал. И она ясно поняла, что в тот момент ей не было страшно. Было больно. Темно. Тяжело дышать. Но не страшно. Мир сузился до его рук, до ритма его шагов, до биения сердца под тканью. И от этой памяти, от этого ощущения крепкой, неколебимой опоры, дышать стало чуть легче, даже сейчас, когда боль всё ещё жила в груди. *** С самого утра дом словно решил, что Амина стала центром притяжения, и каждый счёл своим долгом проверить, дышит ли она, моргает ли, не исчезла ли снова куда-нибудь вопреки здравому смыслу. Дверь в медпункт открывалась каждые десять минут, и всякий раз врач, не поднимаясь со стула, выгонял еще на пороге незадачливых посетителей. Первым после Вари, конечно, вломился Шура. Он открыл дверь плечом и заглянул внутрь. — Я тихо, — объявил он шёпотом, который слышно было до коридора. — Я только гляну. — Вон, — сухо сказал врач, даже не оборачиваясь. — Твоё «тихо» слышно в соседнем квартале. Шура надулся, но всё-таки шагнул ближе к койке и посмотрел на Амину. — Ты меня так больше не пугай, — пробормотал он. — Я чуть не… — Вон, — повторил врач уже громче. — Ей нельзя разговаривать. — Я не разговариваю! — возмутился Шура шёпотом. Его вытолкали наружу. Потом пошли солдаты. Один принёс яблоко. Второй какой-то смешной деревянный амулет «от дурного глаза». Третий просто стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу, не зная, что сказать. — Ей отдыхать надо, а не принимать делегации, — отрезал врач. — Это не парад. — Мы на минуту, — оправдывались они. — Минуты у вас на стрельбище. Здесь тишина. Амина лежала, слушая этот странный поток заботы, и внутри смешивалось смущение и тепло. Она не ожидала такого наплыва. Не ожидала, что кто-то будет переживать так открыто, так неловко. Даже Варя попыталась прорваться второй раз, уже с компотом. — Ей пить надо, — уверенно заявила она. — Я врач, — устало ответил тот. — Я знаю, что ей надо. — А я знаю, что ей хочется, — не сдавалась повариха. Врач закатил глаза, но компот всё-таки остался на тумбочке. К обеду это превратилось в настоящее осадное положение. Каждый скрип пола в коридоре означал нового посетителя, и каждый раз врач поднимался с таким видом, будто собирался защищать крепость. — Я сказал: никого! — его голос уже стал грознее, чем у командира. Амина, несмотря на боль, даже улыбнулась. *** К вечеру дом наконец притих. Шаги в коридоре стали редкими, голоса глухими, приглушёнными. Даже врач, который с утра отгонял посетителей почти рычанием, теперь сидел молча за столом, перелистывая какие-то бумаги. Дверь снова открылась. Врач поднял голову, увидел, кто вошёл, и неожиданно молча встал. Не возмутился, не уточнил «на пять минут», не стал заслонять проход. Просто кивнул и ушёл в перевязочную, аккуратно прикрыв за собой вторую дверь. Амина нахмурилась. Серёжа стоял на пороге палаты. Она мгновенно сжалась, плечи чуть подались вперёд. Взгляд скользнул в сторону, к складке простыни, к краю подушки, куда угодно, лишь бы не на него. Пальцы вцепились в одеяло. — Болит? — спросил он тихо. Она кивнула, все также не поднимая глаз. Он постоял ещё немного рядом с кроватью. Взгляд его скользнул по бинтам, по краю одеяла, по её лицу, которое она упрямо прятала. — Отдыхай, — произнёс он ровно. Он развернулся к двери и вышел так же спокойно, как вошёл. Амина так и не подняла глаз. *** Следующие дни тянулись медленно. В медпункте почти ничего не происходило, утренний осмотр, таблетки, перевязка, редкие визиты врача с неизменным «не дёргаться» и «дышать аккуратно». Всё остальное время была тишина. Амина лежала на боку, считала трещины на потолке, слушала, как в доме живут без неё. Скрипят ступени, хлопает дверь, кто-то