Глава 40. Образованная

Утро началось спокойно и почти неожиданно легко. Серёжа проснулся раньше обычного без привычного раздражения, несколько секунд он просто лежал, глядя в потолок, и ловил это редкое ощущение, когда внутри не шумит. Потом сел, провёл рукой по лицу и почти сразу вспомнил, зачем поднимался. Амина. На столе уже ждали бумаги для нее. Он быстро их перебрал, отложил в сторону несколько папок, те, что хотел показать ей. Не самые важные, но именно такие, где нужно было видеть не текст, а структуру. Её работа. Во дворе уже начиналась обычная утренняя суета. Кто-то таскал ящики, кто-то ругался, кто-то курил у стены. Серёжа прошёл через всё это, кивая тем, кто попадался на пути. Сегодня он никуда не спешил и в то же время шёл быстрее, чем обычно. У двери медпункта он остановился на секунду, поправил папки в руках и вошел. — Стоп. Врач стоял у стола, не поднимая головы от записей. — Туда нельзя. Серёжа нахмурился, не сразу поняв. — Я ненадолго, — спокойно сказал он, приподняв папки. — Бумаги занести. — Бумаги подождут. — Что значит «подождут»? Врач снял очки, провёл пальцами по переносице. — Значит, что ночью ей стало плохо. Серёжа замер. — Насколько плохо? — Спазм, дыхание сорвалось, паника. Она задыхалась. — Сейчас? — Спит. И пусть спит. Ей это нужнее, чем ваши отчёты. Ей нужно отлежаться. Хотя бы одно утро. Серёжа ещё секунду стоял, будто хотел что-то добавить, но не стал, только коротко кивнул и вышел. Дверь за его спиной закрылась тихо, почти беззвучно, и он на секунду задержался на крыльце, глядя во двор. Утро было тем же самым. Солнце уже поднялось, кто-то тянул ящик к сараю, у кухни звенела посуда, Варя на кого-то ворчала своим привычным голосом. Всё двигалось, жило, дышало, как и должно было. Только в нём это утро будто сразу погасло. Он сделал шаг вниз по ступеням, и это ощущение стало яснее. Всё вокруг осталось прежним, но перестало задевать. Ночью ей стало плохо. Она задыхалась, не могла вдохнуть, сжималась от боли и он об этом даже не знал. Он крепко спал и не представлял, что девочка рядом страдает. Его злило не только это. Его злило, что это вообще случилось. Что кто-то посмел бросить в неё камень. Злило, что теперь она лежит, уже который день, и не может просто встать, не может дышать нормально, не может вернуться к своей жизни. Он сжал кулаки, сам того не замечая. Внутри поднималась яроость, но под ней было другое, от чего он бесился ещё больше. Беспомощность. Он мог разнести город, выстроить людей, заставить, приказать, но не мог убрать её боль, не мог вернуть возможность дышать, не мог сделать так, чтобы она снова просто встала и пошла. Серёжа резко толкнул дверь кабинета и вошёл внутрь. Привычная тишина, карты, бумаги, аккуратно разложенные по столу, все то, что обычно собирало его в одно целое. Сегодня это не работало. Он бросил взгляд на первый попавшийся рапорт, пролистнул пару страниц и уже через секунду лицо его потемнело. — Это что? Связист, стоявший у двери, замер. — Товарищ командир, это вчерашний… — Я вижу, что вчерашний, — перебил Серёжа, резко поднимая голову. — Я спрашиваю, это что? Он ткнул пальцем в лист. — Ты координаты откуда взял? С потолка? Или у тебя карта для красоты висит? Парень растерянно шагнул ближе, заглянул в бумагу. — Я… переписал… — Переписал, — тихо повторил Серёжа и вдруг резко захлопнул папку. — Вы все сегодня переписываете. Думаете, если буквы знакомые, значит, работа сделана? Вон. Связист вылетел из кабинета почти бегом. Следующий зашёл через минуту и получил ещё