Глава 41. Следы

— Я ухожу. Врач даже не обернулся, дописал что-то в карте, щёлкнул ручкой и только потом поднял на Амину взгляд. — Конечно, иди, — кивнул он. — А потом обратно ко мне прибежишь. — Я нормально себя чувствую. — Ты ночью задыхалась, — напомнил он сухо. — И выглядела так, будто тебя обратно собирать придётся. Это, по-твоему, «нормально»? — Это было ночью, — упрямо ответила Амина. — Сейчас я в порядке. Он хмыкнул, откинулся на стуле и посмотрел на неё внимательнее. — Сейчас ты на обезболе и на упрямстве. Второе, кстати, сильнее работает. — Я не могу больше здесь лежать. Я могу ходить, сидеть, сама себя обслуживать. Мне просто нужно выйти отсюда. — Нужно ей, — передразнил он. — Мне тоже много чего нужно. Например, чтобы пациенты не пытались угробить себя. Она сжала пальцы сильнее. — Я не угроблю себя. — Все так говорят, — спокойно ответил он. — Особенно за день до того, как снова ко мне приползут. — Вы серьёзно думаете, что я не справлюсь с тем, чтобы дойти до своей комнаты? — Я серьёзно думаю, что ты переоцениваешь, сколько у тебя сейчас ресурса, — отрезал он. — И недооцениваешь, как быстро он закончится. Она замолчала на секунду, потом сказала уже тише: — Мне здесь хуже. Он чуть прищурился. — В смысле? — В прямом. Я лежу, смотрю в потолок и начинаю думать всякую ерунду. Мне нужно выйти, сменить место, просто… жить нормально. Он вздохнул. — Останешься. — Нет. — Да. — Я уйду. — Не уйдёшь. Они смотрели друг на друга несколько секунд. — Слушай. У тебя организм ещё не понимает, что с ним происходит. Ты сейчас встанешь, пройдёшься, поймаешь нагрузку и тебя снова скрутит. Только уже не в кровати, а где-нибудь в коридоре. И тогда я буду не ворчать, а бегать, и тебе это тоже не понравится. Она отвела взгляд, но упрямство никуда не делось. — Я всё равно не хочу здесь лежать. — Отлично, — кивнул он. — Не лежи. Сиди. Поворачивайся. Читай. Но отсюда ты пока никуда не идёшь. — Это одно и то же. — Ага. Амина плюхнулась на койку, зашипеоа и тут же легла на спину, уставившись в потолок, и тихо, но упорно заворчала себе под нос, будто это был единственный способ хоть как-то выпустить раздражение, которое никуда не девалось. — Конечно, — пробормотала она. — Полный пансион. Лежать, дышать, не двигаться, не думать… рай. Врач, который в это время что-то перебирал на тумбочке, хмыкнул, даже не поворачиваясь. — Если будешь продолжать в том же духе, могу ещё занавесочку задвинуть. Для полного уюта. — Я просто хочу выйти в свою комнату. Это не преступление. — Нет, — кивнул он. — Это просто глупость в текущем состоянии. Она раздражённо выдохнула, перевернулась чуть набок и тут же поморщилась от тянущей боли, но всё равно продолжила: — Я не развалюсь, если пройду десять метров. — Все так думают, — лениво ответил он. — До первого спазма. Амина на секунду замолчала, потом снова упрямо: — Всё равно это перебор. — Отлично. Тогда оформляй жалобу. — Кому? Он кивнул в сторону двери. — Командиру своему. Пиши: «Так и так, врач не даёт героически угробить себя раньше времени, прошу принять меры». — Очень смешно. — Я не шучу, — спокойно сказал он. — Хочешь выйти, иди через него. Он скажет «можно», я скажу «ладно». Он скажет «нельзя», ты будешь лежать и ворчать уже официально. Она закатила глаза и уткнулась обратно в подушку. — Прекрасно. Ещё один уровень бюрократии. — Добро пожаловать, — хмыкнул он. — У нас тут всё по взрослому. Она ничего не ответила, только чуть сильнее сжала край простыни. Отдельно её бесил ещё и Сережа. Он утром заходил, принёс целую стопку бумаг с пометками, как обычно. Она тогда даже почувствовала