Глава 43. Главнокомандующий фронтом

Амина и Волков работали вместе. Документы, сверки, связь. Олег отдал ей половину задач и даже не комментировал, когда она бралась за большее. Она приходила рано, уходила поздно, двигалась с тростью, не жаловалась. И всё время она слушала каждый звонок, каждое сообщение оттуда. Врачи сообщали, что Сережа держится. В один из таких вечеров, когда солнце уже садилось и тени становились длиннее, она открыла дверь в кабинет и замерла. Волков сидел в его кресле, ссутулившись. Рубашка наполовину расстёгнута, волосы растрёпаны, на столе почти пустая бутылка. Стакан стоял в стороне, нетронутый, он пил из горла. Пальцы его медленно перебирали сигареты. И в его взгляде, направленном в пустоту, не было ни привычного спокойствия, ни сдержанности, а осталась только усталость. И какая-то невероятная боль, с которой даже не борются, а просто существуют. Амина тихо прикрыла за собой дверь. — Ты пил. Олег поднял глаза и в этот момент он был не капитан Волков, не железная тень Серёжи, не самый надежный боец, какого она знала в этом штабе. Он был одиноким человеком. — Не говори ему, — хрипло сказал он. Трость цокала по полу. — Не скажу, — отозвалась она негромко. — Ты всё теперь видела, да? — он криво усмехнулся. — Тот, кто орёт, кидается, держит всех на своих плечах, теперь лежит в проводах с трубкой в горле. Как кукла.— он на секунду прикрыл глаза. — А мы, знаешь ли, думали, что он не падает. Ну, в смысле, бывает тяжело, орёт, психует, бросает в людей стулья, но всё равно встаёт. Он всегда встаёт. Олег опустил голову, губы дрогнули. — А теперь мы сидим тут, как идиоты. Я, ты, даже этот долбаный кот… и всё чего-то ждём. Я не знаю, Амина. Я не знаю, что будет, если он не очнётся. Не потому что без него штаб развалится, хотя и это тоже. А потому что… потому что я не хочу быть тем, кто всем скажет, что он не встанет. Амина уселась напротив, вытянула ноги и посмотрела на Олега. — Значит, не говори, — произнесла она. — Пока он не встанет, никто не имеет права это говорить. Волков усмехнулся. — Вот и он бы так сказал. Она посмотрела в сторону, на карту, на карандашные пометки, что Серёжа делал месяц назад. — Он бы сказал: «Не ссы, прорвёмся». И швырнул бы кружку в стену. Или человека. Оба вдруг улыбнулись. — Ты не один, — сказала Амина. — Пей, если хочешь. Но знай: ты не один. — Он… — начал, будто сам себе, — знаешь, он всегда таким был. Он сначала был просто… моим. Мы в одном детдоме росли. Голодные, злые, мелкие. Все что-то крали, все лезли в драки. А он… Он был рыжий уже тогда. Самый рыжий. Смотрел так, что воспитатели шарахались. И другие дети тоже. И бился до последнего. Мне тогда восемь было, у меня серебряный клык был. От отца, говорят. Я и не помнил, но носил. Единственное, что было. А один старший… забрал. Серёжа увидел. Он тогда ещё имени моего не знал, но встал, пошёл и полез в драку. Отпиздили нас обоих отлично. А потом он вернул мне кулон, выкрал, оказывается, пока его били. С тех пор мы с ним не расставались. Даже когда он бесит, пугает, ломает. Он для меня не командир. Он мой единственный брат. И я… я не готов его хоронить. — Он не даст себя похоронить, — тихо сказала Амина, чувствуя как разрывается сердце. Олег неуверенно кивнул, а затем в его глазах появился какой-то совсем другой блеск. — А чего ты тут застряла, а? — вдруг хрипло сказал он. — Молодая, вроде, целая. Сидишь, переводишь, работаешь, как черт. Серьёзная такая. А могла бы давно… — он чуть скривился, — быть дома. Или, там, в мечети. С детьми и мужем. Всё по писаному. Разве не