Глава 47. Пряники

Амина сидела на узкой кушетке, чуть ссутулившись, и терпеливо ждала, пока всё это закончится; рубашка была расстёгнута и стянута с одного плеча, ткань сползла вниз, обнажая бок, и прохладный воздух едва касался кожи. Врач надавливал, проводил по ребру, иногда задерживал ладонь, чуть сильнее сжимал, проверяя, как откликается. Амина не шевелилась, не вздрагивала, даже дыхание старалась держать ровным, и только смотрела в одну точку на стене. — Уже всё, — сказал он наконец, выпрямляясь. — Срослось. Не идеально, но нормально. Он отошёл к столу и записал что-то в блокнот. — Только больше не падай, и, глядишь, поживёшь подольше. Болей нет? — она покачала головой. — А спишь? Она не подняла глаз и врач усмехнулся, все сразу поняв. — Ну и ладно, — сказал он, пожав плечом. Он сел на стул, задвигал ящиками, что-то перебирая, а Амина тем временем медленно натянула рукав до конца и застегнула последнюю пуговицу. — Всё, — буркнул он. — Ты мне больше не нужна. Ничего не трещит, не течёт, синяки ушли. Заросло, и даже не криво. Не ломайся больше, Амина. Больше не носись, не дерись, не геройствуй. Амина уже взялась за ручку, собираясь выйти, но вдруг остановилась. — А Сергей?.. Как он? Врач хмыкнул. — А ты вчера разве не достаточно услышала? — протянул он, прищурившись. — Ругается, значит, жив. Он в сознании, характер при нём, язык тоже. Жив твой командир. Он снова опустил взгляд в свои записи, давая понять, что разговор окончен. Амина кивнула, и, больше не задерживаясь, нажала на ручку и открыла дверь, собираясь выйти, и сразу же почти врезалась в Волкова. Он стоял прямо за порогом, так близко, что ей пришлось чуть отшатнуться, чтобы не коснуться его плечом, и от неожиданности она на секунду растерялась. После разговора с Колосовым внутри было огромное липкое, неприятное ощущение, от которого хотелось спрятаться, и теперь, оказавшись лицом к лицу с Волковым, она вдруг остро почувствовала, что он мог прочитать по её лицу всё, о чём она только что думала. Она тут же отвела взгляд. Олег же, как будто ничего не заметив, спокойно перевёл взгляд поверх её макушки и окликнул: — Поляков. Врач, который уже собирался снова уткнуться в свои бумаги, поднял голову с лёгким раздражением. — Чего тебе? — Поехали. Амина подняла глаза на врача, не до конца поверив, что услышала, потом на Олега, уже внимательнее, и в ее глазах была уже надежда, жадное ожидание, почти детское «правда?». Он поймал этот взгляд и, не меняя выражения лица, едва заметно, почти лениво, подмигнул ей. *** Сережа проснулся без привычного провала в боль или тревогу, и ощутил очень хрупкую ясность ума. Голова по-прежнему тянула назад, тело не слушалось до конца, каждое движение давалось с усилием, но мысли больше не вязли, не расползались, как раньше; они держались, выстраивались, как будто кто-то вычерпал из него мутную воду. Он попробовал осторожно, почти недоверчиво потянуться и у него получилось. — Ну, — сказал врач, остановившись у кровати. — Глаз умный. Это хорошо. Значит, тормозную жижу из головы уже почти выжгло. Он подошёл ближе, взял его за запястье, проверил пульс, мельком глянул на капельницу,. — Как вы? — Где мы. Кто командует. Что на фронте. Врач только вздохнул. — Тихо, тихо, — сказал он. — Не начинайте орать и я вам приведу посетителя. Сергей чуть дёрнул подбородком. — Не Джесси. — Не Джесси. Он собрал шприцы, сменил флакон в системе, проверил капельницу и вышел, тихо прикрыв за собой дверь, оставив его одного в этой вязкой, полусонной тишине палаты, где слышалось только мерное попискивание аппаратуры да собственное тяжёлое дыхание. Разумовский не пытался дёргаться, не тратил силы на бессмысленное сопротивление телу, которое пока ещё слушалось его через раз; он просто лежал, закрыв глаза, и ждал, потому что уже научился различать шаги за дверью, интонации голосов, даже паузы перед тем, как кто-то входил внутрь. Эти шаги он узнал сразу. Ещё до того, как ручка двери повернулась. И в ту же секунду внутри медленно, почти