Глава 39. Встать

Волков сидел на ступенях у крыльца с кружкой давно остывшего кофе и лениво перелистывал страницы доклада. Он проснулся уже больше часа назад, но по лицу было видно, что ночь была тяжелее утра. Из-за угла дома, как обычно без стука и без предупреждения, появился Вадим. — Добрейшего, — весело сказал он, щурясь на солнце и запрокидывая голову. — А вот и ты, мой утренний холодок. Волков даже не поднял глаз от бумаги. — Не подходи ближе. — А ты, как всегда, бодр и приветлив, как карцер, — усмехнулся Вадим и уселся на ступеньку рядом, удобно устроившись и закинув ногу на ногу. — Что, не скучал? Волков перевернул страницу. — Скучал по чуме. И только потом по тебе. Вадим тихо хмыкнул. Несколько секунд они сидели молча; он поднял с земли маленький камешек и начал крутить его между пальцами, играючи. — А что он сделал с теми, кто камень кинул? Волков не ответил сразу. Он медленно пролистнул ещё одну страницу, будто всё ещё читал. Потом аккуратно закрыл папку и повернулся. — Это что, профессиональный интерес? — Да нет, — Вадим поднял ладони в примирительном жесте. — Просто любопытство. Я же помню, как он обычно решает такие вопросы. Вылетает, рвёт, жжёт, вешает. Всё быстро, как по расписанию. А тут… тихо. Женщины живы. Сад целый. Ни кишок на вишне, ни голов на калитке. Это что, он поумнел? Или перегорел? Или… что-то изменилось? Волков долго молчал, потом он медленно выдохнул и ответил спокойно: — Не тебе рассуждать, почему он ничего не разнёс. — А то я думал, у него только два режима: убивать и убивать с удовольствием. Оказывается, еще и по-другому умеет. — А у тебя, Дракон, один режим. Болтать, пока не попросят заткнуться. — Ну вот ты и попросил, — легко согласился Вадим, поднимаясь со ступеней и стряхивая с ладоней пыль. — Пойду прогуляюсь. Может, ещё кто-нибудь будет рад меня видеть меньше, чем ты. Волков снова взялся за бумаги, и тонкий лист под пальцами едва заметно хрустнул. Почему он не устроил побоище? Если быть честным, вопрос был не таким уж глупым. Потому что раньше всё происходило иначе. Серёжа не просто мстил, он развязывал войну. Кровь, дым, глухой рёв моторов и запах бензина были его привычным языком. Если кто-то осмеливался тронуть то, что он считал своим — человека, позицию, территорию или даже намёк на своё влияние, — он превращал всё вокруг в показательный урок. «Люди здесь не понимают слов, они понимают вид кишок на асфальте, и это будет моя грамматика» После случая, когда одна деревня попыталась выдать боевиков за «своих», на въезде в неё двое суток стояли шесты с телами. Один висел вниз головой, у другого не было рук. Это даже не были террористы. По штабу ходили истории и похуже. Однажды он подошёл к дому, где засели враги, не стал звать их на разговор, а просто велел облить стены бензином. Разумовский стоял снаружи, курил и смотрел, как огонь поднимается по крыше. После таких эпизодов люди в штабе несколько дней разговаривали вполголоса. Он стал живой, жестокой легендой. В деревнях матери шептали детям, чтобы те не смотрели на рыжего с глазами цвета неба, потому что рыжий не щадит. Поэтому, когда те трое женщин бросили в Амину камень и остались живы, у половины солдат началось нервное ожидание. Все были уверены, что расплата неизбежна. Ожидали, что на рассвете у колодца появятся тела, что сад с миндальными деревьями покроется кровью. Но вместо этого Серёжа пошёл в мечеть в фиолетовом костюме, без оружия, с тем самым камнем в руке. И там, где раньше была бы бойня, появился договор. Волков медленно закрыл папку и снова посмотрел на пустой двор. Для