Глава 46. Предложение

Сергей шёл босыми ногами по раскалённому песку, чувствуя, как жар прожигает кожу, солнце безжалостно выжигало лицо и плечи, но ни эта боль, ни тяжесть воздуха, ни слепящее марево впереди не могли его остановить, потому что всё его существо было устремлено только вперёд. Туда, где в зыбком, почти нереальном сиянии стояла она. Амина. Его Амина. Она казалась почти невесомой, словно сотканной из света и горячего воздуха, её тонкий лёгкий платок обвивал руки, скользил по плечам, подхватывался редким ветром и мягко колыхался, будто звал его ближе, тянул к себе, хотя лицо её оставалось скрытым, и он не мог разглядеть ни черт, ни выражения, но знал без всякого сомнения, что это она. Сергей сделал шаг, затем ещё один, и в тот же миг песок под ногами словно ожил, вздрогнул, потянул его вниз, становясь вязким, тяжёлым, почти липким, как будто сама земля решила удержать его, не дать приблизиться к его девочке. Он попытался ускориться, рванулся вперёд, но тело вдруг стало чужим, налитым свинцом, каждое движение требовало усилия, каждое усилие отдавалось в мышцах тупой, нарастающей болью, и чем сильнее он стремился к ней, тем медленнее двигался, словно пространство между ними растягивалось, сопротивляясь его желанию сократить дистанцию. А она оставалась там же и в то же время становилась дальше. — Амина… — выдохнул он, почти беззвучно, чувствуя, как пересохло горло. Он пытался бежать, пытался вырваться из вязкого плена, но песок цеплялся за ноги, тянул вниз, не отпускал, и каждый шаг превращался в борьбу, в болезненное усилие, от которого резало в груди и темнело в глазах. И вдруг она едва заметно отступила назад, всего на один шаг, почти неуловимо, но этого оказалось достаточно, чтобы в нём что-то оборвалось. — Амина! Крик сорвался хрипом, и в нём было больше отчаяния, чем силы. Он тянулся к ней, рвался, почти падал вперёд, но между ними всё так же лежала эта бесконечная, враждебная пустыня, и расстояние не сокращалось, как бы он ни старался. Она же не двигалась больше, только смотрела на него, и во взгляде ее не было ни упрёка, ни боли, ни даже печали, только тихая, невозможная, почти невыносимая нежность, от которой становилось ещё тяжелее. Он споткнулся на очередном шаге, потерял равновесие, и мир вокруг резко качнулся, поплыл, а затем рухнул вместе с ним, когда тело тяжело повалилось вперёд, и горячий песок с силой врезался в ладони, в лицо, в грудь, обжигая, лишая дыхания. Несколько мгновений он просто лежал, не в силах подняться, чувствуя только жар, пульсирующую боль и глухой стук сердца где-то в висках. С трудом, будто преодолевая сопротивление самого воздуха, он поднял голову и замер. Амина стояла прямо перед ним. Её платки больше не колыхались, не тянулись за ветром, потому что ветра больше не было; всё вокруг словно остановилось, стихло, замерло в одном неподвижном мгновении, и ткань теперь спокойно лежала на её плечах, мягко обнимая силуэт. И только её глаза, тёмные, глубокие, бесконечно живые, смотрели на него так, словно он был для неё чем-то родным и единственным, словно весь этот путь, вся его борьба, вся его боль были ей известны заранее. Сергей медленно, с усилием поднялся на колени, не отрывая взгляда, чувствуя, как дрожит тело, как подгибаются руки, и всё же тянулся к ней, потому что иначе уже не мог. Его пальцы дрогнули, когда он осторожно коснулся её запястья. Она не отстранилась. Она была такой живой, такой невозможной в этой мёртвой, раскалённой тишине, и от этого ещё более настоящей, до болезненного, до отчаянного, до того предела, за которым уже не остаётся ничего, кроме желания упасть и спрятаться в этом тепле, в этом дыхании, в этой хрупкой иллюзии, и ему вдруг нестерпимо захотелось уткнуться в её ладонь и разрыдаться, если бы этим можно было отменить всё, что уже случилось. Он поднялся и шагнул к ней ближе, ещё ближе, пока между ними не осталось никакой возможности отступить. Его пальцы дрогнули, когда он коснулся её лица, осторожно, почти боязливо, и провёл по скуле, по линии подбородка, по уголку губ, запоминая это ощущение так, словно оно могло исчезнуть в любую секунду. Она не шелохнулась. Сергей наклонился к ней, медленно, почти с усилием и коснулся её губ своими, так бережно, почти невесомо, словно это было не прикосновение к человеку, а к свету. В нем больше не было ни похоти, ни страсти, только тихое, отчаянное «я здесь», только попытка удержать то, что уже ускользало. И Аиина не исчезала. Она дышала рядом с ним, в такт, в унисон, так точно, что на мгновение ему показалось, что всё ещё можно вернуть, всё ещё можно удержать, всё ещё не поздно. Он прижал к себе, и, закрыв глаза, уткнулся лицом в её волосы, вдыхая запах, в котором было что-то родное, почти забытое, и прошептал: — Амина… Имя сорвалось едва слышно, но он повторил его снова, и ещё, и ещё, с каждым разом всё тише, всё глубже, пока оно не стало больше похоже на молитву, чем на слово, на прощение, которое он не знал, как получить. И всё же что-то было не так. Он медленно разомкнул объятия, отстранился всего на долю и в этот момент почувствовал, как её тело вдруг оседает, как будто теряет форму, как будто перестаёт быть собой и начинает распадаться у него в руках. Он резко сжал её сильнее, пытаясь удержать, поймать, не дать исчезнуть, пальцы впились в плечи и под ними оказалось что-то влажное. Кровь. Он резко отпрянул. Тонкая ткань ночного платья, почти прозрачная на свету, прилипла к телу, потемнев под ключицей, на коже расплывалось