смеётся во дворе, кто-то ругается. Иногда слышался голос Шуры, иногда отрывистые команды Серёжи. И каждый раз сердце вздрагивало. Амина чувствовала себя вырванной из собственного ритма, из дел, из мыслей. Документы лежали где-то в кабинете, пыль на них оседала без неё, нитка, которую она почти нащупала, ускользала. Мир шёл вперёд, а она лежала. Она не понимала, чего ждёт. Боли? Выздоровления? Разговора? Серёжа единственный появлялся, редко и ненадолго. Иногда просто стоял у двери, иногда обменивался с врачом короткими фразами и уходил. Она чувствовала его присутствие, как тяжёлую тень, но между ними словно выросла прозрачная стена. По ночам тоска становилась глубже. Амина лежала в темноте и думала о камне. О родственницах, в чьи юбки она пряталась, когда была совсем маленькой. И они же швырнули в нее камень. Иногда ей казалось, что скука и тоска это тоже часть выздоровления. Тело срастается медленно, и душа, видимо, тоже. Но лежать и ждать было почти невыносимо. Она привыкла нырять в бумаги, спорить, искать, ошибаться, а теперь могла только дышать и слушать, как за стенами живёт дом. Однажды тишина стала почти невыносимой. Врач только что сменил повязку, строго велел «не разговаривать лишнего» и уже собирался выйти, когда Амина неожиданно приподнялась на подушках, поморщившись от боли в боку. — Подождите, — тихо позвала она. — Что ещё? — Пустите ко мне Шуру. Врач сразу покачал головой. — Нет. Он шумный. — Я прошу. Он будет тихо. Я скажу ему. — Он не умеет тихо, — буркнул врач. — Умеет, — настаивала Амина. — Просто не всегда хочет. — Тебе нужен покой. — врач скрестил руки на груди. — Зачем? Она опустила глаза на край одеяла. — Потому что я устала лежать и думать. И потому что когда он говорит, в голове становится не так темно. Врач шумно выдохнул. — Пять минут. И если снова начнёшь кашлять, я выгоню обоих. Амина кивнула так серьёзно, будто подписывала контракт. *** Шура просунул сначала голову, потом плечо, огляделся с театральной подозрительностью и только после этого шагнул внутрь. — Мне сказали, ты при смерти, — шёпотом сообщил он, подходя к кровати. — Но, глядя на тебя, я вижу исключительно стратегическое коварство. — Я и есть при смерти, — тихо отозвалась Амина. — От скуки. Шура выдохнул с облегчением и опустился на стул рядом. — О, с этим диагнозом я работаю. У меня диплом по развлекательной медицине. Она тихо засмеялась, но сразу же поморщилась, в груди кольнуло. — Не смеши… больно. Он сразу посерьёзнел. — Ладно. Без шуток. Как ты? Амина пожала плечами. — Ты меня тащил? — спросила она тихо. — Ну а кто ещё, — буркнул он, стараясь вернуть лёгкость. — Я вообще теперь официально твой персональный транспорт. С доставкой до медпункта. — Спасибо. — Не благодари, — отмахнулся он. — Я потом выставлю счёт. — Шур… — М? Она повернула к нему голову, глаза у неё загорелись. — Принеси мне работу. Он моргнул. — Ты сейчас серьёзно? — Очень. — Тебе врач сказал лежать. Лежать, Амина. В горизонтальном положении. Максимум, считать трещины на потолке. Она чуть приподнялась, опершись на локоть, и тут же поморщилась. — Я лежу. Я могу лежать и читать. Это не бег. Это не стрельбище. Это просто бумаги. — «Просто бумаги», — передразнил он тихо. — Ты в этих «просто бумагах» тонешь с головой. — Потому что там что-то есть, — упрямо сказала она. — Я чувствую. Он закатил глаза. — Ладно. Шура вернулся минут через пятнадцать, запыхавшийся и подозрительно довольный, словно только что совершил маленькое преступление во имя высшей цели. Под мышкой у него была зажата стопка папок, ещё несколько листов торчали из-под куртки. — Контрабанда доставлена, — шепнул он торжественно, прикрывая