любого другого это выглядело бы как зрелость или мудрость, но для Серёжи такой выбор почти равнялся измене самому себе. Он изменился. Огонь в нём никуда не делся, он по-прежнему горел так же ярко, так же опасно, как всегда. Но раньше этот огонь выплёскивался наружу, на улицы, на врагов, на чужие дома и судьбы, а теперь он словно повернулся внутрь. И от этого становилось только хуже. Тот Серёжа, который сжигал деревни и устраивал показательные расправы, был страшным, но понятным. А тот, что теперь молчит и держит всё внутри, может однажды обратить этот огонь не на город и не на врагов, а на самого себя, и тогда последствия будут куда разрушительнее. Иногда, в самые тяжёлые минуты, когда мысли начинали скрипеть, как плохо смазанный затвор, Волков ловил себя на признании, которое никому никогда не сказал бы вслух. Он боялся Разумовского. Не тем животным страхом, который заставляет пятиться. Это был страх человека, который слишком хорошо знает, на что способен другой. Он видел Серёжу каждый день, знал, как тот пьёт чай, как морщится от утреннего света, как нервно проводит рукой по волосам, когда раздражён. В этих привычках было что-то почти смешное, до боли человеческое, братское. Но бывали дни, когда он входил в комнату и воздух в ней менялся. Тогда в его глазах появлялась не ярость и даже не ненависть, а холодный, сосредоточенный азарт, похожий на тот, с каким хищник загоняет добычу. Словно внутри него кто-то нажимал неправильный рычаг и просыпалось то, что обычно спит глубоко под кожей. В такие моменты Волков видел, как Серёжа смотрит на предателей как на сложные механизмы, которые хочется разобрать, чтобы понять, как они устроены изнутри, прежде чем сломать окончательно. Однажды этот человек может дойти до границы, за которой уже не будет никакого «мы». И если в тот момент он окажется по другую сторону, Серёжа сожжёт и его тоже. Не потому, что злой, а потому что такова его природа. С ним можно было идти в ад и быть уверенным, что он не дрогнет. Но если ты оступишься, он не протянет руку, просто продолжит идти вперёд, оставляя за собой только выжженную землю. Если когда-нибудь Разумовский перестанет сдерживать себя окончательно, его не остановит никто. Ни штаб, ни армия, ни долг. Возможно, даже та девочка, ради которой сейчас он держал свою ярость на цепи. — Хуйнёй маюсь, — пробормотал Олег вслух, и собственный голос показался ему глухим и чужим. Потом наклонился и зло сплюнул на сухую землю. — Не сдохну же я тут, размышляя о поэтике резни. Он поднял с ящика папку с бумагами, привычным движением закинул винтовку на плечо потому что в такие дни лучше держать оружие рядом, и пошёл прочь. Дел было до черта. А если кому-то нужно разбираться со своими внутренними пожарами, то пусть это делает сам Серёжа. *** У двери в комнату Амины Олег остановился и постучал по привычке. Несколько секунд он подождал, глядя на ручку, потом хмыкнул и толкнул дверь. Комната выглядела так, будто хозяйка только что вышла на минуту и скоро вернётся. Бумаги лежали аккуратной стопкой, рядом стояла стеклянная чашка с засохшим следом чая, на стуле висел ее платок. Покрывало было смято, подушка продавлена, будто она только недавно поднялась с неё. И поверх всего этого лежал пиджак Разумовского. Волков прищурился. — Эх ты… девочка, — пробормотал он почти беззлобно. Он осторожно отогнул край пиджака, и приподнял подушку. Рука сразу нашла то, что он ожидал там обнаружить. Пистолет, который он сам ей выдал и лично велел держать именно здесь, чтобы можно было нащупать в темноте, не думая, не вставая, не