Глава 48. Женщина

Сережа остановился в полушаге от Амины. Взгляд медленно скользил по её фигуре, наслаждаясь каждой линией, лёгкий платок едва держался на плечах, подчёркивая, а не скрывая её красоту. Она стояла тихо, опустив ресницы, но он видел, как она дрожит от его внимания. Его пальцы коснулись края платка и медленно, почти благоговейно, он потянул ткань вниз. Ткань послушно соскользнула с её плеч, открывая гладкую кожу, тонкие ключицы и маленькую, красивую грудь. Он не спешил, просто смотрел, впитывая её: хрупкую талию, мягкий изгиб бёдер, ровную линию живота и нежную кожу, которая слегка покрылась мурашками от его взгляда. Ещё одно движение и платье и платок полностью упали к её ногам. Теперь она стояла перед ним полностью обнажённой. Красивая, хрупкая, невероятно женственная. Он провёл кончиками пальцев по её плечу, спустился по руке, затем вернулся и мягко обвёл ладонью контур груди, чувствуя, как тяжело и быстро она дышит. — Какая же ты красивая… — тихо выдохнул он, не отрывая от неё глаз. Её тело было словно создано для его рук. Он наклонился и нежно поцеловал её в ключицу, затем чуть выше, наслаждаясь теплом и бархатной мягкостью её кожи. Амина тихо вздохнула, когда он добрался до чувствительного места под ухом, а потом нашёл её губы. Он провёл ладонями по её спине, спустился ниже, обхватил ее круглую попу и слегка сжал ее. Не отрываясь от её губ, он медленно опустился назад, усаживаясь на край чего-то. Руки уверенно потянули Амину за собой. Она послушно шагнула ближе и села к нему на колени лицом к нему, широко раздвинув бёдра. Теперь она сидела на нём полностью обнажённая, тёплая и открытая. Его рука медленно скользнула вниз по её животу, кончики пальцев нежно коснулись внутренней стороны бёдер, а потом осторожно двинулись дальше. Амина тихо ахнула и сильнее прижалась к нему. Она была невероятно горячей и уже очень влажной. Его пальцы продолжали нежно исследовать её, скользя по влажной, разгорячённой коже, чувствуя, как она открывается и становится ещё мокрее от его прикосновений. Один палец осторожно вошёл в неё, и он замер, наслаждаясь тем, насколько она горячая и тесная внутри. Она тихонько всхлипнула, сжимаясь вокруг него. — Да… вот так… — прошептал он ей в губы. Он крепче прижал её к себе одной рукой, обхватив за талию и прижимая её грудь к своей. Другой рукой продолжал медленно двигать пальцами внутри неё, чувствуя каждое её сжатие. Амина дрожала, пряча лицо у него на шее, и каждый раз, когда он входил чуть глубже, сжималась ещё сильнее. Она прижималась к нему так близко, словно хотела раствориться в нём, сладко постанывая ему в шею. Но вдруг что-то изменилось. Тёплое, влажное ощущение её тела начало таять. Амина становилась всё легче, почти невесомой. Её кожа, только что пылавшая под его ладонями, стала ускользать, словно дым. Сережа попытался удержать её, сильнее прижал к себе, зарылся лицом в её волосы. — Не уходи… — хрипло прошептал он. Но она уже растворялась. Её стоны затихали, жар между его пальцев исчезал, оставляя только холодную пустоту. Он отчаянно пытался удержать ощущение её горячей влажности, её дрожащее тело на своих коленях, её губы на своих губах. Напрасно. Он резко открыл глаза. Воздух в палате был тяжёлым и неподвижным, потолок слишком ярким, слишком белым, простыня сбилась, спина была влажной, дыхание сбилось, как после долгого бега. Он перевёл взгляд вниз. — Блядь… Даже здесь. Даже во сне. Сердце колотилось, тело отзывалось напряжением, слишком живым для человека, который ещё вчера был на грани, и от этого становилось почти неловко, почти смешно, если бы не было так остро. Он откинулся на подушку, закрыл глаза, пытаясь вытолкнуть из головы её образ, её взгляд, то, как она была рядом. Но не получилось. Сережа на ощупь нашёл кнопку вызова и ткнул в неё с таким раздражением, будто рассчитывал, что вместо врача в палату сейчас зайдёт артиллерия и решит всё разом. — Что теперь, командир? Сергей приподнялся на локтях, морщась. — Вколи мне что-нибудь, — прохрипел он, не глядя