так учили? Амина застыла. Волков уж очень близко подошел к тому, чего она сама внутри себя не называла. — Я не хочу быть чьей-то. — сказала она после паузы. — Я… не смогу так. Мне надо знать, что рядом тот, кто видит меня. Не просто девку, не помощницу, не удобную. А меня. Олег чуть вскинул брови. — Ты про него сейчас? — Я про себя, — сказала она негромко. — Но он… Он видит меня. И я рядом с ним не прячусь. Рядом с ним я не «удобная». Олег всмотрелся в неё, а потом откинулся на спинку стула, глухо хмыкнул. — Ну, тогда всё ясно. Ты просто по уши, девочка. Только не знаешь, как об этом сказать. Амина не ответила. Некоторое время она рассматривала все, что угодно, кроме него в этой комнате, папки, которые видела сто раз, мебель, книги, все, лишь бы не встречаться глазами с тем, кто все понял про нее. — Можно тебя попросить? Он кивнул. — Не говори ему. Мне… не надо, чтобы он знал. Это неважно. Я просто… рядом и этого достаточно. — Ладно. *** Волков сидел, хмурясь в тусклом свете лампы, у самого края стола. Он говорил по телефону с кем-то из Восточного штаба и всё было, как обычно: обрывки координат, состояния, проценты, чёткие медицинские формулировки. Амина тихо ходила по комнате, вроде бы искала бумаги, вроде бы раскладывала их по стопкам, но пальцы дрожали едва заметно, и взгляд то и дело скользил к Олегу. Сердце её уже само различало интонацию, с которой врачи говорили «плохо» или «стабильно». Сейчас было… неясно. Она замерла у карты, когда услышала, как в трубке затих голос. Волков не шевелился, только слушал. Секунду, две, три, а потом, совсем неожиданно, протянул руку и притянул Амину ближе. Она почти потеряла равновесие от этого жеста и замерла, уткнувшись лбом в его плечо, сердце колотилось где-то в горле. Что-то случилось. Наконец Олег медленно положил трубку. — Он дышит сам. И в этих трёх словах был целый мир. Амина не ответила, лишь прижалась щекой к его куртке, глаза ее закрылись сами. Было ощущение, что за секунду все разрушилось до основания и собралось заново. Она прикусила губу, прокручивая самые важные слова на свете снова и снова, а затем подняла на Олега взгляд. Она не умоляла, не требовала, не истерила. Но в ее глазах была практически выженная до предела просьба, которую невозможно было не заметить. Волков чуть прищурился, губы его слегка дрогнули. Он и сам знал этот взгляд, знал, что она не остановится. — Поедем, — сказал он. — Завтра. Рано утром. Он помолчал, потом добавил, язвительнее: — Только, пожалуйста… больше не бей Джесси. Даже если очень-очень хочется. Даже если у тебя опять окажется под рукой трость, пистолет, нож или ядерная кнопка. Амина, прищурившись, облокотилась на край стола и чуть наклонила голову: — А когда ты меня ножом научишь пользоваться? Волков на секунду застыл, посмотрел на неё так, будто хотел переспросить. — Ты, главное, скажи, ты это сейчас шутишь… или у тебя снова боевой дух с утра встал не с той ноги? Она расправила плечи и хмыкнула. — Ну ты же сам сказал, без ножа в этом доме небезопасно. — Так-то да, — пробормотал он. — Ладно. Если по-честному, научу. Только без героизма. Нож это не игрушка и не повод пускать кишки направо и налево. Выберу тебе лёгкий, под ладонь. Покажу, как держать… и куда не лезть, если хочешь жить. Амина кивнула, всерьёз слушая, но во взгляде её проскользнула лёгкая, живая искра. — Я просто… не хочу снова стоять с пустыми руками, если что-то случится. — И правильно. Но если ещё раз устроишь драку в палате у полуживого командира, я тебя сам скручу. Нож твой же и отберу. Она не удержалась и засмеялась. А