что-то вроде облегчения, наконец-то нормальная работа, за которую можно зацепиться, чтобы не лежать и не вариться в себе. Она подождала, пока станет чуть легче, устроилась удобнее, разложила листы на коленях и начала читать. И очень быстро поняла, что это не то. Сначала подумала, что просто не в форме, что не ловит мысль. Перечитала один отчёт, потом второй, вернулась к первому. Но нет, тексты были слишком простые. Никаких скрытых связей, никаких провалов, ничего, за что можно зацепиться и развернуть дальше. Просто аккуратные, вычищенные куски, которые не требовали ни анализа, ни решения. Она пролистала ещё несколько страниц. Может, что-то упускает. Может, он дал ей что-то на внимательность, на детали. Но чем дальше она шла, тем яснее становилось, что это не работа. Это… занятость. Она не хотела, чтобы её берегли таким образом. Амина раздражённо фыркнула, подвинула к себе книгу и уткнулась в неё, почти прячась в строчках. Читать всё равно не получалось: взгляд цеплялся за слова и тут же соскальзывал, мысли упрямо возвращались к другому. Она всё равно перевернула страницу, сильнее сжала пальцами край листа и попыталась заставить себя сосредоточиться. Дверь открылась, и она не сразу поняла, кто это, только подняла голову и, увидев имама, резко выпрямилась. Рука сама потянулась к платку на тумбочке, она накинула его быстро, почти на автомате, поправляя края, чтобы закрыть волосы. Он остановился у порога, не заходя дальше, и посмотрел на неё внимательно и спокойно. Амина опустила руки, убедившись, что платок лежит как надо, и только после этого заговорила. — Ас-саляму алейкум, — тихо сказала она. Он кивнул. — Ва алейкум ас-салям. Я попросил разрешения прийти. И мне позволили. Взгляд его прошёлся по комнате, по книге в её руках, по папкам на тумбочке, по аккуратно сложенному одеялу, по пустой чашке. На бумагах он задержался чуть дольше, и в этом было что-то тёплое, почти одобрительное. — Учишься? — спросил он негромко. Амина кивнула чуть неуверенно. — Да… читаю. Перевожу. — Это хорошо, — сказал он мягко. На его лице появилась лёгкая, почти незаметная улыбка. — Ты похожа на брата. Амина подняла брови, растерявшись. Сердце на мгновение сбилось, и она невольно отвела взгляд. — На… брата? Он кивнул, уже заходя в комнату и садясь на стул у окна. — Он тоже не умел сидеть на месте. Даже когда не мог толком встать. Всегда искал, куда себя приложить. Где есть дело, где можно быть полезным. Имам устроился удобнее, сложил руки на коленях, переплёл пальцы и на несколько секунд замолчал, будто давая этой тишине устояться. — То, что с тобой случилось, — произнёс он наконец, — было несправедливо. Я говорил ему, что накажу их. И сделал это. Амина едва заметно вздрогнула и отвернулась. Она не хотела знать как. Не хотела даже думать об этом. — Мне не хотелось… — прошептала она. — Чтобы их наказывали. Это были… родные. — Мне тоже не хотелось. Но есть справедливость. Если кто-то считает тебя виноватой, это решается судом перед людьми и перед Аллахом. Амина долго молчала. Губы дрогнули, но она так и не сказала ни слова. Сердце глухо отдавалось в висках, но под этим напряжением, где-то глубже, стало чуть легче. Хоть кто-то не обвинил. Имам не торопил её, дал время подумать и только потом тихо спросил: — Расскажи, как ты сейчас. Чем живёшь? О чём думаешь? — Работаю. Перевожу. Немного учусь… стараюсь снова быть нужной. — И этого не хватает. Она подняла на него взгляд удивлённо, потому что он сказал вслух то, что она сама ещё не успела оформить до конца. — Иногда кажется, что я просто… не живу, — призналась она тихо. — Как