тёмное пятно, и из него медленно, лениво, как будто с неохотой, сочилась кровь. Порез от ножа, которым должны были убить его. Взгляд метнулся к её шее, и там проступали тёмные, неровные следы, синяки, оставленные пальцами. Его пальцами. Голова Амины склонилась к плечу, губы остались приоткрытыми, как будто она хотела что-то сказать или уже сказала, и он просто не услышал, глаза были полузакрыты, и на ее лице не было ни ужаса, ни сопротивления, только усталость и какая-то тихая, страшная покорность. Она была мертвой. Он все же убил ее в ту ночь. Он поднял взгляд и пустыня перестала быть пустой. Песок был усыпан телами. Десятки, потом сотни, и дальше уже невозможно было сосчитать. Солдаты. Женщины. Дети. Свои. Чужие. Все. Они лежали, врастая в песок, и земля принимала их обратно, и у каждого были открыты глаза, и всё это тянулось до самого горизонта, пока не растворялось в том же мареве, из которого когда-то вышла она. Он был совсем один. Жив, но в наказание. Кровь, стекавшая с тел, уже не была алой, она густела, темнела, становилась тяжёлой, чёрно-бурой, как засохшая смола, и текла медленно, неохотно, будто сама не хотела покидать мёртвую плоть. Под ней кожа начинала оседать, терять форму, таять от жара, сползать тонкими слоями, как воск, обнажая рыхлую, распадающуюся ткань, которая медленно уходила в песок, смешиваясь с ним, становясь его частью. Пустыня принимала всё, кроме Сережи. Один за другим мертвецы начинали уходить под землю, и от них оставалось только то, что не поддавалось ни времени, ни жару. Кости. Белые, сухие, почти чистые, словно обожжённые до самой сути, они проступали сквозь песок, укладываясь не в беспорядок, а в странную, пугающе точную геометрию. Гора, выстроенная с пугающей точностью, как ритуал, как памятник, как нечто, созданное не природой, а волей, которая знала, что делает. Череп к черепу, плотно, без промежутков, без хаоса, и их было слишком много, чтобы глаз мог охватить, слишком много, чтобы разум мог принять, и уж точно слишком много, чтобы это можно было простить. Перед горой стояла фигура. Сначала просто силуэт, затем знакомые линии, знакомый наклон плеч, знакомая и уже через мгновение стало невозможно не узнать. Сам Сережа. У двойника была прямая, неподвижная спина, руки сцеплены позади и он стоял так, словно не просто смотрел на эту гору, а владел ею, как если бы она была не пейзажем, а итогом. Его итогом. Сережа не мог точно сказать кто из них был настоящим. Песок больше не тянул его вниз, теперь он был твёрдым, почти звенящим, и каждый шаг отзывался сухим, ломким звуком, потому что под ногами хрустели остатки тех, кто уже ушёл. Но это не останавливало, наоборот, путь стал легче, стало уже бессмысленно сопротивляться. Он шёл, прижимая к себе тело Амины, пока в какой-то момент не понял слишком поздно, что руки его пусты. Он не видел, как она исчезла. Не почувствовал, когда это произошло. Просто в один миг в его объятиях не осталось ничего, кроме воздуха, и это было страшнее, чем если бы она снова умерла у него на руках. Когда между ними осталось меньше десятка шагов, фигура впереди медленно повернулась. Лицо было его. До мелочей, до мелких морщин у рта, до едва заметного шрама у виска, всё совпадало так точно, что на мгновение можно было поверить, что это отражение, вырванное из зеркала. Но глаза… Жёлтые. Звериные, как у существа, которое смотрит на человека не как на равного, а как на добычу, на что-то, что можно сломать, использовать, отбросить. — Серёжа, Серёжа, — произнёс он тем же голосом, знакомым, хриплым, с насмешкой. — Какой же ты слабак. Сергей не успел ни шагнуть, ни вдохнуть, ни даже понять до конца, что сейчас произойдёт. Нож вошёл в живот легко, точно, без усилия, как будто это было не нападение, а действие, доведённое до автоматизма. Боль пришла волной, разрывающей изнутри, горячей, тяжёлой, и в какой-то момент она стала настолько плотной, что вытеснила даже воздух. Он осел на колени, не удержавшись, пальцы судорожно сжались, но не нашли, за что ухватиться. Казалось, что внутрь него заливают что-то острое, металлическое, и это расползается по телу, раздирая его изнутри. Он захлёбывался этой болью. Двойник даже не смотрел, удержится он или нет. Он просто поднял ногу и ударил его в грудь. Сергей отлетел назад, хрипя, чувствуя, как внутри что-то смещается, проваливается, рушится. Двойник развернулся, и за его спиной что-то дрогнуло, раздвинулось, прорвало воздух и расправились огромные, тяжелые крылья. Чёрные до такой степени, что в них не было ни оттенков, ни света, только плотная, абсолютная тьма, и они раскрывались медленно, почти торжественно, как занавес перед казнью, закрывая собой небо. Сергей лежал, задыхаясь, и чувствовал, как воздух вокруг густеет, темнеет, становится вязким, как если бы сама реальность начинала сжиматься. Кости вокруг начали двигаться. Сначала едва заметно, затем быстрее, и уже через мгновение они ползли, расходились, перекатывались, как живые, как если бы в них вернулось какое-то извращённое подобие жизни. Тело больше не слушалось, сознание проваливалось внутрь себя, как в воронку, и эта воронка не имела дна. И в самый момент, когда она должна была сомкнуться окончательно, когда исчезало последнее ощущение, последнее усилие удержаться, Сережа ощутил резкий, жестокий удар в грудь, как разряд. Как если бы его вырвали обратно. Силой. *** Сначала до него донеслись глухие, размытые звуки, будто кто-то говорил на другой стороне воды, и слова, проходя сквозь эту