Волков, не меняясь в лице, только бросил: — Всё, марш отсюда, гроза отдела внутренней безопасности. Завтра поедем. *** Амина выскочила из штаба, прижимая трость к боку, лицо ее светилось, губы не могли удержать улыбку. Он сам дышит. Он идёт на поправку. Он вернётся. Она свернула с крыльца и направилась к Варе, чуть прихрамывая. — Варя! — позвала она, с трудом удерживая голос. — Варь, ты где? Варя же показалась из кухни с приподнятой бровью и чайником в руке. Увидев лицо Амины, повариха сразу остановилась, выпрямилась, уставилась. — Ну? — спросила напряжённо. — Ты или плакать сейчас будешь, или орать. — Он дышит. Сам. — выдохнула Амина. Варя застыла, не веря, потом сдавленно охнула, отставила чайник и в два шага оказалась рядом. — Сама дышит? Правда? Без аппарата? Амина кивнула и вдруг сама не выдержала и рассмеялась. — Он сам. Только что Волков сказал. Варя охнула ещё раз, и вдруг крепко обняла ее, уткнувшись носом ей в плечо. — Я уж думала, он не вернётся. Она только покачала головой и прошептала: — Я бы его не отпустила. *** С того самого момента, когда прозвучало «Дышит сам», весь дом будто разом ожил, как если бы кто-то скинул с него многодневное проклятие. Сначала никто не сказал вслух, но все почувствовали. И дом, этот дом, где столько времени ходили неслышно, шептались, прислушивались к шагам, теперь будто начал дышать вместе с ним. И всех отпустило. Варя ворвалась на кухню раньше обычного, напевая что-то под нос и насыпая в кастрюлю рис с такой решимостью, будто собиралась кормить не личный состав, а целую армию. Шура врубил музыку слишком громко, от чего кот шмыгнул под кресло, но никто не выключил, лишь усмехнулись. Даже Волков, вечно сдержанный, вымотанный, в какой-то момент поймали его за тем, что он просто сидел на крыльце с чашкой чая и смотрел в небо, без единой папки в руках. А Амина… Амина ходила медленно, с тростью, как и раньше, но теперь с огоньком в глазах. Как будто каждая её клеточка знала, что скоро он вернётся. И это было не «если», это было «когда». Когда они поехали к нему, в машине царила почти нарочитая тишина. Внутри у неё всё гремело, пульс бился в висках, в груди, в кончиках пальцев. Амина сидела на переднем сиденье, сцепив руки в замок, и не могла усидеть спокойно, то выдыхала, то смотрела в окно, то теребила платок, то прикусывала губу. Волков молчал за рулём, но боковым зрением все видел. Она не говорила, но сдерживать себя уже не могла и всё тело выдавало её до последнего. То поправила трость, то встряхнула ногу, то раз двадцать проверила, не забыла ли что-то. Один раз чуть не спросила: «А мы точно едем туда?», но осеклась, вспомнив, что этот вопрос она уже задавала. Дважды. Её глаза горели, руки дрожали, а внутри будто пелось что-то беззвучное, рвущиеся наружу: живой, живой, живой… — Ты сейчас взорвёшься, — тихо заметил Волков, не глядя на неё. Амина обернулась и вдруг улыбнулась такой светлой, растерянной улыбкой, какой у неё не было с самого начала войны. — Я просто… не верю. Пока не увижу, не поверю. — Увидишь, — кивнул он. — Уже почти приехали. И она прижалась лбом к прохладному стеклу потому что хотела приблизить себя к той точке, где закончится ожидание. Когда они уже подъехали, и здание мелькнуло в окне, Амина обернулась к Волкову. В глазах всё ещё дрожала недавняя радость, но за ней уже зрела решимость, движение, возвращение к себе. — Когда… когда ты… Она запнулась, осеклась. — …ты отвезёшь меня на стрельбище? Олег взглянул на неё удивленно. — Уверена? Амина кивнула. — Я устала бояться. И если уже начала, то надо идти