Глава 44. Прачка

Амина спустилась босиком в гостиную и остановилась. На стене, в мягком, рассеянном свете утра, висело «Рождение Венеры» Боттичелли. Она видела её с первого дня, тогда ещё ничего не понимая, не принимая. Она тогла показалась ей чужой, слишком обнажённой. Она отводила взгляд, старалась пройти мимо, не задерживаясь. Теперь остановилась. Свет ложился на холст под углом, чуть подсвечивая золотые волосы, развевающиеся на ветру, раковину под ногами Венеры, персиковую кожу и лёгкие голубые складки ткани, которые не закрывали почти ничего. В самые первые дни Сережа сам сказал ей: — Венера старше всех нас. И ей всё равно. Она тогда не поняла, о чём он. Смутилась, отвела взгляд, ушла. И фраза проскользнула мимо, как многие его фразы, сказанные мимоходом, но прилипшие теперь к ней навсегда. В груди медленно поднималось чувство, которое трудно было назвать. То ли зависть, то ли восторг, то ли боль. Картина больше не казалась вызывающей, ее обнажённость больше не смущала. Амина даже не сразу осознала, что не замечала больше тела. Венера стояла на своей раковине и ей действительно было всё равно. Не потому что она гордая, не потому что хладная, а потому что она есть. Потому что её присутствие не требует оправданий. Она просто вышла из воды и стала. А меня всегда просят объяснить, зачем я здесь. Амина вспомнила, как чувствовала себя в этом доме вначале, словно её занесло сюда ветром. Всё нужно было заслужить, доказать, отработать и даже теперь, всё, что у неё было, держалось на его решении. А Венера ни от чьего решения не зависела. Он уедет, и я исчезну, и меня никто не вспомнит, а она останется. А если попросить? Попросить у Аллаха, чтобы он остался, не уезжал, чтобы врачи ошиблись, планы изменились, чтобы чудом он остался здесь, с ней, в этих стенах. Амина знала, что Он слышит. Всегда. Слышит даже то, что человек боится произнести и, может быть, если бы она сейчас подняла руки, сложила ладони, произнесла хоть слово, это бы дошло. Разве можно просить о таком? Он жив, это уже чудо. Аллах уже спас, уже вырвал его у смерти. Разве не этого она просила тогда, когда он лежал с трубками? Разве ей мало? А теперь просто просить, чтобы он остался рядом? Чтобы не уехал, был здесь, для неё? Нет. Это малодушно. Это про меня. Не про него. Он должен идти своим путём. Если Аллах хочет, чтобы он ушёл, он уйдёт. Если предназначено быть врозь, они будут врозь. А она… она не имела права цепляться. Не буду тревожить Тебя такими словами. Ты и так сделал всё. Взгляд Амины снова вернулся к Венере. Наверное, Сереже ее привезли, из Европы, быть может, или ее подарил кто-то, у кого был доступ к подобным вещам. К таким вещам, какими был был наполнен его дом, где всё слишком аккуратно, слишком подобрано, слишком дорого. Где мебель не просто удобная, а выставочная. Где цвет стен сочетается с тканью на шторах, и каждая книга на полке будто лежит не для чтения, а чтобы быть красивой. Она медленно огляделась. Как я могла не понимать, у кого я живу? С первого дня всё было перед глазами. Дом был не просто крепостью, не просто штабом. Он был как пространство власти, вкуса, контроля. Здесь всё дышало им, каждый предмет, каждая мелочь были неслучайны. Всё было подчинено ему, его чувству меры, его эстетике. Ни одной детали, которая «просто так». И она тоже была здесь, посреди его роскоши. Маленькая сирийка с грязным прошлым. Она входила сюда босиком, садилась на диван, касалась его вещей, не до конца понимая, где оказалась. А сейчас понимала. Не полностью, но достаточно, чтобы стало сложнее дышать. Сергей, как она теперь узнала, Разумовский был не просто человек. Он был миром. И этот дом был не просто его, это была часть самой его сущности, его масштаба, его вкуса, его власти. Он командовал войной. Здесь. Не где-то в далёких кабинетах, не в другом мире, не абстрактно, а прямо здесь, на этой земле. В этом городе, среди пыльных дорог, разбитых