толщу, теряли форму, расползались, смешивались в одно вязкое бормотание, в котором невозможно было уловить ни смысла, ни интонации. Постепенно, очень медленно, как будто его вытягивали наверх, к поверхности, эти голоса начали приближаться, становиться отчётливее, обретать очертания, и он уже мог различить отдельные слова, обрывки фраз, складывающиеся в нечто осмысленное. — Очнулся… — Вот это да… — Тише, не шумите, пусть не пугается… Чужие руки двигались рядом, Сережа не видел их, но чувствовал: кто-то коснулся простыни, поправил её, кто-то сдвинул трубку, осторожно, почти бережно, и все эти прикосновения были слишком мягкими, слишком аккуратными, от чего становилось только хуже, потому что тело на них лишь глухо отзывалось тяжестью и чужеродностью. Горло саднило, внутри стояла такая сухость, словно всё выгорело, как будто его не просто лишили воды, а лишили самой возможности глотать, дышать нормально, существовать без этого раздражающего, липкого ощущения пустоты. Чей-то палец осторожно коснулся его века, проверяя реакцию, кто-то взял его за запястье, сжимая, прислушиваясь к пульсу, и он хотел отдёрнуть руку, резко, раздражённо, хотел убрать это чужое прикосновение, но тело не подчинилось, осталось неподвижным, тяжёлым. — Вы нас слышите?.. — Сергей… Серёженька… — Моргните, если слышите. — Вот умничка… хороший… живой… Умничка. Серёженька. Эта интонация, тёплая, обволакивающая, почти ласковая, вдруг вызвала внутри резкое, болезненное отвращение, от которого что-то скрутилось глубоко в груди, как если бы его пытались успокоить тогда, когда он вовсе не нуждался в покое. Живой? Он? Вот так, опутанный проводами, язык как наждачная бумага, тело, налитое тяжёлой ватой, чужое, неотзывчивое, почти бесполезное? Живой? Он не мог ответить, не мог даже показать, насколько ему это всё ненавистно, как сильно хочется зарычать, резко, грубо, разорвать эту липкую доброту, стряхнуть с себя эти аккуратные руки, эти мягкие голоса, эти чужие попытки сделать всё «правильно». Внутри поднималась ярость, но она упиралась в ту же стену, в тело, которое не слушалось, не реагировало, не подчинялось. Он хотел заорать. Сказать, чтобы они замолчали, отошли, убрали от него руки, перестали говорить этим тоном, от которого становилось только хуже. Но не смог. Всё раздражало. Даже капельница, мерно отмеряющая время, казалась невыносимо громкой. Кап. Кап. Кап. Сергей медленно, почти незаметно, будто это было единственное движение, на которое у него ещё оставались силы, отвёл взгляд в сторону, и перед ним проявилась простая, чужая, безличная реальность: белая стена, серая дверь, тень человека с блокнотом, застывшая где-то на границе зрения. Где он? Что это за место? И почему это всё кажется хуже, чем та пустыня, из которой он только что выбрался? Он зажмурился, словно этим можно было отсечь всё лишнее и остаться наедине с тем, что действительно важно, и сквозь густой, вязкий туман начал на ощупь вытягивать из памяти ускользающие нити, которые не складывались в цельную картину, а путались, рвались, исчезали, едва он пытался за них ухватиться. В голове стояла тяжёлая мешанина образов и ощущений, и первым, что всплыло из этой глубины, была Амина. Не мысль о ней даже, а само её присутствие, тёплое, мягкое, живое, легкий платок, который колышет ветер, ее дыхание рядом, почти у его щеки, тихая невыносимо реальная близость, от которой на мгновение перехватило грудь. Но это было слишком цельно, слишком красиво, чтобы быть правдой, и следом, почти грубо, в память ворвались другие образы. Пустыня, распластанная до горизонта, крылья, заслоняющие небо, белые черепа, и она, уже мёртвая, с тёмным пятном крови под ключицей и синяками на шее, которые он узнал слишком легко, слишком точно, чтобы можно было отмахнуться. Он почти физически оттолкнул это воспоминание, с усилием, с внутренним рывком, потому что понимал: это не могло быть реальностью, это было лихорадочным бредом, сном, который взял слишком много от правды и исказил её до неузнаваемости. До сна было другое. Был штаб. Мысль зацепилась за это слово и потянула за собой остальное: стены, карта на столе, напряжённые голоса, ожидание, которое висело в воздухе, как перед ударом, и сам удар. Резкий толчок, сбивающий, вырывающий из равновесия, а за ним сразу же боль, острая, не дающая усомниться в том, что произошло. Кто-то кричал, громко, срываясь на хрип, и он не мог понять, был ли это он сам или кто-то другой; вспышка света, кровь, руки, которые хватают его, тащат куда-то, не спрашивая, не давая остановиться, и затем чёрный, глухой провал, без времени и формы. И вот теперь это. Он открыл глаза медленно, преодолевая сопротивление, как будто веки были налиты свинцом, и реальность снова собралась вокруг него постепенно: врачи всё ещё стояли рядом, один говорил по рации короткими, деловыми фразами, второй что-то записывал, не поднимая головы, третий смотрел на него с этой нелепой, почти умилённой улыбкой, как на ребёнка, который просто очнулся после сна. От этого взгляда внутри вспыхнуло раздражение, острое, почти злое, и ему захотелось плюнуть прямо в это спокойное, чужое лицо, стереть эту мягкость, которая казалась издевательской. Он ненавидел собственную беспомощность, язык, сухой и тяжёлый, как наждак, тело, которое не слушалось, и это их липкое «умничка», от которого хотелось выть. Вернулся? Куда, чёрт возьми, он вернулся, если не может даже пошевелиться так, как привык, если не чувствует себя собой? Мысль о том, что он что-то упускает, что