до конца. — Вот и правильно, — сказал он. — Учиться надо от хорошей жизни, а не от ужаса. Чтобы знала, а не дёргалась. Ладно, девочка. Договорились, постреляем. А потом и с ножичком разберемся. Она улыбнулась почти торжественно, а затем буквально вывалилась из машины, не дожидаясь, пока кто-то откроет дверь. Её ноги не слушались вовсе, она почти споткнулась на ступеньке, вцепившись в перила, и только потом взлетела вверх, вперёд, в двери штаба, распахнув их резко, обеими руками. Здесь больше не пахло пылью и порохом, не гулко отзывались шаги по пустым коридорам, не было оглушающей тишины, в которой когда-то звучал только голос Серёжи. Всё изменилось. Всё. Штаб теперь жил. Комната, в которой лежал командир, изменилась до неузнаваемости тоже. Новая аппаратура, шипящая и мигающая со всех сторон. Кровать стала шире, выше, с подъёмным механизмом. Около неё целый лес из штативов, трубок, экранов. Был слышен тихий, мерный писк, шелест фильтров, капанье растворов. У его изголовья стоял врач в маске и халате, читая показания с монитора. Ещё один записывал что-то на планшете. Амина застыла у двери. Её взгляд тут же нашёл его. Серёжа лежал, почти не шевелясь, все так же в проводах. Но тело уже было поднято чуть выше, подушек подложено больше. И лицо было уже другое, не серое, как в первые дни, а живое, пусть и бледное. Щетина снова покрывала подбородок. Губы были сжаты, веки закрыты. Он дышал сам. Но рядом всё ещё стоял аппарат, на случай. Все воодушевление как ветром сдуло. Да, он дышал сам, да, он возвращался, но… Это все еще был не он. Он все еще был раненным, без сознания, он не кричал, не ходил и не говорил. Он просто лежал. Она не сделала ни шага. — Всё по-другому, — прошептала она, почти не слышно. Волков кивнул и тогда Амина наконец робко шагнула вперёд. Она смотрела на руку, на край простыни, на щеку, к которой так хотелось прикоснуться… Олег шагнул вперёд, негромко сказал: — Дайте нам минуту одним. Врач повернулся, хотел было возразить, но, увидев взгляд Волкова, только кивнул и оба они вышли. Амина стояла в этом новом, стерильном, полном машин и света мире, и поняла, что только теперь она может дышать. И только теперь может дотронуться до него. Он лежал тихо, гораздо спокойнее, чем тогда. Но всё равно это был не он. Не тот, кто шагал, как буря, не тот, кто кричал в ярости, кто мог одним взглядом заставить замереть целый двор. Здесь был человек. Уязвимый, живой. Слабый?.. Амина подошла ближе, а Волков как-то незаметно исчез из палаты. Она двигалась так тихо, как только могла, и тогда, осторожно, трепетно, коснулась его руки. Его кожа была уже тёплой. Не такой ледяной, как тогда. Амина наклонилась чуть ближе, прижалась лбом к его плечу, словно могла отдать ему свое дыхание, тепло или даже жизнь, если бы он взял. — Ты меня слышишь?.. — прошептала она. — Я пришла. Я здесь. Она прижалась чуть крепче и закрыла глаза. Он, конечно, не ответил, но дыхание его было ровным, и этого уже было достаточно. — У нас… всё по-прежнему, — начала она негромко. — Но как будто по-другому. Не хватает… тебя. Варя, как всегда, носится, как ураган. Уже трижды ругалась со всеми. Шура… Шура теперь боится меня. Представляешь? После Джесси. Говорит, я опасная. Но всё равно таскает мне какие-то книжки, мемы… глупости. Она чуть помолчала. — Я по тебе скучаю. Мы все скучаем. Даже Волков, хоть он и делает вид, что нет. Он как-то пришёл в кабинет… и пил, просто пил. Я его раньше таким не видела. А потом рассказал, как вы в детдоме… — она замялась. — Я… я не знала, что у тебя не было никого. Наверное, потому