за собой дверь ногой. Амина приподнялась на подушках, и в её лице впервые за день появилось настоящее оживление. — Ты лучший, — выдохнула она. — Я знаю, — важно кивнул он, сгружая папки ей на колени. — Но официально я против этого. Я за покой, сон и кашки. Она уже не слушала. Пальцы быстро, почти жадно раскрыли верхнюю папку. Бумага тихо зашуршала, и этот звук, простой и сухой, прозвучал для неё почти как музыка. — Ладно. Я пошёл. Она лишь кивнула, не поднимая головы. И осталась лежать среди бумаги, счастливая, сосредоточенная. Мир, наконец, становился задачей, а не хаосом. *** Амина протянула Шуре стопку листов. — Отнеси это Серёже. Он сразу скривился. — А может, ты сама? — осторожно предложил он. — Ну… через пару дней. Когда он будет в хорошем настроении. В следующей жизни. — Шура. Это важно. — Он сегодня уже орал на повара. Ты понимаешь, что я иду к человеку, который ищет повод? — Отнеси, и скажи, что я уверена. Он замялся ещё секунду, потом всё-таки взял бумаги. — Если меня убьют, — буркнул он, — я буду являться тебе по ночам. — Ты и так являешься, — отрезала Амина. Прошло не больше десяти минут. И где-то в доме взрыв. Голос Серёжи разнёсся так, что дрогнули даже стены медпункта: — Это чё, блядь, такое?! Какого хера она работает?! Кто дал разрешение?! Кто?! Она вздрогнула, съёжилась на подушке, пальцы инстинктивно сжались. — Чёрт, Шура… Из дома доносился шум, кто-то хлопал дверью, кто-то, судя по всему, тот же Шура, оправдывался громко, с привычной смесью самоиронии и паники: — Так она сама! Сама сказала! Я ничего! Я всего лишь курьер! Я просто листы держал! Не убивай, командир! Амина закрыла глаза на секунду, пытаясь выровнять дыхание. — Только не разнеси дом, — прошептала она себе под нос. Дверь в медпункт распахнулась так, будто её выбили ногой. — Вы совсем охуели?! — рявкнул командир. Врач поднялся, но Серёжа уже шагнул вперёд, схватил папку и с силой бросил её обратно на стол. — Это что за блядский кружок юных аналитиков в палате?! Амина вздрогнула. — Я просто смотрела… — Ты просто что?! — он развернулся к ней. — Тебя камнем в спину уебали так, что ты кровью кашляла, у тебя рёбра треснутые, а ты “просто смотрела”?! Врач попытался вмешаться: — Ей нельзя нервничать, я как раз… — Вот именно! — Серёжа резко повернулся к нему. — Нельзя! А это что? Это отдых, по-твоему? Это покой? Это лечение? Он ткнул пальцем в сторону бумаг. — Ни одного листа. Ни одной ручки. Если она попросит, не давать. Если Шура принесёт, выкинуть к чёртовой матери все, что притащит и его тоже. Если надо, привязывай её к койке. — Я не ребёнок, — тихо сказала Амина. Он резко повернул голову к ней. — Вот именно. Ты не ребёнок. Поэтому веди себя как взрослая, а не как сумасшедшая. Ещё раз увижу тебя с бумагами, я, блядь, сам их сожгу. *** Разумовский остановился посреди двора и рявкнул: — Главный клоун, блядь, где? Солдаты замерли в разных точках и ме-е-едлеено начали сбиваться в подобие строя. Один вышел с половником в руке, другой с мокрой тряпкой, третий вообще держал открытую банку тушёнки, не понимая, куда её девать. Шура выскочил последним, быстро оглядел происходящее и по привычке встал в шеренгу, вытянувшись, будто вызвали на построение. Командир медленно прошёлся вдоль ряда, окинул каждого взглядом и процедил: — Я не вас звал, долбоёбы. Кто из вас тут главный клоун? В строю кто-то неуверенно кашлянул. — Ну… — “Ну” это у тебя в голове, — отрезал Серёжа. — Я спрашиваю, кто главный? Шура шагнул вперёд и отдал честь. — Я! Это про меня. — Наконец-то, — процедил командир. — Завтра с утра ты идёшь к ней. — К Амине? — Нет, блядь, к складу тушенку жрать, — сухо бросил он. — Да, к