есть нечто важное, что должно стоять в центре всей этой картины, но пока ускользает, начала давить всё сильнее, и за ней сразу потянулись другие, обрывками, но уже резче: кто стрелял, что произошло в штабе, где сейчас линия, что с фронтом, есть ли прорыв, с кем держат связь, кто управляет, где Волков, кто остался, кто выбыл. И вдруг Амина. Её имя вспыхнуло в голове так резко, что он почти дёрнулся, и вместе с этим внутри начала подниматься ярость. Он с усилием попытался поднять руку, заставить тело вспомнить, как это делается, сухожилия натянулись, мышцы откликнулись болью, но он продолжал, упрямо, почти зло, потому что ему нужно было хотя бы одно движение, хоть какой-то знак того, что он всё ещё контролирует себя. Рука поднялась, дрогнула в воздухе и тут же сорвалась вниз, бессильно шлёпнувшись на простыню, как чужая, как будто она никогда ему и не принадлежала. На мгновение мир стал скользким, поплыл, стены и лица вокруг дрогнули, как в жарком воздухе, и это ощущение было хуже боли, потому что он вдруг ясно понял: он жив, но не является собой полностью, не владеет собой, не держит в руках ни тело, ни ситуацию. Мысли о фронте, о линии, о людях, которые сейчас без него, начали давить сильнее, накладываясь друг на друга, ускоряясь, превращаясь в шум, из которого вырывалось только одно — он не имеет права лежать здесь и терять время. Усталость обрушилась резко, почти насильственно, веки начали опускаться сами, тело тянуло обратно в темноту, но он упрямо держался, цеплялся за остатки ясности, потому что понимал, что если снова отпустит, если снова провалится, он потеряет ещё больше, забудет ещё сильнее, и тогда вернуть контроль будет сложнее. Он пытался удержаться, сопротивлялся этому падению, но сил не хватало, и темнота всё равно накрыла его, затягивая обратно, глубже, туда, где уже не было ни голосов, ни света, ни опоры. *** Сергей вынырнул в реальность постепенно, его медленно подтягивали к поверхности после долгого, тяжёлого погружения, и первое, что он отметил, что стало легче дышать, грудь больше не разрывалась от напряжения, вдох не давался с таким усилием, как раньше, хотя голова всё ещё ныла глухо и тяжело, словно внутри остался след от затянувшейся лихорадки, которая выжгла его изнутри и только теперь начала отпускать. Свет в палате был мягким, рассеянным, и за окном тянулась какая-то неясная тень, ни утро, ни вечер, граница, в которой время теряло определённость. Рядом что-то размеренно тикало, отсчитывая секунды, слишком ровно, слишком спокойно, как будто это было единственное, что в этом мире не зависело от него. Он медленно, с осторожностью, словно проверяя чужое тело, пошевелил пальцами, и рука откликнулась и это ощущение, простое, почти примитивное, вдруг оказалось важнее всего остального. Ладонь была его, пусть не до конца послушная, пусть слабая, но живая, и он, упрямо, почти зло, попытался приподняться, проверить, может ли больше, но тут же скривился, потому что живот отозвался резкой, глубокой болью. — Воды… — выдавил он с трудом, чувствуя, как слова цепляются за пересохшее горло, звучат хрипло, чуждо, почти неприятно даже для него самого. Где-то рядом сразу отреагировали: шорох, движение, чьи-то шаги, и через мгновение у кровати появилась женщина, её голос прозвучал почти облегчённо: — Вы очнулись… сейчас… сейчас, я принесу… Он попытался удержать её и, собирая остатки сил, снова заговорил: — Какой… день?.. — Две недели с момента ранения… — ответила она, чуть замедлившись. — Вы… очень много потеряли, но стабилизировались. Две недели. Эта цифра не улеглась сразу, не встроилась в картину, а просто повисла где-то рядом, слишком большая, чтобы её можно было спокойно принять. — Волков… — прохрипел он, уже требуя. — С вами, — ответ пришёл сразу, почти слишком быстро. — Он рядом, часто приходил. Но вы были… в тяжёлом сне. Сергей закрыл глаза, сделал медленный вдох, затем выдох, словно пытаясь выровнять внутри всё, что начало сдвигаться. Фронт. Волков. Амина. Эти три слова выстроились в ряд. Женщина вернулась, держа пластиковый стакан, присела рядом и осторожно приподняла ему голову, и он сделал первый глоток, но вода оказалась обжигающе прохладной, почти болезненной после сухости, и всё равно он потянулся к ней снова. Ещё. И ещё. — Потихоньку, не торопитесь, — шептала она, стараясь говорить мягко. — Всё хорошо, всё уже… Он резко отстранился, насколько позволяли тело и боль, и, глядя ей прямо в глаза, спросил: — Что с фронтом? Она замерла, не ожидав этого вопроса так быстро, лицо её на мгновение потемнело, улыбка исчезла, а взгляд начал метаться, выдавая растерянность. — Я… не могу сказать… это… я не в курсе… — Врёшь, — выдохнул он тихо. Боль в животе снова сжалась, напоминая о себе, но он уже не мог остановиться. — Кто командует? Где Волков? Что с запада? Она нервно сжала руки, отвела взгляд, словно искала, куда спрятаться от этих вопросов. — Простите, я… я только дежурная, мне ничего не сообщают… я сейчас… — Не надо делать вид, что здесь цветы и птички, — перебил он. — Фронт не молчит две недели. Медсестра отшатнулась, губы её задрожали, она прижала стакан к груди, как будто это могло защитить её от его слов, пробормотала что-то неразборчивое, то ли извинение, то ли просьбу, и, не выдержав, резко развернулась и почти побежала к двери, каблуки глухо застучали по линолеуму. Сергей выдохнул, и снова попытался приподняться, но тело уже не откликнулось, та вспышка силы, которая позволила ему говорить, уходила так же быстро, как