стен, сгоревших деревень. Там, где она росла, пряталась, теряла, бежала, выживала. Он был командующим фронтом, решал, передвигал части, утверждал операции, отдавал приказы, после которых двигались колонны, падали ракеты, менялись карты. Он не просто оказался рядом с ней однажды, он был рядом всегда. Я жила в его войне. Он был тем, кто определял, где будет обстрел, где передышка. И, значит, даже когда Амина его не знала, он уже влиял на её жизнь. Может, её дом не сожгли потому, что он отвёл удар. Может, её братьев не спасли потому, что он выбрал другой маршрут. Может, страх, с которым она жила под бомбами, был частью его решений. И это стало невозможно уместить внутри. Он был не просто её. Он был всем этим. А Амина просто одна из тех, кто жил внутри его решения. Давным-давно, кажется, в прошлой жизни, брат был ранен, пуля прошла под рёбрами, он кровил, тяжело дышал. Нур, его жена, держала его за плечи, а Амина была рядом. Им нужен был врач или хоть кто-то, хоть немного лекарств. Они дошли до блокпоста, где стояли военные, рядом была развороченная техника, запах перегретого металла и пыли. Нур говорила, объясняла, просила, ее русский тогда очень помог. Амина стояла сбоку, почти невидимая, тень рядом с горем. Тогда один из солдат подошёл, выслушал, молча кивнул и принес в руки Нур пару бинтов, таблетки, упаковку антибиотиков. А ей… дал шоколадку. С русскими буквами. Она её спрятала в подол. Только потом откусила краешек, уже ночью, рядом с братом, когда он дышал тяжело, но жил. И сейчас, вдруг, в этой гостиной, среди картины и штор, она вспомнила лицо того солдата. Рыжий? Он был рыжий? Нет. Не был. Конечно, не был. Скорее всего тёмноволосый или вовсе в каске. Но в тех бинтах, лекарствах, шоколадке, уже тогда был отзвук чего-то большего. Того, что позже станет судьбой. Того, что позже будет Серёжей. Ее Сережей. Это были его люди, именно он их туда поставил, он решил, что блокпост должен стоять на том перекрёстке. Он утвердил схему, по которой патрули помогали местным, если «не слишком лезут и не несут взрывчатку». Он, вероятно, подписал приказ, в котором было всего две строчки: «При наличии оказывать первую помощь гражданскому населению. Отдельно детям.» А ей тогда было лет одиннадцать. И этот приказ был не для неё, но он сработал, Нур получила бинты и таблетки, сама Амина шоколадку. А брат выжил. И тогда, когда их судьбы пересеклись, когда Сережа в очередной раз оказался в ее судьбе, но уже сам, Амина оказалась… жалкой. Мелкой. Каждое утро начиналось с того, что она ждала, что ее изгонят, прогонят, найдут повод, и всё это закончится, даже толком не начавшись. Вернётся грязь, страх, бег. И Сережа… мог не замечать ее, мог пройти мимо. Но он не прошёл. Он взялся за неё, требовал, требовал и требовал, сначала говорить по-человечески, повторять фразы, учиться. Куда ты пошла? Стой. Слушай. Запоминай. Он объяснял не потому что был обязан, а потому что решил, а она училась и в ней не было ни грамма достоинства, только желание остаться. Не быть выкинутой. Не стать лишней. И теперь, спустя всё это время, когда она сидела в его доме, понимала, кто он на самом деле, что за тяжесть была в его руках, что за сила в голосе, ей становилось стыдно. За ту себя. Маленькую. Глупую. Ту, что не знала, сколько стоит то, что он ей дал. *** Амину заранее предупредили, что сегодня начнут снижать седацию, будут реакции, пальцы могут шевелиться и что это нормально, это даже хорошо. Когда Сережин мизинец впервые дрогнул, она сразу увидела, словно мир сузился до одного-единственного жеста. Едва ощутимое движение, почти судорога, почти случайность. Но это было. Это был Сережа. Через какое-то время снова, ещё один, другой палец. Всё остальное оставалось прежним, лицо неподвижно, веки сомкнуты, дыхание ровное. Амина не отрывала взгляда. Мира как будто не существовало, только это шевеление, это лёгкое, неуловимое движение, за которым