Амине. И твоя задача сделать так, чтобы она даже не вспомнила слово “работа”. Ни одного листа. Ни одной папки. Если увидишь у неё в руках бумагу, отбираешь и съедаешь. Понял? В строю кто-то тихо фыркнул. Серёжа резко повернул голову. — Смешно? Никто не ответил. Разумовский снова посмотрел на Шуру. — Развлекай её. Мемами, идиотскими роликами, своими дебильными теориями заговора, чем угодно. Хочешь, читай ей фанфики про рыжих командиров без цензуры. Главное, чтобы она смеялась. Шура сглотнул. — Есть, командир. — И если к вечеру она будет злее, чем сейчас я, я тебя заменю. Найду обезьяну с аккордеоном, и она справится лучше. Он сунул папки в руки ближайшему бойцу, тут же вырвал обратно, передумал доверять даже это, и, не оглядываясь, пошёл к дому. *** Серёжа выдохнул и сел в свое кресло в кабинете, откинувшись назад. Внутри, не смотря на всю злобу и ненависть, было очень больно. Он понимал, что именно её толкает к этим папкам. Понимал слишком хорошо. Страх оказаться лишней. Ему стало почти тошно от этой мысли. От того, что она, с переломанными рёбрами, едва зажившим лёгким, лежит и считает, что должна быть полезной. Что если она не работает, не приносит результат, не ковыряется в бумагах до темноты, её можно будет отодвинуть. Заменить. Забыть. У него внутри сжималось от того, что она, кажется, жила в постоянной готовности доказать, что её нельзя выкинуть. — Дура… Он вспомнил, как она сидела в бункере, сжавшись, считая, что занимала слишком много места. Извинялась за то, что не побежала сразу. Сегодня лежала бледная, и всё равно тянулась к работе, будто без неё перестала бы существовать. Серёжа сжал кулаки так, что побелели костяшки. Ему было физически тяжело от осознания, что она не чувствует себя в безопасности рядом с ним. Что она всё ещё думает, будто должна что-то заслуживать. Эта девочка, что так упрямо морщила лоб и смотрела всегда сосредоточенно, бесконечно переводила и всегда старалась быть полезной, уже давно ничего не должна. Никому. Она спасла ему жизнь, бросившись на нож, вытаскивала из бумаг такие вещи, которые его люди не замечали месяцами. И правда, от которой Разумовский злился, была простой. Если бы завтра она решила больше не работать вовсе, если бы закрыла все папки и сказала «я устала», он бы всё равно дал ей всё. Дом. Защиту. Свободу. Весь этот чёртов город, если понадобится. Потому что она сделала уже больше, чем кто-либо. *** Сережа остановился у койки и несколько секунд просто смотрел на неё. Амина лежала полубоком, еще бледная с утра. Она увидела его и плечи снова рефлекторно напряглись. — Доброе утро. — Доброе. Он посмотрел на бинты, на её грудную клетку, которая поднималась чуть медленнее, чем должна была. — Болит? — Терпимо, — ответила она тихо. — Тогда слушай меня внимательно. Тебе сейчас не нужно быть полезной. Не нужно никого спасать. Не нужно ничего доказывать. Твоя единственная задача - лежать. Дышать. Есть. Спать. И выздоравливать. Всё. Он выразительно на нее посмотрел. — И заботиться о себе. Это приказ, если тебе так легче его принять. Амина смущенно опустила глаза. — Я… постараюсь. — Не постараешься, — поправил он. — Сделаешь. И я понимаю, что тебе скучно. Ты не умеешь просто лежать. У тебя в голове начинается война, если руки ничем не заняты. Она едва заметно отвела глаза. Попал. — Поэтому с завтрашнего дня к тебе приходит Шура. По расписанию. И развлекает. — Развлекает? — Да. С мемами, настолками, чтением вслух и прочей ересью, которую он считает культурой. Угол её губ дрогнул. — Это наказание для него или для меня? — Для него, — сухо ответил Серёжа. — Но ты извлечёшь пользу. И ты будешь работать. Полчаса в день, ровно