жёстче. — Ты сам это писал? — Серёжа держал рапорт двумя пальцами, будто он был грязный. — Да. — Тогда объясни мне, как у тебя три времени на один маршрут? У тебя отряд разом в трёх местах находится? Или ты решил физику переписать? — Я… там просто… — Просто? — Разумовский сделал шаг вперёд. — Просто это когда я объясняю, а ты слушаешь. А не когда ты мне сюда несёшь вот это. Он швырнул бумагу на стол. — Переделать. И если ещё раз увижу такую чушь, будешь сам по этим маршрутам бегать, пока не запомнишь. К полудню кабинет превратился в проходной двор. Люди заходили и выходили быстро, стараясь говорить коротко и по делу, но это не спасало. Серёжа цеплялся к мелочам, к формулировкам, к интонациям, к тому, как держат бумаги. Во дворе быстро поняли, что происходит. Люди начали обходить штаб по дуге, стараясь не попадаться на глаза. Даже те, кто обычно заходил без стука, теперь останавливались у двери, прислушивались и только потом решались войти. Но полностью избежать его было невозможно. Разумовский вышел на крыльцо, осмотрел двор быстрым, цепким взглядом, и сразу нашёл, за что зацепиться. — Это что у вас? — бросил он в сторону группы солдат у ящиков. Те обернулись. — Разгружаем, товарищ командир. — Я вижу, что разгружаете. У вас что, рук нет? Или мозгов? Почему всё в одну кучу свалено? Он спустился вниз, подошёл ближе. — Кто отвечает? Один из солдат шагнул вперёд. — Я. — Ты? Тогда объясни, почему у тебя половина ящиков стоит под солнцем, а половина в тени? Или ты решил, что продукты у нас сами выбирают, где им храниться? Парень открыл рот, но ничего не сказал. — Разнести. Сейчас. И если через пять минут я увижу тот же бардак, будешь это всё таскать один. Серёжа резко свернул за угол сарая, хотел просто пройти дальше и не видеть никого, но навстречу ему вышел Волков, встал прямо на пути, преграждая, и посмотрел на него с прищуром. — Утро не задалось? Или ты решил сегодня персонально воспитать весь личный состав? — Работают плохо, — отрезал он. — Ага. Прямо сегодня все разом отупели. Вчера ещё ничего были, а с утра как подменили. Или дело не в них? Серёжа дёрнул челюстью, сжал зубы. — Олег, — сказал он холодно, — не начинай. — Врач не пустил? Командир не ответил сразу, отвёл взгляд в сторону, на секунду, и этого было достаточно. — Ночью ей стало плохо. Олег тихо выдохнул, кивнул сам себе. — И ты, значит, решил отыграться на всём гарнизоне. Классика. — Я не отыгрываюсь. — Угу, — спокойно кивнул Волков. — Ты просто внезапно стал очень требовательным. Прямо с утра. Совпадение, конечно. Серёжа сделал шаг вперёд, почти вплотную. — Скажи, что хотел. — Если тебе херово, это не повод разносить тех, кто под руку попался. Они-то тут при чём. — А ты, значит, сейчас меня воспитываешь? — Да боже упаси, — фыркнул Волков. — Я тебя знаю достаточно, чтобы этим не заниматься. Ты сам себя прекрасно доводишь. Разумовский усмехнулся почти злобно и, не глядя больше на него, бросил: — Иди работай, Олег. Без тебя разберусь. Он развернулся резко, и пошёл дальше по двору быстрым, тяжёлым шагом. Напряжение никуда не делось. И почти сразу нашёл, за что зацепиться снова. Шура стоял у бочки, что-то возился с краном, и при этом ещё умудрялся что-то напевать себе под нос. — Шура. Тот обернулся, сначала не уловив тон. — А? Сейчас, я тут… — Ты сейчас что делаешь? — перебил Серёжа тихо. Шура замер. Уже понял. — Да я… вода тут подтекала, я решил… — А кто тебе сказал решать? — Ну так течёт же… — Я вижу, что течёт. Вопрос в другом. У тебя задача есть? Мальвина чуть