ты всегда всех держишь так далеко. Амина посмотрела на его руку, покрытую мелкими царапинами, со следами уколов. Погладила большим пальцем по костяшкам. — А я тут. Работаю, читаю, пытаюсь не забывать, как дышать. Ты ведь велел, чтобы я жила. Я… стараюсь. Правда. Только ты, пожалуйста… не задерживайся там. Там нечего делать. Ты нам нужен здесь. И добавила, тише, почти неслышно: — Мне. Мне ты… очень нужен. Она замолкла потому что рядом с ним больше не хотелось говорить. Хотелось просто быть, дышать с ним одним воздухом, держать его теплую ладонь. Он всё ещё был здесь, все ещё боролся. Амина не отводила взгляда, всматривалась в выцветшие, осунувшиеся черты лица, но всё равно его. Её. — Ты же чувствуешь, да? — прошептала она, склонившись ближе. — Что я рядом. Она наклонилась ещё и легко прикоснулась губами к его щеке. Там, где чуть кололась небритая кожа. Там, где ещё была жизнь. — Возвращайся. *** Амина сделала несколько шагов по коридору и остановилась, потому что чуть в стороне стояли двое - Сережин врач и Волков. Они разговаривали и она не подслушивала. Но слова как будто сами нашли к ней дорогу. — Температура стабилизировалась, — говорил врач, листая бумаги. — Воспаления нет, по швам чисто. Печень реагирует. Давление под контролем. — Голова? — Череп цел. Сотрясение и общий шок. Он уже идёт к стабильному состоянию. Через несколько дней начнём снижать седацию, посмотрим, как реагирует. Если динамика сохранится, недели через полторы можно будет готовить к транспортировке. — Все же в Москву? — Да. Там уже согласована клиника по профилю. Условия, оборудование, всё лучше, чем здесь. Его там поднимут. Амина стояла, не дыша. Серёжа… уедет? Под ногами словно треснула земля. Москва. Клиника. Перевозка. Слова не до конца воспринимались, смысл ускользал. Амина сделала шаг в сторону, к горлу подступало что-то сухое, тугое, но она не позволила себе ни вздоха, ни лишнего взгляда. Она только подошла ближе. Волков заметил её, повернулся, чуть приподнял брови. — Всё в порядке, — сказала она, не глядя ему в глаза. — Можешь идти к нему. Голос прозвучал ровно, ни дрожи, ни тени того, что только что прошило ее, как лезвие. Волков кивнул, осторожно толкнул дверь палаты и исчез за ней. Врач уже ушёл дальше по коридору. Амина осталась одна. Она обернулась и села на ближайшую лавку у стены и только теперь смогла осознать услышанное и мысли понеслись быстрее ветра. Серёжу увезут. Не прямо сейчас, но совсем скоро, все уже решено, назначена дата, выбрана клиника. Наверное, уже готовят самолет… И с этой мыслью вдруг стало невозможно дышать. Весь воздух вокруг сжался, и вытолкнул из неё остатки спокойствия. Теперь он будет в другой стране. Его вещи, его голос, его глаза, все, к чему она привыкла, всё, чем жила эти месяцы, будет не здесь. Москва. Так далеко, как будто на другой стороне неба. Он будет жить, но уже не здесь. Лечиться, восстанавливаться, дышать, вставать с койки…. Без неё. Она не поедет. Это было очевидно. Никто не собирался брать с собой девушку без документов. Она была здесь случайно, занесённая ветром войны, спасённая, оставленная. Серёжа, может быть, даже не вспомнит. Или вспомнит, но не подаст вида. Так будет проще. Он никогда не говорил «оставлю тебя рядом», никогда не обещал, не уговаривал. Она была в доме потому что он позволял. И только. Теперь не позволит, не сможет или не захочет. Это Москва, а не комната с видом на сад, там нет места для неё. А что теперь? Возвращаться некуда, здесь она была хотя бы тенью. А дальше? В штаб не примут, к чужим страшно. В мечеть не