будто всё настоящее будет потом. А сейчас просто выживание. Имам слегка наклонил голову, внимательно слушая. — Это время перехода. Между тем, кем ты была, и тем, кем станешь. Оно всегда тянется дольше, чем хочется. Но оно не пустое. В это время человек собирает себя. Чего ты хочешь для себя? Вопрос прозвучал просто, но отозвался внутри неожиданно глубоко. Амина замерла на секунду, потом медленно подняла глаза. Слова давались не сразу. — Я хочу быть образованной. Хочу учиться, понимать, разбираться. Чтобы не зависеть от чужих решений. Чтобы иметь выбор. Чтобы знать, чего я стою. — Это правильно. Очень правильно, — сказал он. — Но ты всё равно подумаешь и о другом. О доме, о семье. Человек не должен быть одинок. В этих словах звучала привычная логика мира, в котором женщина всегда связана с кем-то другим. Амина отвела взгляд. Имам понял. Он не стал спорить, принимая эту границу. Он видел, что перед ним уже не та девушка, которую можно было просто защитить. Могло ли с ней случиться по-другому? — Одиночество — тяжёлое бремя. Речь не о том, что тебе кто-то нужен потому, что так положено. Но, возможно, однажды ты захочешь выбрать человека, который примет тебя такой, какая ты есть, и не станет тянуть назад. Если захочешь, я помогу тебе такого найти. Амина внимательно посмотрела на него, выискивая в его словах давление. Но его не было. Только спокойное уважение и редкая, непривычная честность. От этого стало странно тепло. И немного тревожно. — Я… не хочу уходить, — сказала она наконец. — Я понимаю, что это может выглядеть странно. Но я здесь работаю. Учусь. Я не делаю ничего плохого. Голос чуть дрогнул, и она сразу продолжила, быстрее, почти поспешно, как будто боялась, что её перебьют: — Я не грешу. Правда. Я не… я просто живу. Как могу. И мне здесь спокойно. — Ты имеешь право жить, — сказал он. — И никто не может отнять у тебя это право. У тебя больше нет тех, кто решал бы за тебя. Нет людей, которые говорили бы вместо тебя. И значит, я не имею права решать за тебя. Поэтому ты сама выберешь, как тебе жить. Но ты должна знать: я рядом. Если тебе станет трудно, если ты захочешь уйти или потеряешь дорогу… Он на секунду задержался, подбирая слова. — Или если он причинит тебе боль. Ты сможешь прийти ко мне. И сможешь остаться столько, сколько нужно. Амина медленно наклонила голову, не находя слов, потом подалась вперёд и осторожно коснулась губами его ладони. Имам мягко коснулся её головы. — Если бы твоя семья была рядом… — сказал он тихо. — Я думаю, они бы гордились тобой. Мне жаль, что их нет рядом с тобой. *** Серёжа стоял у стола, не садясь. Ладонь лежала на краю, пальцы едва касались бумаги, но он даже не смотрел на неё. Взгляд был направлен на имама. — Расскажи, что сделали с женщинами. — Их наказали. По закону. — Как именно? — Им дали плети. Публично. Перед людьми. Серёжа не двинулся, но в лице его что-то изменилось. Почти незаметно. Взгляд стал внимательнее, глубже, будто он не просто слушал, а пробовал это на вкус, проверяя, достаточно ли, чтобы закрыть вопрос. — Сколько? Имам посмотрел на него прямо. — Достаточно, чтобы это запомнилось. Несколько секунд Разумовский молчал. Медленно провёл языком по губам, отвёл взгляд в сторону, давая себе время прожить услышанное, и только потом вернулся к имаму. — Дальше. — Их вывели из общины. С ними не разговаривают. Не ведут дел. Их не принимают. Они остаются жить, но уже отдельно. Серёжа опустил взгляд на стол, задумался, явно что-то прикидывая в голове.. Когда он снова поднял глаза, в них уже не было вопроса. — Хорошо, — сказал он тихо. — Это не