растерялся. — Есть… но я думал… — Через двадцать минут у меня на столе должен быть готовый отчёт. Полностью. Без “я не успел”, без “я думал”, без “там чуть-чуть осталось”. — Понял. — Не понял, — холодно ответил Серёжа. — Ты поймёшь, когда сделаешь нормально. И не лезь туда, где тебя не просили. И пошел в сторону дома. Шура так и стоял, поникший, около бочки. — А ведь день так хорошо начинался, — прошептал он сам себе. Кот, дремавший рядом на перевёрнутом ящике, лениво открыл один глаз. Потом второй. Потянулся неторопливо, царственно, как подобает существу, не обременённому приказами, должностями и сутками. Он сел, оглядел Шуру с лёгким презрением, затем посмотрел в сторону удаляющегося Серёжи. И, кажется, принял решение. Силуэт командующего уже почти скрылся за дверями штаба, как вдруг из тени выскочил полосатый снаряд. Кот помчался по двору со всей грацией боевого торпедного катера. Хвост торчком, лапы скользят по гравию, взгляд сфокусирован исключительно на одной цели. На штанине. Серёжа услышал пушистый топот уже у самых ног, но обернуться не успел. Полосатая комета влетела ему в ботинок и повисла, как альпинист на обрыве, вцепившись лапами в ткань. — Да ты чё… — только и успел выдохнуть Серёжа, прежде чем баланс его был почти подорван. Кот вцепился всеми когтями и начал бить хвостом по сапогу, как будто пытался провести экзорцизм из этой злосчастной ноги. Потом отпрыгнул, кружанул вокруг, и с новой волной решимости повторил атаку. Солдат, стоявший неподалёку, судорожно повернулся к стене, издавая странные звуки. Шура же умирал в себе, кусая губу и глядя на это диво, как на мессию. Кот творил правосудие. — Да пошёл ты нахрен, генерал Мурзик, — проворчал Серёжа, отступая на шаг. — Это что, мятеж? Контратака? Кто тебя подбил? Кот на секунду замер, как будто размышляя, не плюнуть ли в лицо диктатуре. Потом ускользнул в сторону, мелькнув хвостом, как флаг победы. Серёжа выдохнул. Поправил штанину. Окинул взглядом бойцов и процедил: — Если кто-то посмеется, отправлю кота на пост, вас в подвал. И ушёл в штаб. *** Амину накормили, дали воды, проверили дыхание и велели отдыхать. Боль держалась на уровне терпимого фона и уже не выбивала из равновесия, и с каждым часом ей становилось легче. Но вместе с этим поднималось тягучее, неприятное чувство, от которого нельзя было отвернуться. Ей было мучительно стыдно за ночь. За то, что она не выдержала, сорвалась, поддалась этому кошмару, в котором не хватало воздуха, в котором сжимало грудь и невозможно было выпрямиться, как будто всё внутри стало слишком тесным для неё самой. Она опустила взгляд на руки. Она слишком хорошо понимала, как это выглядело со стороны. Истерика. Срыв. Потеря контроля. Та самая грань, которую она всегда держала. Даже когда было тяжело, даже когда внутри всё ломалось, она не позволяла себе развалиться. Молчала, работала, дышала ровно, держалась за форму, как за единственное, что нельзя терять. А этой ночью позволила. Её видели слабой. Несобранной. Не той, на кого можно опереться. Она сидела, глядя в свои ладони, и постепенно поймала, где именно её накрывает сильнее всего. Не в боли и даже не в воспоминании о том, как она задыхалась. В другом. «Ты больше не нужна». Возможность оказаться лишней, вычеркнутой, как будто кто-то может решить за неё, что её больше нет в этом уравнении. И она на это реагирует телом, как на угрозу. Амина медленно выдохнула. Она больше не хотела так. Не хотела зависеть от чужого слова настолько, чтобы оно ломало её. Не хотела сидеть, хватаясь