возьмут. Оставаться в доме? Где? Как? И главное, зачем? Раньше она жила от его взгляда к его слову. Утро начиналось с того, что он звал её; день с приказа, поручения, задачи; вечер с молчаливого взгляда через стол. В этом была жизнь. Не счастье, нет. Но её жизнь. Теперь не будет ничего. Она будет одна. А это было страшнее, чем смерть. Надо что-то придумать. Но в голове было пусто. Амина ведь так боялась, что когда-нибудь всё закончится. Что война закончится, и он уедет. Что, как только стрельба стихнет, запах гари сменится на дождь, он поднимется, сядет в самолет и исчезнет. Оставит её потому что не нужно больше спасать, потому что в мире без выстрелов для неё не будет места рядом с ним. Она боялась этого. Но теперь… теперь оказалось, что война не закончилась. Она всё ещё жива, на горизонте грохот, деревни погибают, на картах рвутся линии. Всё продолжается. А он ушёл. — Амина. Она моргнула. Кто-то звал её. — Амина. Волков стоял прямо перед ней, слегка ссутулившись, у него привычно напряжённое лицо. Он смотрел на неё уже некоторое время. — Ты меня слышишь? Амина кивнула. — Поехали, — сказал он. — Нас ждут. Она очень спокойно встала, не подала виду, что только что ее сердце порезали на маленькие кусочки. *** — Его правда увезут в Москву? — спросила Амина наконец. Волков не сразу ответил. Затянулся сигаретой, выдохнул в окно машины, потом кивнул: — Да. Как только станет стабильным. Она кивнула тоже. — А если он не восстановится? — Тогда его спишут по ранению. Если не встанет, если не сможет командовать, всё, конец службы. — А дальше? — спросила она. — Что будет? Он покосился на неё. — Дальше найдут замену, — сказал он. — Штаб не пустует. — Тебя? Волков усмехнулся. — Меня? Нет. Я всего лишь капитан. Мне до его должности… — он чуть покачал головой, — как пешком до Луны. — А какая у него… должность? — Ты что, серьёзно? — Олег удивленно повернул к ней голову. — Неужели не знаешь, у кого живёшь? Она не ответила, лишь посмотрела на него, чуть прищурившись, этим своим тихим, упрямым взглядом. — Сергей Разумовский, — проговорил Волков неторопливо, пробуя имя на вкус, — главнокомандующий фронтом. Полная оперативная автономия, связь с ГРУ и с Кремлём. Свой штаб, своя сеть, свои приказы. Ни от кого напрямую не зависит, разве что от очень высоких людей, и то не всегда. Амина замерла. Неожиданно все стало понятно и ясно. То, что казалось просто деспотией, тяжелым характером, внезапно получило вес. — Но… вы же ровесники, — сказала она. — Вы вместе начинали? — Почти, — кивнул Олег. — Он пришел чуть позже. Только… он быстро пошёл вверх. Он… себя быстро проявил, не только умом. Он резал людей без приказа, но вовремя. Зачищал чужих, когда другие бы колебались. Он брал на себя всё, от чего нормальные отводят глаза, делал грязное без колебаний. Наверху это увидели, оценили, сделали ставку. — он пожал плечами. — Таких много не бывает. Умный, холодный, жестокий. Тут и выбирать не пришлось. Амина даже не дернулась. Слова, сказанные Олегом, не вызвали отвращения или изумления. Скорее, она наконец-то поняла кто был перед ней все это время Тот, кто ночью держал её за руку, кто спал рядом, кто смотрел на неё, был не просто жестким человеком. Он был машиной. Символом, которому позволяли всё. Она думала, что знала, кто он. Но, похоже, это было лишь одно лицо из многих. *** Амина сидела на собственной кровати и думала. Вот живёт она в этом доме, спит в этой комнате, ходит на кухню, трогает его книги, складывает бельё, разговаривает с его людьми. И это казалось так естественно, как будто она действительно