прямо. — Чтобы… чтоб вот этой хуйни не было. Во сне. Он не стал уточнять, не захотел даже формулировать. Врач посмотрел и вдруг рассмеялся — Ну, поздравляю. Значит, точно пошли на поправку. Ещё пару таких снов и начнёте приставать к персоналу, я девочек предупрежу заранее. — Сука… — выдохнул он глухо. — Да вы не волнуйтесь. Это нормально. Даже для рыжего дьявола. *** Амина сидела на самом краю стула, держа спину прямо, будто одним своим присутствием она уже доставляла неудобство и теперь пыталась хотя бы выглядеть тихой, безопасной, правильной. Руки она сложила на коленях, пальцы неподвижно лежали друг на друге, а взгляд поднимала чуть снизу вверх, осторожно, с мягкой неуверенностью, которую они с Олегом отрабатывали часами, пока у неё не начинало сводить лицо от постоянной натянутой улыбки. Она играла именно так, как он учил: не слишком испуганно, чтобы не казаться фальшивой, не слишком уверенно, чтобы не насторожить, а тихо, покорно, почти неловко, словно всё время пыталась оправдаться за собственную глупость, за своё присутствие, за то, что вообще что-то услышала и теперь вынуждена это пересказывать. Колосов же сидел напротив, тяжело развалившись в кресле, и медленно просматривал какую-то папку. Он хрипло посапывал, не поднимая головы, переворачивал страницы с ленивой неторопливостью. — Ну, рассказывай. Что слышала? Что видела? Амина сразу кивнула, послушно и быстро, как будто давно ждала разрешения ответить. Она чуть растерянно нахмурилась, позволяя лицу стать мягче и беспомощнее; когда-то это выражение у неё было совершенно настоящим, естественным, а теперь ей приходилось его вспоминать и воспроизводить почти по памяти. — Я… не очень понимаю, — тихо начала она, осторожно подбирая слова так, словно боялась ошибиться даже в интонации. — Но Олег Давидович говорил по рации. Я услышала… что блокировку нужно перенести. Только тогда Колосов поднял на неё глаза. Они были тусклыми, бесцветными, почти сонными, но при этом казалось, что он видит ее насквозь. — Какую блокировку? Амина сглотнула и сделала короткую заминку, ровно такую, как они репетировали. — Я не знаю… не знаю, — выдохнула она, виновато качнув головой. — Это быстро. Он ещё сказал: «Передай ему, что маршрут меняется. Через восток». А потом долго смотрел в карту… и что-то там зачеркнул. Колосов склонил голову набок и снова опустил взгляд в бумаги. — Через восток, значит… — Да, — поспешно подтвердила Амина и сразу же опустила глаза. — Я подумала… вдруг это важно. Я не понимаю, но если это может помочь… Она слегка сжала губы и замолчала, позволяя тишине повиснуть между ними именно так, как нужно. Олег повторял ей снова и снова: говори меньше, чем хочется, молчи чуть дольше, чем удобно, и тогда люди сами начнут додумывать за тебя. Глупенькая. Старательная. Молчаливая. Удобная. Колосов медленно закрыл папку и положил ладонь поверх неё, наконец полностью сосредоточив внимание на Амине. — Это всё? — Да, — сразу ответила она и тут же будто смутилась собственной поспешности. — Больше я ничего не понимаю. Я бельё стираю с девочки… с обедом помогаю. Только теперь она подняла на него глаза и ни один мускул на её лице не дрогнул, хотя внутри всё сводило от отвращения к самой себе, к этому голосу, к этой покорности, к необходимости изображать послушную домашнюю девочку перед человеком, которого хотелось ударить. Но снаружи она оставалась идеально спокойной, мягкой и удобной, почти кукольной в своей аккуратности. — Молодец. Иди. И постарайся всё-таки посмотреть на карту внимательнее. Амина сразу поднялась, тихо отодвинув стул, и склонила голову в коротком послушном жесте, за которым так удобно было спрятать облегчение от того, что её наконец отпускают. Но дверь кабинета распахнулась сама и солдат буквально влетел внутрь, тяжело дыша после бега. — Товарищ генерал! Взрыв на седьмом блокпосту! Северная сторона! Она застыла у стула, даже не успев до конца выпрямиться, и почувствовала, как сердце внезапно ударило где-то слишком высоко, почти в горле. Колосов поднялся сразу, одним