теряя секунды. Волков вытащил оружие и взвесил его в ладони. Пистолет выглядел тяжёлым, почти грубым для её тонкой руки. Он привычным движением проверил предохранитель, чуть повернул его пальцем и тихо цокнул языком. — Ну хоть не зарядила наоборот. Несколько секунд он стоял молча, оглядывая комнату. В воздухе висел лёгкий запах, что-то миндальное, тёплое, домашнее, её. Но взгляд всё равно снова возвращался к пиджаку. Он лежал на кровати и было ощущение, что он был как мягкая игрушка - к нему тянутся ночью, когда становится страшно или одиноко. Прижимают к себе, когда никто не видит. — Ну конечно… — буркнул он себе под нос. — Бронежилет из пиджака. Он аккуратно опустил подушку на место, сунул пистолет за пояс и направился к двери. — Психбольница. В медпункте врач сидел за столом, разбирая ампулы, и только краем глаза проводил Волкова, когда тот вошёл. Он тяжело вздохнул, но ничего не сказал и снова опустил взгляд к своим инструментам. Олег шагнул в палату и почти сразу остановился. На прикроватной тумбочке стояли цветы. Рядом лежала коробка конфет. Волков медленно перевёл взгляд с цветов на конфеты. Потом обратно на цветы. Если это Серый, я сейчас выйду, найду стену и пущу себе пулю в лоб. Олег стоял в дверях ещё пару секунд, разглядывая всю эту картину, и вдруг заржал. — Мать честная… — выдохнул он, покачав головой. — Ну ты и звезда, конечно. Ещё немного и серенады под окном начнут. Амина молчала, лишь слегка порозовев в щёках, и смотрела на него настороженно, не понимая, к чему он ведёт. Волков тем временем сунул руку в карман и вытащил пистолет, протягивая ей. — Твоя игрушка, — сказал он, и она автоматически взяла его. Он хмыкнул, чуть наклонив голову. — Лезу под подушку, думаю, ну хоть пистолет на месте… а он там лежит, пыль собирает. Охраняет, извини, не тебя, а пиджак Сергея Викторовича. Амина вспыхнула. — Я… я просто… Но Волков уже разворачивался к двери. — Прячь подальше, — бросил через плечо. — И пиджак, и пистолет. Если не хочешь, чтобы вся рота к вечеру стала авторами фанфиков. Олег вышел, и мысли Амины тут же запутались. Он видел пиджак. Щёки вспыхнули сильнее, она опустила взгляд, чувствуя, как неловкость накатывает волной, как будто она сама выставила это напоказ, даже не пытаясь скрыть. Он может рассказать Сереже? Она глубоко вдохнула, поморщилась от боли в боку, провела ладонью по лицу, пытаясь вернуть себе спокойствие. Она знала, что Олег не станет болтать. Но этого уже было достаточно, внутри оставалось чувство, что её поймали за чем-то слишком личным, чему она сама ещё не дала имени. Как будто я… я… И именно это ощущение, не столько стыда, сколько странной, липкой уязвимости, вдруг потянуло за собой другую мысль. «С девчонками всякое бывало». Слова Вадима всплыли почти сами, будто давно лежали где-то рядом и ждали момента. Им тоже давали пистолеты? Говорили держать под подушкой, как ей? Смотрели так же внимательно, сдержанно, будто видят больше, чем говорят? Или это только с ней так? Может, им приносили цветы такие же яркие, нарочитые, с конфетами, с этим липким вниманием, от которого потом хочется отмыться. А может, не приносили ничего. Может, всё было проще и хуже, и они просто исчезали и оставались где-то вне этих комнат, вне света, вне разговоров. Мысль зашла глубже, чем она хотела. А вдруг дело не в том, что с ними было, а в том, что с ней все по-другому. Вдруг она просто… особенная. Слово само легло в голову и тут же стало отвратительным. Потому что если она особенная, значит, это можно дать и можно забрать. Значит, это не про неё, а про выбор, который