болезненно разлилось облегчение, что на мгновение стало трудно дышать. Он знал, кто идёт. Сергей открыл глаза и не удивился. Волков выглядел так, будто последние несколько суток держался исключительно на злости и привычке не падать раньше времени. Глаза у него запали сильнее обычного, под ними легла тёмная, почти синяя усталость, щетина неровно расползлась по скулам, а лоб был стянут в знакомую складку, словно он вообще не помнил, что такое нормальный сон. Он подошёл к кровати, тяжело опустился прямо на край матраса и несколько секунд просто смотрел на Сережу, проверяя, настоящий ли он вообще. — Ты, конечно, выдал, — проговорил он наконец с хриплой усмешкой, в которой усталости было куда больше, чем веселья. — Я уже думал, тебя в цинк, а меня следом. А ты, блядь, лежишь тут. Дышишь. Всё как всегда. Сергей хотел усмехнуться в ответ, но сил хватило только на слабое движение губ, и вместо смеха наружу вышел хриплый, сухой выдох. — Не парься, — тихо сказал он. Он собрался с силами, чувствуя, как саднит грудь, и прохрипел: — Фронт? — Стоим, — коротко ответил Олег. — Амина? Волков отвёл взгляд буквально на мгновение, и Разумовский это заметил сразу. — Она… в порядке. В доме. Всё нормально, Серый. Сергей смотрел на него долго, слишком внимательно и нутром чувствовал, что в этом простом «всё нормально» спрятано куда больше, чем Олег сейчас готов произнести вслух. Он ничего не сказал, но Волков слишком хорошо его знал и сразу понял: не поверил. — Кто командует? — Ну… Шура. Разумовский моргнул, проверяя, не спутал ли он слова из-за препаратов. — Шура? — Ага, — подтвердил Олег с кривой усмешкой. — Великий стратег. Сергей продолжал смотреть на него пристально, не отрывая взгляда, пытаясь за этой почти шутливой интонацией нащупать настоящее положение дел, понять, насколько всё плохо, насколько они вообще удерживают ситуацию, а потом медленно перевёл глаза к потолку. Лицо у него осталось спокойным, почти пустым, но Волков знал, что именно так Сергей выглядел в моменты, когда внутри уже начинал просчитывать последствия. Олег чуть подался вперёд, приблизился ближе, и голос его стал ниже, грубее, полностью потеряв остатки иронии. — Ты давай, Серый. Живи. Я тебя тут не заменю. Я только держу всё это, чтоб не посыпалось нахрен. Он положил ладонь и Сергей ответил, как смог, слабо сжав его пальцы своими. Несколько секунд они молчали, а потом Разумовский, нахмурившись, с трудом выдавил: — Это… что, меня… на транквилизатор посадили? Олег тихо фыркнул. — А хрен ли ещё с тобой делать, Серый? Ты в первые сутки, как очухался, медсестру едва не придушил, врача послал, систему себе выдрать пытался. Конечно, посадили. Ещё немного, и пришлось бы тебя кувалдой успокаивать. Сергей попытался что-то ответить, но снова вышел только хриплый выдох. Волков покачал головой, наклонился ближе и аккуратно подтянул одеяло к его плечу, поправляя его каким-то почти машинальным, слишком заботливым движением, которого сам за собой обычно не замечал. — Полежи пока, — сказал он уже тише. — Не спеши, слышишь? Все, конечно, на ушах, все тебя ждут, но пока ты живой это уже победа. А остальное… я прикрою. Он замолчал на секунду, отвёл взгляд куда-то в сторону, разглядывая стену, а потом добавил совсем тихо, почти через силу: — Только ты больше так не делай, ладно? Мне это, блядь, не понравилось. Ни на секунду. И почти сразу, не успев остановить самого себя, уже едва слышно, хриплым шёпотом, который в другой ситуации он никогда бы себе не позволил: — Брат. *** Амина уже который час бродила по дому, переходя из одной комнаты в другую без всякой цели, то останавливаясь у окна, то возвращаясь к столу, то снова начиная ходить. Слова Колосова не просто вспоминались, они будто остались в ней, осели, проросли, и теперь звучали не как чужое предложение, а как тихий, настойчивый внутренний голос, который невозможно было заглушить. Он ведь ничего не требовал напрямую, не давил, не угрожал, не загонял её в угол, и от этого его слова казались ещё