пришла. Дверь открылась снова, и на этот раз вошёл мужчина. Врач из его дома. Он подошёл к кровати, остановился, глядя прямо на Сергея, и в его взгляде не было ни мягкости, ни сочувствия, только чёткая, сухая оценка состояния. — Лежать. Не рыпаться, — сказал он ровно. — Ваша задача дышать. Остальное не ваша проблема. Сергей хотел ответить, возразить, снова спросить, но врач уже действовал, извлекая шприц с привычной точностью. — Вы и так чудом остались в сознании, — пробормотал он. — Нельзя так рвать себя, командир. Игла вошла в вену. *** Волков сидел на кровати в своей излюбленной позе — локоть упёрт в колено, спина чуть подана вперёд, взгляд опущен в бумаги, и вся его фигура дышала тем самым упрямым, почти демонстративным спокойствием, за которым обычно пряталось всё остальное. Перед ним стояла Амина, и если бы взглядом действительно можно было прожигать, у него на лбу уже давно была бы аккуратная, идеально круглая дыра. Она не просто смотрела, она давила, настойчиво, терпеливо, не отводя глаз, как будто могла вытянуть из него правду одним этим молчаливым упрямством. Волков, разумеется, делал вид, что ничего не происходит, даже не меняя выражения лица, и лишь протянул ей стопку бумаг. — Начинай. Амина даже не потянулась к ним, только нос чуть дёрнулся, губы скривились, и она упрямо скрестила руки на груди. — Отказываюсь, — буркнула она, не скрывая раздражения. Он медленно повернул голову, посмотрел как на кота, решившего улечься прямо на карту с расставленными флажками, после чего молча наклонился к тумбочке, порылся там и достал старую, выцветшую армейскую кепку. Не говоря ни слова, он натянул её ей на голову так, что козырёк съехал почти на глаза. — Работать, сказочная ты девица, — произнёс он с притворно тяжёлым вздохом, словно ему самому приходилось страдать от этой сцены. — Пока голова цела. Амина заозиралась из-под козырька, дёрнула его вверх и посмотрела на него ещё злее. — Ты уже три дня как не даёшь мне к нему поехать. Только бумажки и бумажки. Волков хмыкнул. — Ничего, — лениво отозвался он. — У некоторых после таких тренировок и карьера выходит. — Мне не до карьеры, — резко бросила она. — Мне до него. Он снова перевёл на неё взгляд, на секунду задержался, взвешивая, стоит ли что-то сказать, и в итоге лишь показал пальцем на бумаги, возвращая разговор в прежнее русло. Амина тихо зарычала себе под нос, сдёрнула кепку, швырнула её на стол, села и принялась за работу, словно каждый переводимый абзац был не текстом, а аргументом в её пользу, и в каждой строчке читалось одно и то же: “Пусти меня к нему”. После очередного листа она вдруг остановилась, отложила карандаш и посмотрела на него с тем самым упрямым блеском, который всегда означал, что сейчас последует что-то сомнительно гениальное. — Слушай… — начала она. Волков даже не удивился, только чуть приподнял бровь, заранее готовый к очередной идее. — Заверни меня в ковёр. Прямо сейчас. И отнеси туда. Он моргнул, медленно поставил кружку на тумбочку и, не удержавшись, рассмеялся. — Завернуть тебя… в ковёр? — А почему нет, — огрызнулась Амина, снова скрестив руки. — Уже один раз сработало. Только ковёр надо почище, и ты не Рамиль, так что, может, и не убьют тебя за это. Волков откинулся назад, продолжая смеяться, покачал головой. — Вот же ты… блядь… сказочная. Несу я, значит, свёрток, охрана спрашивает, а я такой: новый предмет интерьера для командира, сам просил. Амина прищурилась, не сдаваясь. — Тогда скажи Колосову, что мне срочно надо постирать у его койки. Я ж вроде как прачка. — Ага, — кивнул Волков с той же невозмутимостью. — И сразу после стирки ты его и задушишь мокрой простынёй, да? Он смотрел на неё с привычной смесью раздражения и какой-то тихой, почти невольной мягкости, которая проскальзывала, несмотря на все попытки её скрыть. — Я не могу мимо Колосова. Не сейчас, — добавил он уже серьёзнее. — Он в каждый гвоздь в штабе нос суёт, я шаг влево сделаю и будет полный цирк. Амина ничего не ответила, только на следующей строке написала русскими буквами “Ты скучный.” Волков только покачал головой. *** Прошло три дня с тех пор, как Сережа очнулся. Этого оказалось достаточно, чтобы весь медперсонал, охрана, и даже посыльные начали исчезать из коридоров при первых признаках, что командир собирается задать очередной вопрос. Он уже сидел, еще совсем не долго, неуверенно. Спину подпирали подушками, руки дрожали, но хватали всё от стакана с водой до ворот халата очередного врача. Лицо было бледное, губы сухие, но в глазах полыхала та самая ярость, знакомая миру по тем временам, когда он мог загнать в землю любого только одним словом. Теперь он не командовал, он спрашивал. И это было хуже. — Кто в штабе? Где Волков? С фронтом что? Кто сейчас у руля? Почему я не получаю сводки? Медсестра пыталась пригладить простыню, а он схватил её за запястье. — Я, блядь, не в санатории. Если фронт рушится — вы должны мне сказать. Она вывернулась, покраснев, и испарилась за дверью, как и все до неё. Ему не отвечали, либо ускользали, либо мямлили про «реабилитацию», «нагрузку на сердце» и «протокол». Он не мог подняться, но взглядом уже выжигал дырки в лицах. Аппараты тикали, вентилятор шумел, а он сидел, скрючившись, один в неизвестности. Он не знал, кто сейчас держит штаб, кто отдаёт приказы, жива ли Амина, на месте ли Волков, не упал ли фронт и неведение было для него хуже слабости. Он мог терпеть боль, бессонницу, ломоту в боку, но не не знать. Никогда не знать. Врач вошёл аккуратно, как будто