сделали за неё. А если нет, значит, она просто ещё не дошла до той точки, где «с девчонками случается всякое». Пистолет под подушкой вдруг перестал казаться защитой. Амина закрыла глаза, но это не помогло. Мысли не распадались, а наоборот, сцеплялись плотнее. Цветы, пистолет, его голос, его руки, всё смешалось в одну неприятную, вязкую догадку, от которой нельзя было отмахнуться. Это просто этап. Дальше будет… Она резко открыла глаза. — Всё. Хватит, — оборвала она себя вслух. — Прекрати. Она ещё секунду лежала, глядя в потолок, но теперь это уже было упрямое сопротивление. Мысль ещё держалась где-то внутри, но она больше не собиралась её раскручивать. А затем Амина медленно села, и ноги сразу дрогнули. Мир чуть качнулся, но она всё равно осторожно спустила одну ногу с кровати, потом вторую. Рёбра тут же отозвались тупой, тяжёлой болью, в затылке потянуло от долгого лежания, но сильнее всего внутри поднималось раздражение, живое и упрямое, как ответ на всё, что только что было в её голове. Её бесила эта тишина. Это лежание. Эти цветы на тумбочке. Эта роль девочки, к которой заходят посмотреть. Она взялась рукой за край тумбочки и медленно встала потому что не хотела больше лежать в этой палате. Не хотела быть больной, за которой наблюдают. Она хотела снова быть там, где всё происходит, среди бумаг, разговоров, карт на столе. И больше не думать об этих девчонках. Она сделала шаг и в ту же секунду дверь распахнулась. — Ты с ума сошла?! Дверь почти грохнула о стену, когда врач влетел внутрь. Амина только вздрогнула от крика. — Сядь! — рявкнул врач, бросаясь к ней. — Немедленно! У тебя ребро сломано! Ты дышишь через силу, а уже маршировать собралась?! — Я и не собираюсь бежать марафон! — огрызнулась она. — Но если я буду лежать, как дохлая кошка, ничего быстрее не заживёт! — Как ты сказала?! — он даже остановился на секунду, округлив глаза. — Дохлая кошка?! Ты думаешь, выздоравливать это стоять посреди палаты, бледная как простыня?! Он уже тянулся к ней, чтобы посадить обратно на кровать, но Амина оттолкнула его и упрямо стиснула зубы. — Я хочу жить, а не гнить! — выдохнула она. — Я не игрушка! Я человек! Мне нужно двигаться, думать, работать! Мне и так плохо, но хуже всего - вот так лежать и смотреть в потолок! Врач медленно прищурился. — Значит, ты у нас теперь умнее врача, — сказал он холодно. — Прекрасно. Сломанные рёбра ерунда. Боль подождёт. Только когда ты рухнешь где-нибудь в коридоре с пробитым лёгким, не вздумай потом говорить, что я тебя не предупреждал. Он вылетел из палаты так же шумно, как ворвался, дверь хлопнула, шаги быстро удалились по коридору, а его голос ещё несколько секунд глухо доносился из-за стены, он раздражённо бурчал что-то про то, что на фронте люди упрямее бактерий и лечить их бессмысленно. Амина осталась стоять, прижала ладонь к боку, скорее чтобы удержать равновесие внутри себя, чем из-за боли. Ноги дрожали сильнее, чем ей хотелось бы, но она всё равно сделала шаг. Потом второй. Рука нашла стену, пальцы скользнули по штукатурке, пока она не опёрлась на неё всей ладонью. До окна было всего несколько шагов. Амина добралась до подоконника, вцепилась пальцами в его край и осторожно выглянула наружу. Перед ней лежал сад. Суховатый после жары, в углу росла мята, чуть дальше тянулось фиговое дерево. Где-то за кустами слышались голоса, солдаты возились с бельевой верёвкой. Ближе к забору мелькнула знакомая фигура Шуры, он стоял у бочки, замотанный в полотенце поверх футболки, что-то чинил и при этом негромко пел себе под нос. — Бестолочь… — пробормотала