опаснее, потому что он оставил ей выбор, показал возможность и отступил, как будто всё остальное она должна была решить сама. И теперь это уже не он предлагал ей предать, а она сама, шаг за шагом, начинала рассматривать эту мысль, пробовать её на ощупь. Москва. Безопасность. Тепло. Чистота. Она пыталась удержать простую, понятную логику: уйти от опасности, выжить, выбраться туда, где не нужно постоянно оглядываться. Но как бы она ни старалась, эта линия мысли всё время ломалась, уступая другой, куда более честной и оттого болезненной. В Москве будет он. И вся конструкция сразу менялась, становилась не про безопасность, а про него, и от этого теряла любую внешнюю оправданность, превращаясь в что-то почти жадное, почти беззащитное. Ей не нужно было убеждать себя, что она хочет тишины и покоя, потому что правда была проще: она хотела быть рядом с ним, видеть его, слышать, знать, что он жив не по чьим-то словам, а прямо здесь, перед ней. Эта мысль вытесняла всё остальное, и чем дольше она о ней думала, тем меньше значения имело, как именно туда попасть. Колосов не предлагал ей просто уехать или получить защиту, он предлагал ей стать частью его игры, его инструментом, человеком, который будет смотреть, слушать и, если потребуется, говорить то, что нужно ему, а не ей. И самым тяжёлым было не это осознание само по себе, а то, что внутри неё не возникло мгновенного, резкого отказа, не появилось той чистой линии, за которую нельзя переступать. С одной стороны, всё выглядело почти просто, почти даже честно, если вывернуть это под нужным углом: можно было не играть больше в эту нелепую роль прачки, не прятаться за чужими словами и случайными поводами, а подойти к Колосову напрямую, спокойно, открыто, и сказать, как есть, что она была рядом, что она работала с Сергеем ближе всех, что знает больше, чем он думает. Это даже звучало правильно, почти разумно, потому что тогда не пришлось бы юлить, придумывать ходы, прятаться в углах и подслушивать, как воровка. А если этим она подставит Сережу? Если она сама придёт и скажет, что была рядом, что знает, что близка, она не просто обозначит себя, она обозначит его. Покажет, что к нему есть путь, что через него можно что-то получить, что он не изолирован, не закрыт, что у него есть человек, которого можно трогать, проверять, через которого можно давить. Колосов не поверит ей просто так, не примет слова как факт, он будет проверять, смотреть, насколько это правда, насколько это можно использовать, и в какой-то момент эта проверка неизбежно дойдёт до самого Сергея. И, возможно, новый командующий навредит ему. Но ведь он ведь не про Сережу говорил. Он говорил про Волкова. И если смотреть на это холодно, без лишних чувств, то получалось, что она могла обойти самое опасное: не трогать Сергея, не подставлять его напрямую, а отдать что-то другое, что-то, что вроде бы имело ценность, но не было критичным. Пару бумажек, какие-то записи, переводы, обрывки информации, которые могли показаться значимыми со стороны, но на деле ничего не решали. Это выглядело почти как сделка на минимальных условиях - достаточно, чтобы обозначить готовность сотрудничать, но недостаточно, чтобы действительно навредить. Можно было выбрать, что именно отдать. Найти что-то старое, неактуальное, что-то, что не имело веса, но выглядело убедительно. Сделать вид, что это и есть её вклад. Проверить, как Колосов отреагирует. Но эта мысль не выдержала критики, как только она попробовала довести её до конца. Колосов не выглядел человеком, которого можно было накормить пустыми бумажками. Он не играл в короткую игру и не принимал на веру то, что ему приносят, и если она принесёт что-то незначительное, он либо сразу это увидит, либо сделает вид, что не заметил, а это было ещё хуже. Потому что тогда он просто возьмёт это как первый шаг и потребует следующий. Это предательство. *** — Ты чего? Они с Варей сидели на кухне. — Да так… солнце, наверное, ударило. Жарко. Ложь была неуклюжей, почти детской, и она это