имела на это право и все в доме принадлежало ей. Но сейчас стало ясно, что ничего не принадлежит ей. Ни этот дом, ни эта одежда, ни это место. Её здесь нет. Ни в бумагах, ни в списках, ни в приказах. Если его увезут, если начнётся замена, если кто-то другой сядет в этот кабинет, она окажется никем. Не служащая, не помощница, не медик. Просто девушка без статуса. Без документов. Без Серёжи. Он держал её здесь, но всё это было неформально, негласно, то, что исчезает вместе с человеком. А теперь Амину могут просто выставить. Не со зла даже. Новое руководство придёт, увидит, что она чужая, и скажут «уходи». И никто даже не будет виноват. Куда? Она не знала ни куда идти, ни к кому. В этом доме было всё, что у неё есть. И скоро оно закончится. Она представила, как открывается дверь, как кто-то чужой, в новой форме, смотрит на неё без особого интереса и говорит: — Вы здесь не значитесь. Кто вы такая? И нечего ответить. А если я его больше не увижу? А если он не очнётся? А если очнётся и просто уедет? А если очнётся, но уже не захочет, чтобы я была рядом? И тогда не останется вообще ничего. Дом можно потерять, можно, например, найти другой. Работу тоже. А его нельзя найти снова. Амина, не очень осознавая, что делает, встала. Ноги сами понесли ее в единственное место в доме, где хоть что-то сейчас имело значение. В его комнату. Она открыла дверь туда, где пахло табаком, кожей и старыми бумагами. Где кресло оставалось чуть повернутым вбок, а плед брошенным небрежно. Где всё ещё стояла кружка с потёками кофе. Как будто он просто вышел и сейчас вернётся. Но он не вернётся. Не сюда. Не сейчас. Не к ней. Она опустилась прямо на пол, увалилась на бок, прижала подбородок к коленям и закрыла глаза. Никаких слёз. Мир держался на нитке, натянутой до предела, еще немного и она порвётся. Всё порвётся. Город, дом, жизнь. Она сама. — Хвала Тебе, Аллах. Ты оставил его, ты дал ему жизнь. Ты услышал. Она не хотела молиться красиво. Не было сил вставать, поднимать руки, совершать омовение. Всё это было где-то потом, отдельно. А сейчас внутри неё была светлая, искренняя благодарность. Он жив. Он остался. Он дышит. Аллах услышал. Не отнял. И в ту же самую секунду сердце разбилось. Я больше не увижу, как он будет недовольно смотреть по утрам. Я больше не услышу, как он скажет “чёрт” себе под нос, если что-то не так. Он не окликнет меня из-за двери. Не нахмурится, не пройдёт мимо. Меня больше не будет в его мире. Она благодарила Бога искренне, всем нутром и тот же момент не знала, как теперь жить. Потому что Бог оставил его, но уже не для неё. Однажды Сергей выходит из самолёта. Москва встретит его сырой прохладой, запахом асфальта после дождя. Его провожают до машины, везут в клинику. Там палата, стерильные простыни, капельницы, врачи. Он выздоравливает, возвращает себе голос, силу, достоинство. Ему снова звонят. Его зовут. Он встречается с людьми в кабинетах, обедает с генералами. Его карьера в порядке, а за тяжелую службу здесь он получает награды. Потом он встречает женщину. Не такую, как я. Образованную, может, врача, или юриста, или кого-то «при положении». Они пьют кофе в белой кухне. Он улыбается. Потом у него рождается ребёнок. Мальчик или девочка. И он держит его на руках, и в этот момент, не помнит больше ни одной детали отсюда. Ни ее голоса, ни ее взгляда, ни ее вопросов. Амина для него просто жалкое, ненужное воспоминение. Он её не вспоминает, а даже если вспоминает, то не возвращается мысленно, не тоскует. Слишком далеко, слишком неприлично. Она зажмурилась. Он жив и всё же исчез.