она тихо. — Все вокруг бегают, а ты песни орёшь… Она отлепила пальцы от подоконника и осторожно прислонилась лбом к прохладному косяку. Во дворе в это время Варя тащила большую корзину с выглаженным бельём. Она шла через сад, ворча себе под нос на всех сразу - на солдат, которые не догадались помочь, на кота, который опять развалился поперёк дорожки, на вечный утренний бардак. В этом хаосе повариха чувствовала себя уверенно, пока случайно не подняла взгляд и не увидела Амину. Варя остановилась и прищурилась, потом резко вскинула кулак, как актриса на сцене. — А-га! Попалась, голубушка! Амина чуть вздрогнула и сразу же виновато улыбнулась, кивнув ей. Варя цокнула языком, поставила корзину на край скамейки и решительно направилась к медпункту, поправляя платок на голове. — Вот же неугомонная душа, — бормотала она. — Только очнулась и уже у окна стоит. Щёки белые как тесто, ноги подкашиваются, а она, значит, воздухом дышать вышла… Амина сразу отступила от окна и поспешно уселась обратно на кровать, будто её поймали прямо на месте преступления. — Я просто… — Ага, «просто», — перебила Варя, уже уперев руки в бока. — Я тоже «просто» с утра на ногах, «просто» у плиты стою и «просто» вижу, как ты у окна торчишь вместо того, чтобы лежать, как нормальный человек после такого. Так и напишем врачу, пациентка у нас особо одарённая, лечение ей не требуется, просится обратно на лошадь и в штаб. Амина спорить она не стала. От Вариного ворчания внутри становилось тепло и спокойно. Повариха тем временем с деловитым видом уселась рядом на стул и поправила на ней плед. — Ну, раз уж ты уже стоишь, — проворчала она, расправляя край одеяла, — значит, скоро и плясать начнёшь. Амина вздохнула и тихо сказала: — Я правда больше не могу лежать. В голове шумит, в теле всё гудит… Я закрываю глаза и как будто не сплю, а просто исчезаю. Потом открываю и всё такое же. Никакое. Даже думать тяжело. Варя протянула длинное «о-о-о», театрально вздохнула и покачала головой. — Вот теперь ты точно выздоравливаешь. Потому что больные спят и молчат, а выздоравливающие уже начинают страдать душой. Они тихо хихикнули. Амина откинулась на подушку и выдохнула. Варя посмотрела на неё внимательнее, осторожно поправила прядь волос у виска и уже другим, более серьёзным тоном сказала: — Я понимаю. Слишком долго лежать хуже, чем болеть. Когда человек всегда при деле, ему трудно быть просто телом. Но потерпи ещё немного. Всё вернётся. Ты уже вон смеёшься, а это сильнее любого лекарства. Варя театрально вздохнула, откинулась на спинку стула и посмотрела на неё снизу вверх, как старшая сестра, которая уже всё поняла, но даёт младшей самой догадаться. — Рыжий чёрт как увидит тебя на ногах, прикажет тебе ещё неделю потолок разглядывать. Амина тихо фыркнула. — А что он скажет, по-твоему? — О, девочка… — Варя подняла палец. — Он скажет примерно так: «У неё, значит, рёбра, а она по двору гуляет? Всё! В медпункт! Заковать в бинты! Объявить декоративной!» Амина засмеялась, зажав рот ладонью. В боку кольнуло. — Месяц минимум, — продолжала Варя. — Зная его, он будет каждый день проходить мимо и проверять, лежишь или нет. А если нет, пришлёт Шуру с приказом везти тебя на тачке обратно в койку. Или сам потащит. И ведь потащит, ты ж его знаешь. Амина вдруг замолчала. Улыбка медленно сошла с её лица. Перед глазами всплыло, как его руки прижимали ее к себе, как он нёс её через двор. — Ну… тогда я, может, ещё немного полежу, — пробормотала она, отводя взгляд. Где-то глубоко внутри мелькнула мысль спросить у Вари про «девочек», но она тут