она теперь могла следить бесконечно. Это не было чудом, это была лишь часть его пути, но важная настолько, что всё остальное теряло смысл. И в какой-то момент Амина поняла, что прощается с ним. Потому что дальше он уйдёт, не умрёт, нет, просто уйдёт в другой мир, в другое место, где она не будет ему нужна, где её не будет рядом. И это был первый раз в её жизни, когда она могла быть рядом в такой момент. До этого всё обрывалось резко. Братья исчезли и не вернулись, отец умер почти мгновенно на ее глазах. Люди гибли, уходили, рассыпались из жизни, как песок, и никто никогда не оставлял ей времени на прощание. А теперь… Его пальцы снова чуть-чуть шевельнулись. Амина смотрела, не отрываясь. Если бы он умер, всё было бы проще. Не легче, не спокойнее, не лучше. Проще. Никаких размышлений, никаких “что дальше”, никаких попыток искать себя или смысл. Потому что смысла не было бы, он исчез вместе с домами, с улицами, с детством. Вместе с людьми, которых забрали внезапно. Она научилась жить в пустоте. И если бы он умер, всё просто вернулось бы на круги своя. Туда, где нет ни цели, ни движения, ни будущего. Но он жив и теперь ей придётся жить, думать, что делать, как быть, кем быть. Без него. Он уйдёт, а она останется. *** На пороге появился Вадим, нарочито аккуратно приоткрыв дверь. Он был в расстёгнутой форме, на сапогах песок, а на лице была какая-то уж больно показательная тревога. Он сразу заметил Амину, замершую у кровати, и весь его вид изменился. Он выпрямился, склонил голову набок, и с нарочитым сочувствием заговорил полушёпотом, будто они были на театральной сцене. — О-о-о… родная… — начал он, подходя ближе. — Что ж за беда такая… сначала ты, теперь он… Он развёл руками, тяжело выдохнул и замер рядом, ожидая ответной реплики. Амина медленно подняла на него глаза. Она молчала. — Словно сглазили вас обоих, ей-богу. Красивые, гордые… и на тебе. — он покачал головой, оглядел Серёжу в кровати, потом снова ее. — Но ты держись. Держись, девочка. Жизнь продолжается, ага? Он подмигнул. Амине вдруг нестерпимо захотелось, чтобы он ушёл. Молча. Просто исчез. Вадим же чуть склонился, касаясь её плеча ладонью, и снова заговорил, тем же вкрадчивым, фальшивым тоном: — Я ведь слышал… как он за тебя всегда горой был, всех с ума сводил. А теперь вот сам… Лежит, молчит. Сильные так и ломаются, да? Только ты не ломайся. Не время. Теперь ты главная тут, получается. Приглядишь за ним? В его тоне явственно сквозила улыбка. Амина медленно убрала его руку с плеча и Вадим отдёрнул ладонь, приподнял брови, притворился обиженным. — Э-эй… — выдохнул он. — Ну я ж с добром. Переживаю. Тут все на ушах стоят, а я прямо сюда. К тебе. — Не надо, — вдруг твердо сказала она. Вадим замер на секунду, потом хмыкнул, сделал шаг назад. — Ладно. — он вскинул руки в примирительном жесте. — Если что, зови. Он подмигнул, отступил к двери. — Хорошая ты, Амина. Очень. Жалко только… — он не договорил, усмехнулся и исчез. Но Вадим, вместо того чтобы уйти тихо куда подальше, остановился в коридоре, бросил взгляд по сторонам, проверяя, есть ли у него публика, и расправил плечи. — Джессииии! Где ты, моя бестия? Давай, не прячься! Надо бы обсудить одну… драму. Ответа не было, и Дракон только добавил громкости, специально растягивая каждое слово. — Тут такая история вышла… Женщина командира, сердце штаба, понимаешь? Такая тихая, такая светлая, а кто-то, говорят, устроил на неё налёт прямо в палате. Ты представляешь? Вот интересно, кто бы мог решиться напасть на святыню? На Амину? Имя он произнёс особенно чётко, с нажимом. — Это не просто девушка. Это символ. Центр. Опора командующего. А значит… и моя опора тоже. Так что тот, кто на неё замахнулся, замахнулся и на меня. Прямо в сердце. Дверь в конце коридора резко хлопнула. Из-за поворота вышла Джесси. Она остановилась в нескольких шагах от Вадима, вперив в него взгляд, полный холодной, сдержанной