то, чему радуются. — Это то, что работает. Если им этого хвати, то пусть живут. Если нет, дальше я разберусь по-своему. Имам кивнул. — Я надеюсь, что этого хватит. Он замолчал, продолжая смотреть на Серёжу. Он видел, с кем говорит, и понимал это до конца. — Хорошо, что она тебе нравится, — сказал он наконец. Серёжа чуть удивился, но не спутился. Уголок губ медленно поднялся, но улыбка была дружелюбной. — На моей стороне вообще хорошо, — ответил он тихо. — Главное, — сказал имам мягче, — чтобы это «хорошо» было и для неё. Серёжа чуть склонил голову. — Аминь. *** Серёжа шёл по дому в том состоянии, которое у него бывало редко, но сразу чувствовалось всеми — он был в хорошем настроении. Он проходил по коридору, кивая встречным, и на этот раз это было не сухое «заметил», а живое, человеческое приветствие. — Доброе. Как отчёт? — он остановился у одного из столов, мельком глянул в бумаги и, вопреки ожиданию, не стал придираться. Только указал на пару строк. — Доведи цифры, остальное нормально. Люди переглянулись. Обычно он сначала находил, к чему прицепиться, и только потом, если повезёт, говорил, что в целом сойдёт. А сейчас наоборот. Он прошёл дальше, заглянул в соседнюю комнату, где разбирали карты, и вместо привычного «что у вас тут происходит»… — Давайте быстрее, но без косяков. У вас получается. Уже в кабинете Разумовский сел за стол, разложил бумаги и некоторое время работал молча, но уже без той тяжёлой, давящей концентрации, которая обычно заставляла всех вокруг говорить тише. Даже задавать ему вопросы стало проще, сегодня он отвечал без раздражения, иногда поясняя больше, чем обычно. — Здесь не так делай, — сказал он одному из младших, подвинув к нему лист. — Смотри, вот тут плохо. Исправь и будет нормально. Тот кивнул, явно ожидая чего-то жёстче, но ничего не последовало. По штабу это разошлось быстро - сегодня у командира можно дышать. Сегодня он не рвёт, не давит, не ищет виноватых в каждом втором абзаце. Сегодня он… нормальный. Серёжа это, похоже, понимал, но не сдерживал себя и не возвращал привычную жёсткость нарочно. Только иногда, когда он на секунду замирал над бумагами, в лице мелькало то самое внутреннее спокойствие человека, который получил своё. К вечеру эта редкая лёгкость не исчезла. Серёжа закрыл последнюю папку, откинулся на спинку стула, на мгновение задержал взгляд в пустоте перед собой и, не раздумывая, встал. Он не пошёл сразу в медпункт, а сначала свернул к складу. Там он долго перебирал ящики, пока не остановился у дальнего угла. Почти у самой стены лежала старая трость, из тёмного дерева, с резной рукоятью. Работа была тонкая, аккуратная, не заводская. Серёжа взял её, провёл пальцами по резьбе, прикинул вес. Подходит. Через несколько минут он уже шёл по коридору к палате. Амина сидела на койке, поджав под себя одну ногу, с книгой на коленях, но читала вполглаза. Страница была открыта давно, взгляд всё время соскальзывал, то на дверь, то к окну, то обратно в текст, который не складывался в смысл. В лице держалось явное недовольство. Когда Серёжа вошёл, она сначала посмотрела на него, потом на трость в его руках, и брови у неё чуть сошлись. — Это что? Он подошёл ближе, положил предмет на край кровати рядом с ней и провёл по ней пальцами. — Амнистия. Она прищурилась. — В каком смысле? — В прямом. Тебе разрешено вернуться в свою комнату. Амина чуть выпрямилась, не сразу веря, но он тут же добавил, не давая ей обрадоваться раньше времени: — Но с условиями. Она скрестила руки уже ожидая подвоха. — Какими? — Будешь ходить с этим. Она посмотрела на трость, потом снова на