же погасла. — Может выбросим эти лопухи? *** Серёжа сидел рядом на стуле, чуть подавшись вперёд, и медленно перелистывал бумаги. Со стороны могло показаться, что он читает, но на самом деле взгляд то и дело ускользал к ней, возвращаясь снова и снова. Амина сидела, опираясь на подушки, листы лежали у неё на коленях. Она смотрела в текст, держала его перед собой, как обычно, но он сразу понял — не читает. Плечи были напряжены, пальцы время от времени едва заметно дёргались. Она не жаловалась, не морщилась, не отвлекалась, но в этом внешнем спокойствии было что-то натянутое. Он не вмешивался, не спешил. Просто наблюдал. Один из листов соскользнул с её колен на пол. Серёжа наклонился, чтобы поднять его, и взгляд сам скользнул к подушке. Из-под края простыни виднелся знакомый металлический контур. Пистолет. Молодец, Волче. Когда он выпрямился, Амина уже снова спряталась в бумагах. Глаза были направлены на строки, но он видел, что она не здесь, не в тексте. Он ещё немного помолчал, перелистнул страницу, давая ей время, и только потом тихо спросил: — Всё в порядке? Она кивнула, не поднимая глаз. Слишком хорошо Сережа уже знал её, чтобы не чувствовать этот едва уловимый сдвиг. Что-то внутри у неё не давало покоя, не отпускало, и это не было только про боль в рёбрах. Он мог спросить прямо. Мог зацепиться, развернуть разговор, довести до ответа. Может, кто-то сказал лишнее. Может, кто-то посмотрел не так. Может, она просто не выносит этой слабости, вынужденного покоя. Может, лекарство не добивает боль до конца. А может, дело вообще не в теле. Не сейчас. Не так. Он вернулся к бумагам, без попытки вытащить её наружу силой. Лишь стался рядом, давая ей возможность самой решить, когда и как говорить. Пусть знает, что я здесь. И именно это оказалось труднее всего потому что он помнил, как было раньше. Как она засыпала в кресле в его кабинете, уткнувшись в бумаги, как морщилась от неудачного перевода, как увлекалась и забывала про время. Как щурилась от света лампы и однажды, не заметив, прижалась к нему плечом и он тогда поймал себя на том, что смотрит на неё дольше, чем должен. Сейчас между ними были те же бумаги, но уже не та близость. И от этого внутри становилось только тяжелее. *** Прошло всего несколько дней, но для Амины они растянулись, как долгие, тяжёлые недели. Она уже могла сидеть дольше, осторожно подниматься, если держалась за край кровати или стену, могла пройти пару шагов без чужих рук. Боль больше не резала, только жгла где-то глубоко под рёбрами, терпимо и глухо. Гораздо хуже было ощущать закрытость комнаты, запах лекарств, видеть одно и то же окно, тот же потолок, слышать одни и те же шаги в коридоре. Ближе к вечеру, когда Варя в очередной раз принесла ей миску бульона, Амина сидела на краю койки, закутавшись в плед, и долго смотрела на неё, прежде чем заговорить. — Варя… Можно… на кухню? Чаю. Просто посидеть. Как раньше. Повариха замерла прямо посреди комнаты, прищурилась, как кошка перед прыжком. — Ты совсем… Амина кивнула. — Да ёлки-палки… — буркнула Варя, ставя миску на тумбу. — Ты же понимаешь, что крайняя потом буду я? Рыжий тебя обратно в койку запихнёт и меня рядом привяжет, чтоб караулила. Она посмотрела на неё тем самым взглядом, в котором было больше просьбы, чем слов. — Ладно. Чёртова твоя душа. — Варя метнулась к углу палаты и достала старую швабру. — Только медленно. Амина плотнее запахнула плед, как пальто, осторожно поднялась и ухватилась за древко обеими руками. Варя подошла ближе, подставила плечо, и они медленно двинулись по коридору. Затем, уже на