за воздух, потому что кто-то, пусть даже во сне, сказал, что она не нужна. Это было унизительно. И именно в этом месте было решение, которое пришло к ней. Она больше не будет такой. Не будет ломаться из-за того, что какой-то мужчина, будь то Сережа иди кто-то другой, решил, нужна она или нет. Не будет ждать, не будет подстраиваться, не будет выстраивать себя вокруг чужого взгляда, даже если этот взгляд ей важен. Но одного желания было мало. Амина это понимала сразу. Сила — это не про упрямство и не про запрет на слёзы. Не про стиснутые зубы и терпение до предела. Сила — это про опору, которую у тебя не могут забрать. Про то, что остаётся, даже если рядом никого нет и никто не выбирает тебя. И вот этой опоры у неё не было в том виде, в каком она должна быть. Она умела работать, умела держаться, умела быть полезной, но всё это существовало внутри чужой системы, внутри структуры, где всегда есть кто-то выше, кто-то, кто принимает решения. Сегодня тебя держат рядом, завтра уже не хотят видеть. Амина не хотела больше жить в этой зависимости. Ни от Серёжи, ни от условного «если он решит», ни от будущего мужа, ни от чьей-то воли, даже самой доброй. Потому что доброта это тоже временно. Сегодня она есть, завтра её может не быть. Ответ выстроился сам, чётко и без колебаний. Образование. Работа. Деньги. Своя опора. Получить знания, довести их до уровня, за который платят, выйти на работу, где она будет не «при ком-то», а сама по себе. Долгий путь, не быстрый и не простой, с ошибками и откатами, но единственный, который даёт устойчивость. Амина ещё немного посидела, удерживая это состояние, и только потом потянулась к бумагам на тумбочке, проверяя, сможет ли сосредоточиться хотя бы на нескольких страницах… — Амин! Голос влетел в палату раньше, чем сам Шура. Он остановился на пороге, чуть запыхавшийся, с каким-то странным, почти торжественным выражением лица, будто нёс не просто новости, а что-то крайне важное. — У меня есть мемы. Он сказал это с таким серьёзным видом, как будто докладывал о разведданных. Амина моргнула. Несколько секунд просто смотрела на него, не сразу перестроившись с собственных мыслей на эту… реальность. — Что? — Мемы, — повторил он, уже проходя внутрь и закрывая за собой дверь ногой. Он уже тянулся к карману, доставая телефон, явно не сомневаясь, что это сейчас важнее всего на свете. — Шура… — начала она, но голос уже чуть дрогнул от улыбки. — Подожди, подожди, сейчас покажу, — перебил он, устраиваясь ближе, будто собирался проводить стратегический разбор. — Тут один вообще гениальный. Там такой тип, он… короче, это надо видеть. Он уже разворачивал экран к ней, весь в этом своём воодушевлении, как будто принёс не мемы, а лекарство. И в каком-то смысле действительно принёс. Они засиделись. Сначала один мем, потом второй, потом «подожди, вот ещё этот» и уже Шура, устроившись на стуле вполоборота, листал с азартом. Амина сначала только смотрела, осторожно, сдержанно, но постепенно втянулась, где-то фыркнула, где-то не удержалась и рассмеялась вслух, тут же хватаясь за бок и шипя от боли, но всё равно улыбаясь. Потом мемы закончились и плавно перетекли в сериал. Шура нашёл что-то «абсолютно гениальное», включил на телефоне, подтащил стул ближе к кровати, и они сидели плечом к плечу. Он комментировал вслух, перебивал персонажей, спорил с сюжетом, а Амина то закатывала глаза, то тихо смеялась, то неожиданно втягивалась в происходящее и уже сама задавала вопросы. Ближе к вечеру на пороге палаты появился Серёжа. Шура