него. В лице на секунду мелькнуло всё сразу — облегчение, раздражение, попытка скрыть и то и другое. — Серьёзно? — Серьёзно, — спокойно ответил он. — Тебе пока тяжело. Она уже собиралась возразить, это было видно, но он мягко, без нажима, остановил: — Без споров. Ходишь медленно. Если станет хуже, возвращаешься. Амина помолчала, глядя на трость. Потом взяла её, провела пальцами по резной рукояти, проверяя, не шутка ли это. — Это откуда? — Нашёл, — коротко сказал он. Она кивнула. — Ладно. Договорились. Она не сразу встала. Сначала опустила взгляд на трость, крепче сжала рукоять, словно примеряясь к ней. Потом осторожно сдвинулась к краю койки, спустила ноги и на секунду замерла, прислушиваясь к телу. Рёбра отозвались глухо, тянуще, но уже не так резко, как раньше. Она медленно выпрямилась, опираясь сначала на кровать, потом на трость. — Не спеши, — сказал Серёжа. Амина выпрямилась до конца, задержалась на мгновение и сделала первый шаг. Трость мягко упёрлась в пол. — Нормально? — спросил он. — Нормально. — Твои вещи сейчас соберут, перенесут в комнату. Амина на секунду подняла на него взгляд, ожидая, что он снова передумает или рванет или придумает невыполнимые условия. — Всё? — спросила она тише. — Всё, — подтвердил он. — Остальное по факту. Смотри по состоянию. Она кивнула и сделала шаг, и тут же нога встала неудачно. Вес ушёл в сторону, трость скользнула, и тело на мгновение потеряло опору. Серёжа перехватил её жёстко и точно, одной рукой удержал за плечи, другой за талию, не давая ей провалиться вниз. В его движениях чувствовалась сила, к которой она уже однажды была слишком близко. Так близко, что синяки не сходили долго. Амина замерла. Её прижало к нему плотнее, чем нужно, дыхание сбилось, и в этом коротком мгновении стало трудно разделить ощущения, где заканчивается боль и где начинается что-то другое, слишком живое. Она подняла голову, а он уже смотрел на неё. Он видел её реакцию, видел, что она не просто оступилась, и не делал вид, что это случайность. И не отпускал. В его руках не было прежней грубости, той силы, которая прижимала и не оставляла выбора в ту страшную для Амины ночь, но память о ней всё равно отозвалась. И он это понял. — Осторожнее, — сказал он тихл. Амина кивнула. Взгляд её задержался на его лице, будто она пыталась поймать в нём что-то ещё, может ту же ненависть, ту же ярость… Но ничего этого не было. Потом она отвела глаза. Серёжа ослабил хватку, дал ей снова найти опору, почувствовать вес, вернуть контроль. Только после этого отпустил. Трость упёрлась в пол надёжнее. — Стоишь? — спросил он. — Да, — ответила она тихо. Он кивнул и отступил на полшага, возвращая дистанцию между ними. *** Первые дни в комнате она двигалась осторожно, почти так же, как в медпункте, тело ещё не до конца верило, что можно. Но очень быстро это изменилось. Стоило ей только немного почувствовать опору под ногами и понять, что боль больше не накрывает с головой, как в ней словно что-то включилось. Она начала вставать чаще. Сначала просто пройтись от кровати к окну, потом до двери и обратно, потом уже выходить в коридор, держась за стену или за трость, с каждым разом увереннее. Дом постепенно снова стал для неё пространством, а не чем-то, что существует за пределами палаты. Она начала появляться на кухне, сначала ненадолго, присесть, подержать кружку, послушать разговоры. Варя ворчала, конечно, уже больше по привычке, чем по делу. Потом Амина стала задерживаться дольше, помогать чем-то по мелочи, сначала сидя, потом вставая, аккуратно, под контролем. Она проходила через двор, останавливалась у