кухне, она усадила Амину на табурет у стены, поставила перед ней кружку крепкого, почти обжигающего чая и налила себе. — Как раньше, значит… — пробормотала она, щедро сыпя сахар. — Только не думай, что я теперь каждый вечер тебя сюда таскать буду. Сегодня акт милосердия. Завтра забудь. Амина улыбнулась и обхватила кружку обеими руками. Тепло обожгло ладони, и вдруг оказалось, что этот чай будто кусочек обычной жизни, запах кухни, шум дома, ощущение, что она снова где-то внутри этого мира, а не за стеклом. Только она сделала первый глоток, как в коридоре послышались шаги. Варя сразу насторожилась, выпрямилась и прищурилась. — Кто-то прёт, — буркнула она. — Опять жрать пришли, паразиты. Унюхали, что чай заварили… Она уже поднялась, собираясь идти к двери, но вдруг резко посмотрела на Амину и зашептала: — Быстро за угол. Туда, к муке. Я сейчас этого халявщика выгоню. Только тихо. Она прижала к себе плед и тихо пробралась в угол кухни, туда, где за ящиками и мешками с крупой лежала густая тень. Там она вжалась в стену и затаила дыхание. — Ну и кто там? — громко сказала Варя. — Ша. Тут не столовка. На пороге стоял Серёжа. Взгляд скользнул по комнате привычно и спокойно, на долю секунды он задержался на дальнем углу кухни, где между мешками и ящиками лежала тень. — Варвара, — сказал он так буднично, словно действительно заходил сюда каждый вечер, — у тебя чай есть? Повариха моргнула, не сразу сообразив, кто перед ней. Потом прищурилась, оправилась и привычно перешла в свою ворчливую манеру. — Есть, — буркнула она. — Для больных, хромых, уставших и озверевших. Выбирай, кто ты. Серёжа усмехнулся уголком рта. Повариха уже машинально потянулась к чайнику, пряча своё удивление под деловитостью, налила ему кружку. Он сел за стол, откинулся на спинку старого скрипучего стула и сделал медленный глоток. — Нормальный чай, — сказал он спокойно. Варя хмыкнула, но ничего не ответила. — Скажи мне лучше, как у нас сейчас по рациону. Ужин нормально идёт или опять экономят на гречке? — Гречка идёт как положено, а вот яйца закончились. И курицу в том секторе забрали. Помнишь? — Мм. — Он кивнул и сделал ещё глоток. — А вот скажи… если солдату в кашу перца побольше насыпать, он лучше думать начинает или быстрее дерётся? — Он быстрее в туалет бежит, — отрезала Варя и скрестила руки на груди. — Ты чего пришёл, командир? Лекции читать или суперсолдат выводить? Серёжа усмехнулся. — А ты всё такая же романтичная. Я просто думаю: может, конфеты в рацион добавить. Им явно сладкого не хватает. Для морального духа. В углу кухни Амина всё сильнее вжималась в стену. Стоять становилось тяжело. Боль под рёбрами отзывалась на каждый вдох, плед начал сползать с плеч, и ей пришлось одной рукой придерживать его, другой держаться за край мешка. Воздуха не хватало, виски влажно блестели, но она упрямо молчала. Серёжа краем глаза снова скользнул в сторону угла. — Ладно тебе, командир. Чай попил и иди. А то тут сейчас… — А знаешь, — перебил он, — я всё думаю, что начинать надо с кухни. Вот с таких мест и видно, кто как живёт. Кто чем дышит. Он медленно поднял взгляд. — И кто за плитой стоит. Теперь он смотрел прямо на мешки. Амина поняла, что больше стоять там не сможет. Она выпрямилась, вышла из-за мешков и остановилась у стены, подняв подбородок упрямо. Лицо побледнело, губы сжались в тонкую линию. Серёжа тихо вздохнул. Никакой победы в его взгляде не было, ни тени торжества. — Ну вот, теперь можно пить чай честно. За здоровье. И за смелость. Варя фыркнула, но молча подвинула к Амине кружку. Та села на табурет, стараясь