понимала, но сил выстраивать что-то аккуратнее уже не было. Варя буркнула что-то в ответ, кажется, про воду, про холодное полотенце, про то, что надо меньше шататься без толку, но Амина её уже не слышала. Хотелось выдохнуть всё, что накопилось, выбросить наружу, избавиться разом от этого ощущения, но оно не уходило. В дверном проёме мелькнула узкая тень, и прежде чем Амина успела сообразить, кто это, в кухне появился тот самый солдат Колосова, что накануне просил у неё воды. Лицо у него не было злым, даже наоборот, в нём было что-то почти застенчивое. — Салам, — сказал он, почесав затылок. — Это я… опять. Он сделал шаг внутрь, поднял небольшой мешочек. — Там, на складе, муку взвесили, просили принести. Вот… Варя хмыкнула, подошла, забрала мешочек, кивнула. Она к таким привыкла: солдаты приходили и уходили, как ветер. Но парень не ушёл. Он остался стоять, будто ждал ещё чего-то, и повернулся к Амине. — А тебе… — начал он. — Ты как, полегче? А то я вчера видел, ты как-то… бледная была. Врач смотрел, да? Амина напряглась. Вчера он просто попросил воды. Сегодня уже интересовался. Завтра спросит имя. Потом ещё что-нибудь. — Полегче, — сказала тихо. — Ну и хорошо, — улыбнулся он, чуть наклонившись вперёд. — А то доктор у нас ничего толком не объясняет, только ворчит. Меня, кстати, Самир зовут. Если что. Он подмигнул. Варя за его спиной уже вернулась к своему тазу с костями и шкуркам, будто не обращала на них внимания, но Амина чувствовала, что она всё видит, всё слышит, просто не вмешивается. — Амина. — Знаю, — легко отозвался он. — Тут многие знают. Он знает. Они все «знают». Самир задержался ещё на секунду, будто хотел добавить что-то ещё, но в этот момент Варя резко поставила таз на стол. — Ну всё, разговорчики, — сказала она громко, не поднимая головы. — У нас тут кухня, а не свиданка. Парень тут же поднял руки. — Ушёл, ушёл. Варя бросила нож в таз, вытерла ладони о подол и посмотрела на неё внимательно. — Ну, — сказала она тихо, — ты чего такая вся… как рыба копченая? Он же очнулся. Слышала ведь? Амина подняла на неё глаза. Взгляд был затравленным. Варя подошла ближе, села рядом. — Всё хорошо, милая, — сказала она мягко. — Всё. Он жив. Он проснулся. Уже орёт на всех, как обычно. Всё идёт как должно. Она кивнула, но взгляд её не изменился. Он оставался усталым, осторожным, слишком пустым для той радости, которая, казалось бы, должна была прийти. — Он сильный, ты же знаешь, — добавила повариха. — Если вылез из комы, значит, не отпустит. Ни фронт, ни тебя. *** К обеду солнце уже палило в окна так, что стекло будто дышало жаром, и в доме стояла тяжёлая, глухая духота, от которой не хотелось ни есть, ни говорить; воздух казался неподвижным, липким. Амина поднималась по лестнице на второй этаж медленно, но с каждым шагом чувствовала, как сердце начинает биться быстрее, и этот ритм уже не имел ничего общего ни с жарой, ни с усталостью. Она ждала Олега, держалась за это ожидание, потому что он обещал весточку, обещал дать хоть что-то, что можно будет считать правдой, а не пересказами и слухами, которые гуляли по коридорам и менялись от человека к человеку. Дойдя до двери его спальни, она остановилась рядом, прислонилась плечом к стене, отвернулась в сторону лестницы и осталась стоять, делая вид, что просто пережидает жар или кого-то ждёт, и только по тому, как напряжена была её спина, можно было понять, что она здесь не просто так. Время тянулось медленно, вязко, и каждая минута ощущалась длиннее предыдущей. Колосов двигался по коридору, как всегда, неспешно, чуть прихрамывая, с и когда поравнялся с ней, на секунду замедлил шаг, бросил короткий взгляд искоса и вдруг подмигнул, как будто между ними уже существовало что-то общее, какая-то договорённость. Амина вздрогнула, опустила голову, и именно в этот момент она приняла решение. Она повернулась и тихо вошла в спальню Волкова. Внутри было прохладнее, чем в коридоре, и чуть темнее: ставни были прикрыты, свет ложился мягко, и комната казалась отрезанной