стены, где было солнце, слушала, как кто-то спорит у ворот, как Шура что-то рассказывает с размахом, как смеются. И чем больше она двигалась, тем быстрее возвращалось ощущение себя. Той, кто сама выбирает, куда идти. В тот день она впервые вышла в сад с папками. Там было тихо, свет ровнее, и легче было сосредоточиться. Она устроилась за старым столом у под миндалем, разложила листы, прижала их камешком, чтобы не уносило ветром, и погрузилась в работу. Сначала всё шло ровно. Строки складывались, цифры цеплялись одна за другую, как должны. Потом остановилась, вернулась на строчку выше. Ещё раз перечитала. Перевернула лист, сравнила с другим. Пальцы чуть сильнее сжали бумагу. Амина медленно выпрямилась, опираясь ладонью о стол. Мысли начали складываться быстрее, чем тело успевало за ними. Это уже было не про ошибку. Это было про систему. Надо сказать Сереже. Она поднялась, уцепившись за трость, взяла верхний лист, остальное оставила прижатым камнем, и развернулась к дому. И уже посреди двора её взгляд зачем-то зацепился за ворота — приоткрытые, такие же, как всегда, тот же свет за проёмом и тот же кусок улицы, который она видела десятки раз. Но в этот раз что-то внутри отозвалось иначе: грудь сжало, рёбра откликнулись тупой болью, и вместе с этим пришло неприятное ощущение открытости, беззащитности, от которого невозможно было просто отмахнуться. Она попыталась сделать ещё шаг, но тело не послушалось, остановилось само. Пальцы сильнее сжали лист, бумага смялась, но она этого даже не заметила. В голове коротко вспыхнули обрывки того дня - крик, движение, тяжесть удара, лица, которые не удаётся разглядеть до конца, и она резко попыталась оттолкнуть это от себя. Не сейчас. — Всё нормально, — выдохнула она тихо, почти шёпотом, но дыхание не выравнивалось, застревало, рёбра снова болезненно сжались. Она опёрлась на трость сильнее, чем нужно, и попыталась поймать ритм, как её учили, сосредоточиться хотя бы на этом. — Эй… ты чего? Амина повернула голову. Рядом стоял один из солдат, молодой, из тех, кто обычно таскал ящики по двору. — Всё нормально, — ответила она слишком быстро, сама слыша, как это звучит. Он не стал спорить, просто сделал шаг ближе. — Давай помогу. — Не надо, я… Фраза оборвалась на вдохе. Воздух снова не прошёл, рёбра болезненно свело, и она на секунду зажмурилась. Он уже не спрашивал, только аккуратно перехватил её под локоть, развернул к крыльцу и довёл до скамьи, усадив. — Всё, не геройствуй, — пробормотал он. — Дыши медленно, не рвись. Он сам замедлил дыхание, задавая ритм, и Амина, сбиваясь, попыталась повторить. Постепенно стало легче, сердце всё ещё билось быстро, но уже не так резко, и напряжение понемногу отпускало. — Бывает, — сказал он тише. — У многих. Она кивнула, не поднимая глаз, и через несколько секунд, когда дыхание стало ровнее, тихо сказала: — Мне нужно к Серёже. — К командиру? Она кивнула, и он на мгновение замялся, решая, как сказать. — Они сейчас уезжают. Амина подняла на него взгляд. — Куда? — В восточный штаб. Там что-то срочное поднялось. — Сейчас? — Да. Уже собираются. Она снова опустила глаза на лист в руках, на цифры, которые теперь казались ещё важнее. — Мне нужно ему это показать. Солдат посмотрел на бумагу, потом на неё. — Не рвись. Сейчас сами выйдут. Она уже вдохнула, чтобы возразить, но во дворе в этот момент началось движение. У ворот уже подгоняли машину. Двигатель работал на холостых, кто-то торопливо захлопывал заднюю дверь, перекидывали сумки, переговаривались коротко, на ходу. Из дома первым вышел Волков, следом появился Серёжа. — Видишь? — тихо