тридцать минут. Она смотрела на него внимательно, проверяя, не шутит ли. — Над чем? — Над самым важным, — ответил он. — Тем, что выберу я. И если я увижу, что ты снова сидишь с бумагами дольше положенного, я запру тебя без права переписки. Он уже развернулся, чтобы пойти в дом обратно, а ей дать отдохнуть, когда Амина вцепилась в него взглядом. — Что это у тебя? Серёжа посмотрел на папку в руках. — Это? Бумаги. — Какие бумаги? Он вздохнул. *** Через полтора часа дверь медпункта распахнулась, и Серёжа вышел в коридор. Он остановился у стены, провёл ладонью по лицу и только тогда понял, что дышит слишком быстро. Сердце колотилось от какого-то непривычного, почти болезненного напряжения, которое всё это время сидело под рёбрами и только сейчас дало о себе знать. Они работали вместе. Они спорили тихо, шептались над цифрами, она цеплялась за неточность, он объяснял, где риски. И это было так естественно, так правильно. Он и забыл, как это, слышать её голос не сквозь крик, не сквозь боль, не через стену. Серёжа прислонился затылком к холодной стене и закрыл глаза на секунду. Он слишком долго убеждал себя, что держит дистанцию правильно, разумно, по-взрослому. А оказалось просто скучал. По внимательной, сильной девочке, с которой было так приятно работать рука об руку. *** Очередным посетителем Амины стал человек, которого она хотела видеть меньше всего на свете. Вадим. В руках у него был огромный и неуклюжий букет полевых цветов, перетянутый слишком яркой красной лентой, и коробка конфет с кричащей позолотой и крупной надписью «Ассорти». Вид у него был старательно сострадательный, чуть нахмуренные брови, мягкий взгляд, приглушённый голос. — Аминочка… Ну что ж это такое, а? Как ты? Я только сегодня смог вырваться, — он аккуратно устроил цветы на подоконнике и поправил примятую зелень. — Сам понимаешь, режим, допуски, всё строго. Но как услышал, сразу сюда. Сразу. Он сел, специально отодвинувшись от кровати на полшага, будто демонстрировал уважительную дистанцию. — Тебя тут не обижают? Всё дают? Ешь? Спишь? Обезбол нормальный? Он тяжело вздохнул, покачал головой. — Камень… ребро… кровь… Господи. Это же совсем дичь. У нас, конечно, бывало всякое с девчонками, но чтобы на территории, при всех… Я сразу сказал «Не дело. Это не дело». Ты держись. Такие, как ты, должны жить. Слышишь? Должны. Амина молчала, не понимая что происходит. Тем временем Вадим встал и слегка наклонился над ней всей своей огромной тушей. — Ты молодец. Глаз ясный, щёчка розовая. Держишься. Сладкое вот принёс. Настроение поднимет. Если нет, в следующий раз притащу арбуз. Или что скажешь. И уже у самой двери он задержался на секунду, будто вспомнил что-то важное, и добавил тягучим, слишком мягким, липким тоном: — Если бы ты была под моим крылом, никто бы даже пикнуть не посмел. Честно. Я бы всех сам… ну, ты понимаешь. Я за тебя, Шехерезада. Поправляйся обязательно. Он улыбнулся и вышел, аккуратно прикрыв дверь. Амина ещё несколько секунд смотрела на неё, не моргая. Словно ждала, что она снова откроется и окажется, что всё это ей показалось, приснилось или может быть Вадим так пошутил. Потом медленно перевела глаза на подоконник с цветами. Её передёрнуло. Внутри было ощущение, будто на неё вылили густой сироп. Не грязь, хуже. Сладкую, навязчивую «заботу», которая обволакивает и не даёт дышать. Хотелось немедленно встать, смыть с себя этот голос, этот вкрадчивый тон, эти фразы, сказанные как одолжение. «У нас тут с девчонками, конечно, всякое бывало…» В голове плыло от обезболивающего, мысли шли медленно, вязко, но одна из них упрямо возвращалась. Что произошло с предыдущими помощницами Серёжи?