злости. Несколько секунд она просто смотрела, проверяя, не показалось ли. — ¿Qué dijiste? — тихо спросила она, почти шёпотом. — Повтори. Вадим усмехнулся шире. — Джесси, дорогая, не надо делать такое лицо, — протянул он. — Я всего лишь излагаю факты. Ты напала на Амину, а это значит… — Espera, — резко перебила она. — Ты её называешь… corazón del штаба? — А кто же ещё? — Вадим развёл руками. — Она у кровати командующего, день и ночь. Она в центре всего. Это уже не просто девочка, это фигура. Понимаешь, Джесс? Символ. Легенда. Джесси сделала шаг вперёд. — ¿Te estás burlando de mí? — Ни капли, — с той же сладкой насмешкой ответил он. — Просто вижу, куда всё движется. А ты, Джесс… всегда опаздываешь. Всегда на пару дублей позже. — Ты, мразь… — выдохнула она. — Eres un cabrón… Ты сам на неё глазел, как пёс весной, а теперь пиздишь про символ?! — Я умею отличать главную героиню от фона, — спокойно отозвался он. — А ты фон. И, честно говоря, давно уже не в цветовой палитре. — ¡Maldito! — прошипела она. Вадим только театрально вздохнул: — О, пошла настоящая драма… И в этот момент Джесси подняла руку. В её пальцах уже был пистолет, и она держала его уверенно, без колебаний. — ¿Quieres jugar? Vamos a jugar. Дракон замер, как зверь, почуявший движение. — Ну наконец-то, — почти промурлыкал он. — А мне казалось, что ты выдохлась. — Ещё слово y te disparo, — выдохнула она. — Прострелю ногу. А потом положу тебя рядом с ней, в палате… para que sea más romántico. — Завидно, да? — тихо сказал он, наклоняя голову. — Что не ты там? Джесси шагнула ближе, палец на спусковом крючке дрогнул. — Cállate, Вадим. — Хорошо-хорошо, — он чуть отступил, но улыбка не исчезла. — Только запомни: теперь все видели, кто ты есть. Даже если не стреляешь. — Ну слава богу, — лениво раздалось сбоку. Они оба обернулись. Волков стоял у стены, прислонившись спиной, и, похоже, наблюдал всё с самого начала. — Хотел вмешаться, — добавил он спокойно, — а потом подумал: да ну вас. Может, и правда лучше, если вы друг друга перестреляете. — А ты, Волков… — сорвалась Джесси, — ты теперь кто? ¿Su perro? Её телохранитель? Нянька? — Нет, — ответил он спокойно . Она дёрнула рукой, пистолет чуть качнулся. — Убери,. Или я уберу. — Вы, блядь, думаете, это всё шутки?! — сорвалась она. — Думаете, я это так оставлю?! Эта арабская шлюха лезет, куда не надо, а вы все como perros! Под гипнозом! Видели её? Сидит, молчит, глазки в пол и вы уже на коленях! Вадим захохотал, громко, не сдерживаясь. Джесси рванула к нему, но Волков оказался рядом быстрее. — Остановись, пока не поздно. — Ты вообще молчи! Молчун блядский! — рявкнула она. — Всю жизнь в тени стоял, а теперь решил у её ног постоять? Вы все сошли с ума! Она предательница, а вы повелись! Она резко выдохнула, сжала зубы. — Nada… Хуй с вами. Я сама с ней разберусь. И вас всех вытащу на ковёр. Объяснять будете, почему у нас тут… это всё происходит. Когда вас по кускам будут собирать, вспомните. Она резко опустила пистолет, развернулась и, цокая каблуками, ушла по коридору. Вадим всё ещё смеялся. Амина в палате, конечно, всё слышала. — Ты бы с ними разобрался, — тихо сказала она. — Сказал бы два слова и все заткнулись бы. С тобой всё было ясно. А теперь… шум, грязь, бегают, орут… Она снова сжала его ладонь, напоминая ему или себе, что он здесь. Пока ещё здесь. — Возвращайся, Серёжа, — прошептала она. — Без тебя тут всё разваливается. *** Амина сидела на своей кровати, не двигалась, не читала, даже не думала особо. Где-то над потолком цокала труба, за стеной кто-то кашлянул, но всё звучало глухо, будто сквозь стекло. Она не знала, сколько прошло времени. Полчаса? Полдня? Сначала вошёл Волков, за ним Шура, чуть вразвалку. — Ну что, — сказал Олег, глядя прямо на неё, — начинаем. Амина не шелохнулась, только чуть глубже вдохнула. Шура сразу подошёл к шкафу, открыл створку и оттуда посыпались её платья, платки. Он стал быстро