от остального дома. На столе лежали бумаги, на стуле была брошена кепка, и в воздухе стоял запах табака, металла и пыли. Она прошла глубже, остановилась, затем опустилась на край кровати, и взяла в руки его флягу, покрутила её, не думая, просто чтобы чем-то занять руки. Но взгляд всё равно вернулся к столу, и теперь уже не было смысла делать вид, что это случайность. Папки, рядом стопки листов без обложек, карты с карандашными отметками, помятые углы, поля, исписанные аккуратными заметками. Она сразу узнала почерк Волкова, в нескольких местах почерк Сергея. Она знала, что здесь не всё, но знала и то, что этого достаточно, чтобы понять куда идут, кто ждёт, кто исчез, кого вытянули, какие решения уже приняты. Можно взять. Никто не заметит. Амина резко отвернулась от стола. Руки сжались в кулаки, пальцы побелели. Она осталась сидеть, не двигаясь, чувствуя, как внутри всё ещё тянет вперёд, туда, где можно было бы сделать этот выбор, и одновременно понимая, что именно этот шаг станет точкой, после которой ничего уже не вернётся на прежнее место. Где-то внизу щёлкнула входная дверь, сразу за ней послышались глухие, тяжёлые шаги. Волков. Вернулся. Амина вздрогнула всем телом и сердце сжалось так, что на мгновение перехватило дыхание; она не успела ничего обдумать, не успела даже толком испугаться, потому что тело уже среагировало раньше, чем сознание. Она подорвалась с кровати, зацепилась бедром за край стола, едва не споткнулась, но всё равно рванулась к двери и, распахнув её, выскользнула в коридор так, будто за её спиной что-то вспыхнуло. Внутри всё смешалось — стыд, страх, это мерзкое, липкое ощущение, что она почти сделала шаг, который уже нельзя было бы вернуть. Почти. А «почти» вдруг оказалось страшнее самого действия, потому что означало: она уже стояла на краю. Он уже поднимался. И в ту же секунду, ещё даже не видя его, она вдруг сорвалась слишком громко, почти нелепо: — Капитан! — крикнула она вниз. — Какую форму стирать? Шаги остановились. Секунда растянулась, стала длиннее, чем должна была быть, и только потом он появился на пролёте. Волков посмотрел на неё так, будто перед ним стояло нечто непредсказуемое. — Ага, — буркнул он наконец, нарочито серьёзно, подхватывая её тон. — Форма. Он подошёл, толкнул дверь в спальню и открыл шире, пропуская её внутрь. Амина прошмыгнула мимо него почти бегом. Она остановилась уже внутри, резко обернулась, и слова вырвались сами: — Серёжа? — выпалила она. — Он как? Он встаёт? Он ест? Он говорит? Ему больно? Он… он спрашивает обо мне? Вопросы посыпались один за другим, Волков закрыл дверь за собой, прислонился к ней спиной и некоторое время просто смотрел на неё, не отвечая. — Ты, часом, кофе не пила на голодный желудок? — пробормотал он наконец. — Олег, — она замерла, глядя на него прямо. — Я правда… я не могу… скажи. — Говорит, — Волков тяжело вздохнул. — Сначала шипел, потом орал, сейчас просто бурчит. Ест плохо. У врачей с ним весело, но они пока держатся. Да, спрашивает. Да, много. Да, хмурится, когда я не отвечаю. Нет, я не пущу тебя к нему, пока Колосов сидит у нас на шее. И да, я знаю, что ты сейчас будешь меня ненавидеть. Уже, наверное, начала. Всё, садись. Он махнул рукой в сторону кровати и сам плюхнулся на стул, откинулся назад, глядя на неё с притворной обречённостью. Олег посмотрел на неё внимательно. Он уже знал её достаточно, чтобы видеть, когда в ней что-то происходит. Он видел страх, который она пыталась удержать, видел стыд, который она не успевала спрятать. — Слушай, — сказал он негромко. — А ты чего? В комнате моей была? — Я… ждала тебя, — сказала она, не поднимая головы. — Думала, если не придёшь… может, гляну в бумаги… что-нибудь… про него. — И что, нашла? Она не ответила. Сначала её накрыла волна жара, потом холод, липкий, неприятный, как будто её ткнули во что-то, от чего хочется отдёрнуться. За этим пришла паника — что сказать, что он уже понял, насколько далеко она зашла в мыслях. И сразу следом желание исчезнуть, раствориться, стать