заходил в клетку с хищником, в руках планшет, на лице дежурная улыбка. Он огляделся, будто надеялся, что комната пуста, но Сергей сидел на кровати. Взгляд его обжигал. — Ну, здравствуйте, — выдохнул врач, закрывая за собой дверь. — Как у нас сегодня с самочувствием? Сергей не ответил, только смерил его взглядом. — Состояние стабильное. Реакции есть. Боль уже умеренная, да? — Умеренная твоя мать, — хрипло отрезал Сергей. — У нас же с вами уговор, — улыбка врача чуть дрогнула. — Вы выздоравливаете, а я держу вас подальше от стресса. — А фронт, по-твоему, сам себя держит? Или ты хочешь, чтобы я командовал через капельницу? Врач вздохнул. — Ладно. Давайте так, я пущу к вам одного человека на пробу. Вы ведёте себя нормально. Не орете, не спрашиваете “где карта, сука”. Сергей приподнял бровь. — А если я опять скажу “где карта, сука”? — Тогда, — сухо ответил врач, — я снова вкалываю вам наркоту, и вы спите ещё два дня. Они смотрели друг на друга секунду, другую. Наконец Сергей криво усмехнулся. — Пусти Волкова или Амину. Врач помедлил. — Если не сорвётесь, подумаем о втором. Но я вас прошу, Сергей… Вы пока не в форме. Даже для ругани. — Я и в гробу, блядь, в форме, — буркнул Сергей и откинулся на подушки. *** Дверь приоткрылась почти неслышно, и Сергей сразу обернулся, ещё до того, как увидел, кто именно входит. В груди уже сжалось это резкое, почти болезненное ожидание: наконец-то Волков, наконец-то хоть кто-то свой, или хотя бы Амина, хоть слово, хоть взгляд, хоть что-то настоящее. Но в проёме появилась не она и не он. В комнату вошла Джесси. Не шагнула даже, а именно вплыла, плавно, словно пересекала не больничную палату, а сцену, на которой уже выставлен свет. На плечи у неё был накинут тёмный шарф, как у вдовы, волосы аккуратно собраны, а глаза были нарочито влажные. Она остановилась у кровати, сделала паузу, будто давая себе время “собраться”, и, как только дверь за ней закрылась, резко втянула воздух, заломила руки и вздрогнула всем телом, как от сдерживаемого рыдания. — Серёженька… — простонала она срывающимся голосом, в котором уже звучала готовая трагедия. — Dios mío… ты жив… ты… ты… — она покачнулась вперёд, будто сейчас рухнет в обморок, и в последний момент ухватилась за край кровати. — Yo rezaba por ti… я молилась… я думала… что всё… что тебя нет… que te perdí… Сергей смотрел на неё сначала с недоверием, словно не сразу понял, что именно видит, потом с нарастающим раздражением, а затем уже как на что-то, что хотелось бы просто убрать из поля зрения. Он медленно привстал на локтях, игнорируя боль, которая тут же отозвалась в животе резким, колющим спазмом. — Тебя, блядь, кто сюда пустил? — прошипел он. — No hables así… не ругайся… — почти прошептала Джесси, делая ещё шаг ближе и опуская голос до интимной дрожи. — Я же… я три дня не спала… yo no dormía, я не знала, где ты, я сходила с ума… Я боялась, что тебя увезли, что ты умер там, один… solo… Она склонилась к нему, слишком близко, губы дрожали от переигранной эмоции, ресницы слиплись, как будто от слёз. Сергей отстранился назад, насколько позволяли силы. — Врач! — рявкнул он, резко, срывая голос. — Вы там совсем ебанулись? Джесси тут же всхлипнула, и потянулась к нему, собираясь обнять за плечи, как будто не услышала ни слова. — Yo solo quería verte… я просто хотела увидеть тебя… — зашептала она, вытягивая руки. Сергей вцепился пальцами в край кровати, с усилием удерживая себя от резкого движения. — Иди нахуй отсюда, — процедил он сквозь зубы, — пока я сам не встал и не вышвырнул тебя через балкон. — Qué cruel… ты жесток… — выдохнула она почти с укором. — Но ты всегда был таким… Дверь распахнулась, врач вбежал внутрь и лицо у него вытянулось. — Всё в порядке? Что здесь происходит?.. — Выведи её! — резко бросил Сергей, даже не глядя на него. И в этот момент что-то в Джесси сломалось или, наоборот, проявилось. Она резко схватилась за голову, словно собираясь разрыдаться, но вместо этого вдруг рассмеялась. — Ты бы видел свою рожу, Серёга. Просто картина. Сергей смотрел ей вслед и был готов содрать с себя всё, включая катетер, лишь бы догнать и заставить говорить нормально. — Джесси! Стой, блядь! Кто командует?! Где Волков? Что с линией? Сколько людей ушло?! Но она уже исчезла за дверью, и оттуда ещё донёсся её смех. — Тварь… — прошипел он. — Пустили цирк вместо человека… Он сорвался с места, попытался приподняться, тут же боль резанула под рёбрами. Он зашипел зубами, стиснул простыню кулаком. Врач резво подскочил к нему. — Вы же обещали, — сухо заметил он, доставая шприц. — Без вспышек и истерик. Я поверил вам, больше не буду. Сергей скривился. — Поверил ты в мать свою. — У вас давление скачет. Рана пульсирует. Либо сейчас инъекция, либо вы потеряете сознание сами. А я предпочитаю, чтобы это выглядело как план, а не как агония. Он подошёл, не спрашивая, и снова воткнул иглу. Холод пошёл по вене. Сергей глядел на потолок, пока всё вокруг начинало расплываться. — Я вас запомню, доктор… — пробормотал он. — Всех вас… потом…по списку… Но слова уже уносились в сторону, размывались, рассыпались, глаза закрылись сами. И снова сладкая, бесчувственная, безответная тишина. *** В гостиной было тихо, почти глухо. Колосов сидел в кресле, откинувшись, и слушал, не перебивая. Врач стоял напротив, держался ровно, но усталость в голосе уже не мог скрыть. — Пришёл в сознание, — сказал он. — Дезориентации нет, память на месте. Колосов чуть кивнул. — Состояние? — Тяжёлое. Стабилизирован, но на