держаться ровно и не показывать, как сильно бьётся сердце. — Ты же знаешь, что тебе пока нельзя. Она сидела и смотрела куда-то в стол, в край скатерти, в стену. — Я устала лежать. Серёжа поднял на неё взгляд, и не стал напоминать ей о ране, о том, как её принесли, о том, чем всё могло закончиться. — Ладно, — сказал он негромко. — Придумаем что-нибудь. Только беречься надо, Амина. Не для штаба. Для себя. Он поднялся, отодвинул стул и направился к двери. Несколько секунд на кухне стояла тишина. Потом Варя фыркнула: — Вот чёрт рыжий. Амина зажала рот ладонью и тихо хихикнула. Варя прыснула следом, вернулась к столу, сунула ей в руку печенье, и через секунду они уже смеялись вместе. *** Уже глубокой ночью, в самый темный час, Амину накрыл кошмар. Она стояла в кабинете, все было знакомо до мелочей: стол, лампа, карты на стене, бумаги, разложенные ровными стопками. Настолько привычно, что сначала стало спокойно. Значит, всё как раньше. Значит, она на месте. Амина держала в руках папку, Серёжа сидел за столом и смотрел на неё. Не листал бумаги, не делал пометок, просто смотрел. Это уже было странно. — Положи. Она подошла и положила папку, автоматически потянулась её открыть. — Не надо. Рука остановилась. — Почему? — Это больше не твоя работа. Сначала она не поняла. — Я могу, я уже почти… — Я знаю. Внутри что-то сжалось. — Я тебе больше не нужна? Он посмотрел на неё почти мягко. — Нет. Ты сделала достаточно. Теперь можешь идти. — Куда? Он пожал плечами, как будто это не имело значения. — Куда угодно. Здесь для тебя больше нет места. Сережа уже открыл другие бумаги, как будто разговор закончился. — Закрой дверь, — сказал он, не поднимая головы. — Когда будешь уходить. Амина что-то пыталась сказать, объяснить, попросить, умолять… и в этот момент она проснулась. В палате было темно, тихо, только сердце билось слишком быстро. Она лежала, глядя в потолок, и несколько секунд не могла отделить сон от реальности. Воздуха не хватало. Она попыталась вдохнуть глубже и тут же рёбра свело. Боль прошла по боку остро, тянуще, внутри что-то сжалось и не отпускало. Она дёрнулась, прижимая ладонь к боку. — Тихо… Дыхание не слушалось, словно грудную клетку стянули изнутри, и каждое движение отзывалось болью. Она попыталась лечь ровнее, но стало только хуже. Спазм не отпускал. Паника подступила почти сразу. Тогда Амина села, согнулась вперёд, упёрлась локтями в колени, стараясь поймать ритм. Но все сбивалось снова. Рёбра тянуло, кололо, жгло, всё сразу. В висках застучало, перед глазами потемнело на секунду. Она сжала зубы, пытаясь не сорваться, не задышать ещё быстрее. — Спокойно… спокойно… — Что за… Врач остановился на пороге, мгновенно оценил картину и уже через секунду оказался рядом. — Ты что с собой делаешь? — он уже достал ампулы и шприц. — Сиди. Не дёргайся. Амина попыталась что-то сказать, но вместо слов вышел только рваный выдох. — Конечно, не скажешь. Дышать сначала научись. Щёлкнула ампула, шприц наполнился лекарством. Он взял её за руку, уверенно развернул, протёр кожу. — Терпи. Игла вошла как-то больно и Амина дернулась. Он не отстранился сразу, проверил пульс, задержал руку на её запястье. — Накрутила себя, да? Он осторожно подтолкнул её обратно на подушку, поправил плед. — Всё. Не двигайся. Дыши медленно. Амина ещё пару раз резко вдохнула, но постепенно дыхание начало выравниваться. Боль под рёбрами отступала, превращаясь в тупое тепло. В голове стало тише, как будто кто-то приглушил звук. — Если ещё раз решишь устроить себе такое, позови сразу. А не когда уже задыхаться начинаешь.