чем-то неодушевлённым, чем-то, на что не обращают внимания. — Амина. Амина подняла взгляд и сразу отвела, потому что выдержать его оказалось тяжелее, чем молчать потому что Олег, вместо того, чтобы разозлиться, надавить, почему-то говорил с ней спокойно, почти ласково. Она не хотела говорить, но уже не могла не сказать. Пальцы сжались в кулаки, горло стало сухим, как будто его сдавили изнутри, и слова вырвались сами: — Он меня попросил. Волков выпрямился, он не сразу поняв, о чём именно речь. Амина вдохнула и слова пошли сами. — Колосов… — начала она, не поднимая глаз. — Он сказал, что если я буду говорить ему, что ты делаешь, какие у тебя планы… если я буду просто слушать… и иногда ему передавать… он пообещал отправить меня в Россию. Тело уже было натянуто до предела, как перед ударом, от которого невозможно будет уклониться. Наступила тишина. Волков молчал долго, или ей так показалось, и только потом выдохнул. Когда он заговорил, голос его изменился, но не стал жёстче или холоднее, а наоборот, стал ровнее. — Понятно. Он встал, подошёл ближе, остановился в шаге от неё и спросил почти буднично: — А ты что решила? Сказано это было так просто, что на мгновение вопрос показался почти бытовым, как будто речь шла о чём-то незначительном. Она медленно подняла взгляд, и впервые за всё это время почувствовала, что может дышать ровнее. — Я не собиралась, — сказала она тихо. И почти сразу добавила уже чуть увереннее: — Ни секунды. Я просто… выслушала. И всё. Он говорил, а я уже тогда думала, что нет. Ни за что. В голосе не было колебаний. Волков смотрел на неё внимательно, и в какой-то момент уголок его губ едва заметно дёрнулся в улыбке. — Ты дурочка. Амина вскинулась. — Я сказала, я не собиралась! — Да я не про это, — спокойно перебил он. Он прошёлся по комнате, потянулся к фляге, сделал глоток, задержал её в руке и только потом развернулся обратно к ней. — То, что не собиралась это правильно. Но ты должна была сделать лицо, как будто собираешься. Чтобы он, тварь старая, начал тебе рассказывать, чего хочет, как хочет, откуда ветер дует. А ты бы слушала. И думала. А потом пришла ко мне, и выложила всё, что он себе там напридумывал. Амина нахмурилась. — Я не умею врать. Волков чуть пожал плечами. — А никто тебя и не просит врать, это тяжёлая работа, на этом быстро сыплются. А вот молчать и смотреть так, будто ты вот-вот согласишься… Он сделал шаг ближе, остановился, посмотрел на неё внимательнее, и в его взгляде уже не было ни шутки, ни лёгкости. — Ты не продалась. И не продашься, я это знаю. Но в следующий раз не морщись, не отворачивайся. Улыбнись. И слушай. Амина сжала губы. Ей было просто мерзко от самой ситуации, от необходимости думать в таких категориях, от того, что приходится даже рассматривать подобные варианты. И хуже всего было то, что он был прав. — Мне противно. — И должно быть. Он смотрел на неё ещё какое-то время, затем выдохнул, сел обратно. — Знаешь, проблема в том, что у тебя теперь нет выбора. — Что значит «нет выбора»? — Он уже решил, что ты согласишься. Уже назначил тебе цену, уже вписал тебя в свою схему. И теперь он будет ждать. И проверять. Если ты просто отвернёшься, он сочтёт это слабостью или, что хуже, подозрением. Он на секунду замолчал, а затем наклонился вперёд, опёрся локтями о колени, сцепил руки, и голос его стал тише. — Значит, будем играть. Придумаем, что ты ему сольёшь, что-нибудь, что можно проверить, но чтобы от этого никому не стало хуже. Рапорт с ошибкой. Карту, которую он и так получит на следующий день. Или вымышленный разговор, где я якобы жалуюсь, что командир в штабе слабоват. Он усмехнулся как-то безрадостно. Амина смотрела на него, и дыхание у неё снова участилось. — Это же всё… ложь, — сказала она, и в голосе прозвучало не столько осуждение, сколько растерянность. — Конечно. Ты справишься, я тебе верю. Волков посмотрел на неё с прищуром, и в уголке губ появилась едва заметная улыбка. — Эх, — сказал он с нарочито тяжёлым вздохом, — а могла