пределе. Любая нагрузка может его выбить. Он на секунду замолчал, затем добавил: — Ведёт себя активно. Колосов поднял взгляд. — Что значит активно? — Требует информацию. Где он, что на фронте, что со штабом. Пытается вставать. Срывает системы. Орёт на персонал. — врач тяжело вздохнул. — Пришлось фиксировать. Дважды. В этот момент дверь в гостиную тихо приоткрылась. Амина вошла почти бесшумно, с подносом в руках, а на нем чай в тонких стаканах. Она остановилась у входа, не решаясь идти дальше, осталась у стены, почти в тени, стараясь не привлекать внимания. — Обезболивающие? — спросил Колосов. — Даём. Но он требует снизить дозу, как только понимает, что теряет ясность. Говорит, ему нужно соображать. — Контактный? — Более чем. Он не пациент. Он продолжает командовать. — Держите его в сознании, насколько возможно. — Это риск. — Сейчас всё риск. Амина стояла у стены, почти не дыша. Поднос в руках стал тяжёлым, пальцы начали уставать, но она не двигалась. Слова про палату, про крики, про то, как он пытается встать, били страшно и очень сильно. Колосов наконец откинулся назад и только тогда заметил движение у двери. Несколько секунд просто смотрел, как будто пытаясь вспомнить, кто она. — Ты что здесь стоишь? Амина чуть вздрогнула, сделала шаг вперёд. — Чай… принесла. — Поставь и иди. Она подошла, аккуратно поставила поднос на край стола. Руки едва заметно дрогнули, но она удержала их ровно, и, не поднимая глаз, развернулась. — Свободна, — добавил он, уже не глядя. — Подожди, — окликнул врач. Она остановилась в дверях и обернулась. — Утром зайдёшь ко мне, — сказал он. — Нужно посмотреть, как ты после всего этого. Амина кивнула. — Хорошо. Колосов усмехнулся, не поднимая головы от бумаг. — Заботливый вы, доктор, — протянул он. — Всех осматриваете? Или только тех, кто по ночам в нужных местах оказывается? Он бросил на неё насмешливый взгляд. — Аккуратнее с такими пациентками. Привыкают быстро. Врач ничего не ответил, только отвёл взгляд в сторону, а Амина не стала задерживаться, потому что чувствовала, что ещё секунда, и её либо выгонят, либо она сама сорвётся. Она кивнула, и вышла в коридор, тихо прикрыв за собой дверь, стараясь не издать ни звука. И именно в этот момент сбоку что-то резко сдвинулось, тень отделилась от стены, и прежде чем она успела обернуться или хотя бы вдохнуть, тёплая, жёсткая ладонь закрыла ей рот, а другая рука, сильная, уверенная, обвила талию и дёрнула назад, уводя из полосы света в более тёмный, глухой участок коридора. Она вздрогнула всем телом, инстинктивно попыталась вырваться, сердце уже сорвалось в панический бег. — Тсс… тсс, дурочка, — зашептал ей прямо в ухо знакомый голос, чуть насмешливый, но напряжённый. — Не ори. Шура убрал ладонь с её рта не сразу, а только убедившись, что она не закричит, но всё ещё держал её за плечи, крепко, почти жёстко, и смотрел прямо в глаза. — Ты что, совсем рехнулась? — прошептал он, сдерживая раздражение. — Он жив, — ответила она почти беззвучно, губы едва шевелились. — Он там… он ругается… как раньше, как всегда… Шура качнул головой, сильнее сжав её плечо. — Да, да, жив, — тихо отозвался он, — только ты что, сама хочешь в морг? Зачем провоцируешь, а? Но Амина его почти не слышала, стояла, зажмурившись, чуть покачиваясь, словно всё, что происходило вокруг, было уже неважно по сравнению с этим одним фактом. — Но он жив… — повторила она, почти шёпотом, и в голосе её было что-то светлое, отчаянное. — Он жив… Аллах, он жив… — Ну и дура ты, Амина. Подслушивает она. Шепчет тут себе под нос, глаза светятся, как у сумасшедшей. Да тебя по одному взгляду любой генерал в коридоре вычислит и за задницу возьмёт, даже стараться не надо. Он перехватил её за запястье и уверенным, быстрым шагом повёл дальше по коридору, в сторону от открытых дверей, света и голосов, туда, где можно было говорить безопаснее. Амина не сопротивлялась, шла за ним, всё ещё будто не до конца вернувшись в себя. — Ну нельзя так, поняла? — продолжал он. — Ты вроде умная, а ведёшь себя как… как варёная тыква, честное слово. Подслушивать разговоры Колосова,это вообще что было? — Прости, — прошептала она, опуская взгляд. — Я просто… я не знала. Я… не думала. — Только не реви, ладно? — добавил он, чуть скривившись. Амина вдруг тихо рассмеялась, почти неожиданно для самой себя, и кивнула. Она снова верила. — Пойдём пить чай, чудовище, — буркнул Шура, утягивая её за собой. *** Они уже успели выпить целый чайничек, и разговор сам собой потек. Шура размахивал ложкой, превращая её то в указку какого-то важного генерала, то в изящный жест капризной барышни, и делал это с такой серьёзной миной, что становилось ещё смешнее, а голосом умудрялся попадать так точно, что Амина сначала тихо хихикала, потом уже не сдерживалась, и в какой-то момент у неё просто потекли слёзы от смеха. Ей было на редкость хорошо, почти забытое состояние, в котором не нужно думать ни о страхе, ни о том, что будет дальше, ни о том, что где-то далеко ежит человек, к которому её не пускают. Но, как это обычно бывает, длилось это ровно до того момента, пока не перестало. На пороге кухни стоял Колосов. Он вошёл, не глядя на них, снял фуражку, провёл рукой по седым волосам и тяжело опустился на табурет у окна, с коротким, почти раздражённым кряхтением. Шура и Амина замолчали. Колосов некоторое время сидел, не поворачивая головы, глядя куда-то перед собой, а потом протянул таким тоном, в котором просьбы не существовало: — Девка, а налей мне чайку ещё разок. Амина вздрогнула. Она