сказал рядом солдат. Но Амина уже не слушала. Лист в её руке снова чуть смялся. — Мне надо к нему. Трость глухо ударила о землю, и она пошла к ним, не останавливаясь. — Я нашла кое-что. — произнесла Амина громко, так, что оба разом обернулись на нее. — В бумагах. Тебе надо посмотреть. Сейчас. В лице у командира не было раздражения. Он быстро скользнул взглядом по её лицу, по руке с листом, отметил, что она стоит сама, что дошла, и только после этого ответил мягче, чем она ожидала: — Потом посмотрю, ладно? Амина нахмурилась, шагнула ближе. — Это не «потом». Это важно. Он чуть улыбнулся, наклонился к ней, чтобы говорить тише, только для неё: — Я верю тебе. Дракон уже вышел на след. Мы едем в восточный штаб, там проверим быстрее. Она покачала головой. — Это может быть связано. — Может быть, — спокойно согласился он. — Поэтому я и еду. Она не отступила. — Тогда возьми сейчас. Это займёт минуту. Он посмотрел на бумагу, потом снова на неё, задержался на мгновение и аккуратно коснулся её руки, чуть опуская лист. — Я возьму, — сказал он мягко. — Но не сейчас. Ты уже сделала свою часть. Дальше моя. Амина сжала губы. — А если ты уедешь и там что-то упустишь? — Я не упускаю. Он кивнул в сторону дома, почти незаметно. — Иди отдыхай. Я вернусь и посмотрим вместе. Береги себя. И, не задерживаясь, повернулся к машине. Амина осталась стоять на том же месте ещё несколько секунд после того, как он отвернулся. Машина уже гудела, кто-то захлопнул дверь, Волков что-то бросил через плечо, и всё это снова стало шумом, в который она не вошла. Лист в руке казался теперь тяжелее. *** Он сказал, что верит. И всё равно не посмотрел. Амина не соиневалась, что он разберётся, но ей в тот момент было важно другое: чтобы он посмотрел тогда, там, при ней. Увидел то, что увидела она. Принял это не потом, не «когда вернётся», а сразу, вместе с ней. Этого не случилось. Время тянулось медленно. Днём она почти не вставала. Один раз дошла до окна, постояла, вернулась, снова села. Чай остыл, она даже не заметила, когда. Пальцы уставали, но она продолжала листать, возвращаться, перепроверять, выстраивая цепочку снова и снова, пока в голове не сложилась почти ясная картина. И всё равно это не помогало. Обида не уходила. Иногда она ловила себя на том, что прислушивается. К шагам в коридоре, к голосам во дворе, к звуку машины у ворот. Каждый раз на секунду замирала, потом заставляла себя опустить взгляд обратно в бумаги, как будто это было случайно. Она не говорила себе, что ждёт. Но ждала. К ночи дом затих. Остались только редкие шаги где-то в глубине и тихий скрип досок. Амина сидела у стола, и всё её внимание было направлено наружу. Когда во дворе загудел двигатель, она поднялась. Трость схватила почти на автомате, даже не глядя, и пошла к двери быстрее, чем позволяли рёбра. Коридор, лестница, холодный воздух, всё пролетело мимо, как будто не имело значения. Во дворе стояла машина. И рядом с ней Олег. Он выбирался тяжело, не так, как обычно. Куртка в грязи, рукава в крови, лицо серое, выжженное усталостью. Амина остановилась. Сердце провалилось куда-то вниз, резко, без предупреждения. — Олег… — выдохнула она, почти не слышно. Он поднял на неё взгляд не сразу. Сначала просто зацепился за движение, потом узнал. На секунду в глазах мелькнуло облегчение от того, что она здесь, цела. — Жива? Она кивнула, не отрывая взгляда. — Что… что случилось? Олег провёл ладонью по лицу, размазывая грязь ещё сильнее, выдохнул, будто собирая себя изнутри. — Восточный штаб… — сказал он и на секунду замолчал. — На нас напали. — Серёжа? Волков отвёл взгляд.