моргнул, потом ещё раз и принял решение мгновенно. Он вскочил, коротко поклонился и уже разворачивался к выходу, не глядя на командира, только мимоходом шепнул: — Ваше величество, кот у порога. В любое время. И, не дожидаясь ответа, юркнул мимо него и исчез в коридоре так быстро, будто его здесь и не было. Серёжа остался у входа, на секунду задержал взгляд на Амине. Дышит. Смеется. Жива. — Весело тут у вас, — сказал он негромко. — Мне сказали, что тебе ночью было плохо. Амина чуть напряглась. Он это заметил, но не стал возвращаться к теме, не стал вытягивать из неё объяснения. Только кивнул едва заметно. — Такое бывает. После такого удара тем более. Но это не повод сейчас играть в героя. Тебе нужно себя беречь. Он чуть склонил голову, внимательнее вглядываясь в неё, и в голосе на мгновение мелькнуло что-то мягкое, почти личное: — Не для меня. И не для штаба. Для себя. Амина выдержала его взгляд, потом всё-таки опустила глаза на руки. Пальцы снова сжались на ткани пледа. — Мне здесь… — она на секунду замялась, подбирая слово, — плохо. Она глубже вдохнула, едва заметно поморщилась и продолжила ровнее: — Тоскливо. Как будто всё остановилось. Я лежу и… ничего не происходит. Ни думать нормально, ни работать. — Хочешь ещё сериалов? Сериалы — это легко, без усилия, способ забыться и переждать. И именно поэтому не то. — Нет. Я не хочу просто смотреть. Принеси мне книги. Серёжа чуть нахмурился, явно не ожидая такого ответа. — Какие? — Любые нормальные. Только не художественные. Что-то, где думать надо. Языки… аналитика. Что у тебя есть. Я не хочу просто лежать, — добавила она тише. — Хочу разобраться. Он смотрел на неё чуть дольше, чем обычно, а потом кивнул. — Найду. *** Серёжа стоял у стола, перебирая рапорты, и уже не читал, а сверял. Пальцы двигались быстро, но взгляд каждый раз задерживался там, где что-то не сходилось. Волков напротив листал другой отчёт, почти синхронно с ним, и по тому, как он молчал, было понятно, что он тоже видит. Разумовский вытащил один лист, провёл по строке пальцем и протянул. — Смотри. Здесь должно быть три пересечения. У них два. И цифра в конце лишняя. Олег взял, просмотрел, чуть прищурился и вернул обратно. — Подчистили. Командир кивнул, уже собирая несколько листов в одну связку. — Я отнесу это Амине. С подоконника донёсся лёгкий щелчок зажигалки. Вадим, до этого лениво наблюдавший, повернул голову. — Амине? — переспросил он. — Ты серьёзно? Она же сейчас в медпункте. Или у нас теперь лечим девок через задачи? Серёжа не сразу ответил. Он стянул листы ровнее, перехватил их в руке и только потом посмотрел на него. — Она не девка, она специалист. Если может работать, будет работать. Вадим усмехнулся. — Может, а может и нет. Ты вообще спрашивал, как она себя чувствует? — Я разберусь. Он взял папку и пошёл к двери, Вадим же соскользнул с подоконника почти сразу. — Я с тобой. Серёжа остановился. — Зачем? — Хочу посмотреть. Командир посмотрел на него, решая, стоит ли вообще отвечать, потом отвернулся. — Пошли. У двери медпункта Разумовский остановился. — Внутри не открываешь рот, — сказал он. — Даже если спросят? — спокойно уточнил Дракон. — Особенно тогда. Иначе отрежу язык. В палате было тихо. Амина сидела без подушек, платок лежал на плечах, руки на коленях. Она подняла глаза сразу, как только услышала шаги. Серёжа вошёл первым и остановился рядом с койкой, держа папку. Вадим вошёл следом, не задерживаясь на пороге. — Ну здравствуй, звезда фронта, — сказал Дракон с той самой бодрой, слишком нарочитой