медленно поднялась, подошла к плите, налила чай, стараясь не шуметь, и поставила чашку перед ним. Колосов сделал глоток, чуть нахмурился, прислушиваясь к вкусу. — Ничего так, — произнёс он наконец. — Не совсем пойло. Значит, не зря тут живёшь. Амина ничего не ответила, только тихо вернулась на своё место рядом с Шурой. Колосов посидел с минуту, сделал ещё глоток, тяжело выдохнул, а потом перевёл взгляд на Шуру. — Ты… — произнёс он, как будто только сейчас его заметил. — Шустрый. Шура замер, не сразу поняв, к чему это. — Я?.. Шустрый? — Угу, — кивнул Колосов. — Иди отсюда. Шура открыл рот, будто собирался что-то сказать, может, пошутить, может, отмахнуться, но встретился с взглядом, как у старого хищника, и передумал. Без лишних слов он встал и вышел, не дожидаясь повторения. Колосов хмыкнул, сделал ещё глоток и на мгновение снова уставился в чашку, словно в ней было что-то более интересное, чем люди вокруг. Потом вдруг повернулся к Амине. — Ты, значит, чай умеешь, — сказал он. — А еду? Амина кивнула, стараясь держаться ровно. — Да. — Писать? — По-арабски. Он чуть откинулся назад, как будто эта информация его забавляла больше, чем интересовала. — А выглядишь так, — протянул он, — как будто вообще ничего не умеешь. Ни ума, ни ловкости. Ни малейшей причины, чтобы тебя держали. Амина молчала. — Нелегко, наверное, — протянул он почти лениво, словно продолжал разговор сам с собой, — когда каждый, кто тебя жалеет, потом тебя же и дерет, а ты молчишь, улыбаешься, и на следующий день снова бельё, кухня, будто ничего и не было. Он сделал глоток, покачал головой с каким-то притворным сожалением, в котором не было ни сочувствия, ни участия. — А Волков… — добавил он после короткой паузы, будто между делом, — он ведь давно с ним, да? С командиром. Ты, наверное, знаешь… или он не из разговорчивых? Он старался звучать небрежно, почти рассеянно, но в этой небрежности было что-то выверенное, и от его тона у Амины внутри неприятно сжалось,. Чего он добивается? — Я… — она на секунду запнулась, подбирая слова. — Я не спрашивала. Он не рассказывает. Молчит. Колосов кивнул, будто услышал именно то, что и ожидал услышать. — Он и со мной молчит, — заметил он спокойно. — Мрачный тип, замкнутый… но с яйцами. — он провёл пальцем по краю кружки, обдумывая что-то своё. — Я же вижу, как он тут всё держит. Без него бы давно всё посыпалось, если честно. Он чуть повернул голову, глядя на неё уже внимательнее. — Ты ведь тоже это видишь, да? — спросил он негромко. — Кто здесь на самом деле всё тянет. Амина не ответила, и он, будто не заметив этого, продолжил тем же тоном, почти задумчиво, словно просто рассуждал вслух: — А может он тебе военные тайны шепчет, когда кончает? По ее коже пополз холод. Колосов сделал паузу, а затем, словно ничего особенного не сказал, продолжил: — Ты не бойся. Я же не про какие-то там громкие вещи. Предательство… — он хмыкнул. — Слишком пафосно звучит. Мне просто нужно понимать, с чем я имею дело. Кто что знает. Кто с кем близок. Иногда одно вовремя сказанное слово решает очень многое, может, даже чью-то жизнь. А иногда… — он чуть наклонил голову, — просто помогает оказаться в другом месте. Он сделал паузу, давая ей самой додумать. — Где спокойно. Чисто. Тепло. Без всего этого. И только после этого, почти мягко, добавил: — Например… в Москве. Он улыбнулся, глядя на неё в упор, словно разглядывал не человека, а выбор, который она должна сделать, затем медленно поднялся, поправил китель, взял кружку, покрутил её в пальцах и остановился рядом, чуть нависая. — Подумай хорошенько, — произнёс он негромко. Он снова взглянул на неё, уже в дверях, и в его взгляде не было сомнений. Ему даже не нужно было ждать ответа: он знал, что Амина согласится, уж сломается ли, уступит ли, найдёт ли себе оправдание, но в итоге всё равно сделает то, что от неё хотят. Амина осталась сидеть, не поднимая головы, глядя в стол, взгляд скользил по узору столешницы, цеплялся за линии, за пятна, за трещинки, лишь бы не подниматься выше, лишь бы не возвращаться в реальность. Она чувствовала себя не просто грязной, к этому ощущению она уже привыкла, оно стало почти фоном, а липкой. Её поразило не то, что он сказал, а то, как легко он это предложил: без нажима, без угроз, почти лениво, как будто речь шла не о предательстве, а о бытовой мелочи, которую можно обсудить за чаем. Ей уже был проставлен ценник. Хотелось содрать с себя кожу. Подумай хорошенько о том, чтобы оказаться там, где нет этого запаха, этого глухого шума, этих разговоров за спиной; под мирным небом, в тепле, в безопасности, в месте, где не нужно оглядываться каждую секунду. В Москве. И почти сразу в сознании щёлкнуло другое. Москва это не просто безопасность. В Москве будет он. Амина оторвалась от стола, словно кто-то вытащил её из воды, и впервые за всё время посмотрела прямо перед собой. Его ведь отвезут туда. Если ещё не отвезли. Он не останется здесь, не будет лежать в этом месте бесконечно, его переведут, вывезут, отправят туда, где лечат таких, как он, где собирают по частям, где держат до тех пор, пока он снова не сможет встать. В Москву. Колосов предложил грязь, но внутри этой грязи вдруг обнаружилась трещина, через которую просвечивало что-то другое, и от этого становилось ещё страшнее. Потому что там был шанс оказаться рядом, быть с Середей. Увидеть его не украдкой, не через двери и чужие спины, а там, где он будет. И эта мысль захватила её целиком, резко, почти жадно. Может… получится добраться.