бы… в Россию поехать. Амина была уже готова возразить, но он не дал ей вставить ни слова и продолжил тем же тоном: — Пряники, между прочим. Колбаса нормальная. Сыр твёрдый, не этот меловой. Пальто тёплое выдают, без дыр, представляешь. Он наклонился чуть вперёд, уже не скрывая улыбки. — А так, останешься тут. С нами. Амина закатила глаза. — Да ты что, — пробормотала она, — за пряники душу продать? — Не душу, — фыркнул Волков. — Отчёт. Он наклонился ближе, понизил голос почти до шёпота и уже без шутки добавил: — Но лучше остаться. Без пряников. Зато с нами. Она кивнула медленно, и вдруг, совершенно неожиданно, как это бывает с воспоминаниями, которые долго лежали где-то глубоко, она вспомнила, как Сергей однажды, ещё в тот первый месяц, когда она путалась в словах, боялась лишний раз поднять глаза и каждое движение давалось через усилие, сказал ей почти тем же тоном, каким Волков говорил сейчас: «Ты врёшь, как ребёнок. Надо учиться» Тогда её это напугало, и он, заметив это, посмотрел на неё спокойно, но с такой железной уверенностью, которая не оставляла места для споров. «Тебе это понадобится. Врать, чтобы жить или чтобы кого-то вытащить. Или просто чтобы не выдать себя, когда вокруг шакалы.» Он учил её не предавать, а прятаться; не играть, а выживать; держать лицо тогда, когда внутри всё рвётся. Она кивала, старалась, пробовала, и иногда у неё получалось, а иногда он только хмурился и говорил с раздражением: «Ты вся по глазам читаешься. Так тебя на первом же допросе раскроют». А однажды он ей улыбнулся: «Вот. Уже лучше. Похожа на человека, который знает цену словам». Теперь она эту цену знала. И всё равно не могла избавиться от отвращения. *** Сережа проснулся уже давно, и успел попробовать повернуться, не получилось, приподняться тем более, и даже воду не стал просить, потому что гордость всё ещё держала его жёстче, чем бинты и катетеры. Он просто лежал и думал, медленно, раздражённо, собирая себя обратно по кускам. — Что, опять бодрый? — спросил врач, уже привычно шумя своим лотком с лекарствами. Сергей ответил не сразу, выдержал паузу, решая, стоит ли вообще вступать в разговор, а потом заговорил: — Где мы? Кто командует? Фронт держится? Потери есть? Когда вернется Волков? Это прозвучало так, будто он сидел за столом в штабе, а не лежал с перебинтованным боком. Врач выдохнул, поставил поднос на тумбочку. — Ага, — протянул он. — Вот мы и вернулись. Шарманка пошла по кругу. — Мне нужно знать, — сказал он. — Я не могу здесь просто лежать. Врач кивнул, подошёл к капельнице, начал проверять показатели, словно разговор был второстепенным, и только потом, не оборачиваясь, добавил: — Так. Хорошо. Значит так, командир. Если ты сейчас не перестанешь орать про фронт, Волкова и генеральский штаб, я тебе вколю такую дозу, что ты будешь разговаривать с потолком, петь «Катюшу» на татарском и звать Джесси мамой. Сергей прикусил губу и на секунду в глазах мелькнуло что-то вроде усталой усмешки, почти признание, что перегнул. Врач хмыкнул, вытер руки о халат и уже направился к двери, когда Разумовский вдруг заговорил снова, но уже иначе: — Вызови ко мне главного. Надо поговорить. Врач остановился. — Поговорить, значит, — протянул он. — Спокойно. Без крика, без угроз, без попытки вылезти из койки и кого-нибудь задушить ремнём? — Не собираюсь устраивать цирк, — ответит он надменно. — Просто хочу знать, кто теперь отвечает. Кто подписывает приказы. И где мои люди. — Ты думаешь, я поверил? Ты думаешь, я сейчас позову тебе Колосова? Угол губ Сережи чуть дёрнулся. — Значит, у нас теперь Колосов. Врач на секунду застыл, потом поморщился. — Вот блядь, — буркнул он. — Молодец. Сам себя сдал. Он встал, начал перекладывать бумаги на подносе, убрал таблетки обратно, явно выигрывая время и пытаясь решить, что с этим делать. — Давай мы с тобой чуть позже, а? — сказал он, не глядя. И именно в этот момент внутри у Сережи сложилось простое решение. Амина. Она здесь. Она видит. Она скажет. А он послушает. — Амину позови.