теплотой, будто зашёл не в медпункт, а на праздник. — Смотрю, уже сидим, уже в строю. Красота. Он прошёл внутрь, придвинул стул и сел рядом, ближе, чем было нужно. Наклонился вперёд, всматриваясь в лицо Амины, проверяя, насколько она «в порядке» на самом деле. — Честно скажу, держишься ты отлично. Я бы на твоём месте уже всех вокруг достал. Тут же и удар, и кровь, и нервы… а ты спокойно сидишь. — Всё… нормально. — Вот и правильно, — сразу подхватил Вадим. — Значит, и спешить никуда не надо. Никаких тебе сейчас задач, никакого штаба. Отдыхай. Чай, сладкое, цветочки. Мы тут без тебя справимся. — …с цветочками, — тихо повторил Серёжа. Он стоял у двери, не вмешиваясь, и всё это время смотрел только на неё. Он подошёл ближе, положил папку на край койки очень аккуратно, как будто это было единственное, что сейчас имело значение. — Выйди. — Да я просто… — Выйди. Вадим на секунду задержался, скользнул взглядом между ними, усмехнулся и поднялся. — Ладно. Не мешаю. Ты, Шехерезада, давай без подвигов. Береги себя. Амина ещё несколько секунд сидела прямо, будто держала равновесие, потом перевела взгляд на Серёжу. — Это сейчас что было? — Переигрывание. С уклоном в идиотию. Он поднял на неё взгляд. — Нормально? Амина кивнула серьёзно, и тут жегубы ее дрогнули, она уткнулась в платок и тихо рассмеялась. Серёжа не отреагировал, только снова опустил глаза в бумаги, но выражение лица чуть смягчилось. *** Вадим сидел у окна, закинув ногу на подлокотник кресла, и листал бумаги с ленивой небрежностью, будто ему было всё равно, что там написано. Он то пробегал глазами по строкам, то смотрел на Волкова с едва заметной усмешкой, ожидая, когда тот сорвётся первым. Олег стоял напротив, руки сложены на груди, лицо у него было мрачное. Серёжа закрыл дверь за собой, прошёл к столу и остановился, не садясь. Взгляд прошёлся по обоим. — У нас крыса. Вадим перестал качаться и поставил стул ровно, чуть подавшись вперёд. В глазах появился интерес. — Серьезно? — Сливы идут системно. Немного, но постоянно. Олег отвернулся к окну, тихо выдохнул, будто услышал то, чего и так ждал, но всё равно не хотел. Вадим кивнул сам себе и едва заметно улыбнулся. — Аккуратно работает, — сказал он. — Значит, не дурак. Серёжа посмотрел на него прямо. — Поэтому ты этим займёшься. — Я? — Ты, — подтвердил Разумовский. — Раз ты такой деятельный. Смотришь, слушаешь, проверяешь. Не лезешь, куда не надо. Когда будешь уверен, приходишь ко мне. Вадим усмехнулся, уже откровенно довольный. — У вас тут весело, оказывается. Олег закатил глаза и хмуро сказал: — Прям праздник. Серёжа выпрямился, собрал бумаги в одну стопку и коротко бросил: — Работай. Вадим тут же поднялся, хмыкнул и с преувеличенной живостью хлопнул в ладоши. — Так точно, командир. Но, прежде чем я уйду… Передай ей, а? Самые тёплые пожелания. Чтоб бережно там, чтоб аккуратно. Берегла себя. А то сердце наше штабное не железное. Серёжа молчал. — И скажи ей, если что, я сражусь за неё. Хоть с тобой, хоть с Волком. Сразу с вами двумя. В одной руке - пистолет, в другой - кольцо. По-рыцарски. Разумовский смотрел на него долго, затем медленно сел за стол и произнёс с предельным равнодушием: — Пошёл отсюда, рыцарь. Вадим расплылся в ухмылке, бросил два пальца к виску и вышел, громко насвистывая. Волков шумно выдохнул и покачал головой. Серёжа только опёрся на локти, потерев глаза ладонями. — Когда-нибудь, я просто не выдержу. И тогда ты, Олег, будешь объяснять его вдове, почему он сдох. — Только если вдова будет не Амина, — буркнул Волков.