раскладывать по стопкам, деля все на нужное и ненужное. Всё происходило с такой деловитой сдержанностью, будто речь шла о вещах умершей. — Это на склад, — пробормотал он себе под нос. — Это тоже. Это вообще непонятно, откуда взялось… кто ей это принёс, господи. Что оставить? — Два комплекта, — отозвался Волков. — Остальное вниз. — Понял, — кивнул Шура. Они работали быстро, почти слаженно, как будто расчищали палатку после эвакуации. Но в комнате была Амина. Она смотрела чуть в сторону, как будто сквозь стекло. Ни один мускул на лице не дрогнул. Комната очистилась от ее вещей и они ушли. А она сидела. Не молилась, не плакала, не собиралась. Да и нечего уже было собирать. Перед глазами плыли картинки, как она впервые вошла сюда, как стояла в дверях перепуганная, как боялась даже взять полотенце со стула. Теперь всё. Всё стерто, сложено, унесено, вычеркнуто, как будто её никогда тут не было. Она медленно встала. Во дворе солнце било резко, гравий под ногами хрустел. Амина не торопилась. Она даже не выглядела растерянной, просто шагала, зная, что ее история в этом месте закончилась. И, может быть, это правильно. Когда подошла к воротам, она на секунду замерла. Подняла голову, посмотрела на небо, такое яркое, до боли. Потом на пустую дорогу за забором. Амина решила не бежать и не оглядываться. Сделала шаг и… — Эй, дурочка, — раздалось сзади. Она остановилась и очень медленно обернулась через плечо. Волков шёл к ней через двор, чуть щурясь от солнца. — Ты куда это? — спросил он, подходя ближе. Она опустила взгляд. — Я… ухожу. — Угу, — кивнул он. — Сама придумала или голоса велели? Она чуть нахмурилась. — Тебе ж всё вчера объяснили, — сказал он мягко. — Я сам стоял, говорил. Шура потом. Ты даже кивнула. Не слышала, да? Она еле заметно покачала головой, не понимая, злится он или нет. Казалось, что нет. Как будто он хотел рассмеяться, но не стал. — Понятно, — вздохнул Волков. — Ну ты и… ну ты и чудная, Амина. Никто тебя не выгоняет. Это вообще не про “уходи”. Это про “времена тяжёлые, теперь всё по уставу”. К нам едет новый командующий, он будет устраивать новый порядок и тебя в нем нет. Мы не выгоняем тебя, но придется пожить тише. Прачкой. Арабская девочка в отдельной комнате без документов привлечет слишком много внимания. Амина слушала, не поднимая глаз и тихо произнесла: — Я думала, меня прогоняют. Что я… надоела. Волков хмыкнул. — Ты? Надоела? Кто ж таких выгоняет? — И что теперь? — спросила она тихо, не ведясь на его легкомысленный тон. — А теперь, — сказал он, — идёшь на первый этаж. Там тебя встретят, покажут, где койка, где ведро. Будешь работать. Ждать. Амина кивнула очень медленно. — А то шагнула к воротам, как в кино. Я уж думал за горизонт, в пыль, как в сказке. Она чуть улыбнулась. — Пошли. — Подожди, — выдохнула она. — Ты сказал… новый командующий? — Сказал. — Это… навсегда? — Пока нет, — ответил Олег. — Пока Серёжа в отключке, фронт без головы. А там трещит уже. Надо было срочно закрыть дыру. — Его не увезли? — Нет, но он все равно ничего не может сделать. Они обязаны сейчас дать нового. — Кто пришёл вместо него? — Зачем тебе? — хрипло усмехнулся Волков. — Хочешь устраивать смотрины? — Нет, — покачала головой. — Я просто… пытаюсь понять, что происходит. — Происходит война, — сказал он. — И мы на ней. А Серёжа пока в глубоком сне. И никто не знает, проснётся ли он командующим. Или просто… проснётся. Амина ощутила острую тревогу и чуть скривилась. Волков это почувствовал. Он посмотрел по сторонам и, наклонившись к ней, тихо сказал: — Послушай сюда. Пока ты как будто прачка. Будешь жить с девочками внизу, работать на подхвате. Полы, вода, бельё. На бумаге ты никто, но мы с тобой продолжим работать. Документы, переводы, списки. Никто об этом не будет знать. Она медленно кивнула. — Так надо. Не спорь, не вздумай лезть вперед. Живи тихо, стирай, таскай воду. Будет мерзко, но терпи. А там… видно будет.