резким движением, и вся его прежняя ленивость исчезла так полностью, будто её никогда не существовало. Он больше не выглядел грузным человеком, утомлённым бумажной работой. — Что значит взрыв? — отрывисто бросил он. — Связь сначала пропала полностью, потом пошли короткие сигналы. Подтверждают, что пост выгорел. — Потери? — Пока уточняют. Но говорят, серьёзные. Соседние блоки подняты по тревоге. Есть подозрение на диверсию. — Машину ко входу. Он бросил на Амину настолько равнодушный взгляд, что она в ту секунду действительно почувствовала себя предметом, случайно оставленным в комнате после разговора. Ещё минуту назад она была источником информации, а теперь мгновенно перестала существовать для него. — Свободна. Он вышел так стремительно, что за ним почти невозможно было поспеть взглядом. Не бегом, Колосов вообще не производил впечатления человека, который способен бежать, но с такой тяжёлой и непреклонной решимостью, что даже собственные люди расступались перед ним автоматически. Через несколько секунд во дворе хлопнула дверца машины, двигатель взревел низко и зло, и автомобиль сорвался с места, подняв за собой облако серой пыли, тревоги и лихорадочного движения. А потом вдруг стало тихо. Амина осталась стоять у стены в коридоре, машинально прижимаясь ладонью к прохладной штукатурке, и только теперь поняла, насколько сильно дрожат её руки. Сердце колотилось так тяжело, что ей казалось, что это слышно всем вокруг. И именно в этот момент чьи-то пальцы резко сомкнулись на её запястье. Она дёрнулась и обернулась почти испуганно. Перед ней стоял Волков. — Быстро. Пошли. — Что?.. Куда? Он уже тянул её за собой по коридору, не давая времени опомниться. — В машину. Поедешь к нему. — К кому? — выдохнула она, едва поспевая за его быстрым шагом. — К командиру. И у Амины будто разом вышел весь воздух из лёгких. Тут же почти побежала за ним, цепляясь взглядом за его спину, потому что в голове теперь стучало только одно. К нему. Во дворе уже ждала машина. Олег резко распахнул заднюю дверцу, придержал Амину за локоть и почти силой усадил внутрь. Она вжалась в сиденье так сильно, словно боялась, что происходящее сейчас может исчезнуть в любую секунду. Дверца захлопнулась. Машина рванула с места. И всё внутри неё сжалось только от одного - они едут к нему. Наконец. *** Сергей лежал неподвижно, настолько спокойно, что со стороны это почти могло показаться смирением. Он не пытался подняться, не устраивал сцен, не срывал с себя провода и не требовал оружие, штаб или связь. Он смотрел в потолок и прислушивался не столько к звукам палаты, сколько к самому себе: к тому, как быстро проходит боль, насколько уверенно держится сознание, как реагирует тело, сколько сил осталось в руках, не дрожат ли пальцы. Последние дни он методично изучал собственные границы. Сначала осторожно, почти машинально, начал отстёгивать катетер, так, будто просто поправлял простыню. Первые разы он только проверял, может ли вообще это сделать незаметно. Потом стал держать капельницу отключённой чуть дольше. Потом ещё дольше. Когда врачи замечали, он спокойно говорил, что зацепил во сне. Иногда просто молчал и смотрел устало, позволяя им самим додумывать объяснение. А когда ему всё-таки вливали успокоительное, он не проваливался в бессознательность, а внимательно следил за ощущениями, почти с профессиональным интересом отмечая, через сколько минут тяжелеют веки, когда начинает плыть слух, сколько времени остаётся до полной слабости. Теперь он знал. Знал, сколько препарата нужно пропустить мимо вены, чтобы не отключиться полностью. Знал, как дышать медленнее, как расслаблять лицо, как держать взгляд мутным и сонным. Он балансировал на этой границе с пугающей точностью. Потому что Колосов уже был здесь. Колосов принял пост. Сел в его кресло. Вошёл в его штаб. Начал отдавать распоряжения его людям. И хуже всего было даже не это, а то, что Сергей слишком хорошо понимал тип таких людей. Колосов не был человеком фронта, человеком удара, человеком прямого риска. Такие не идут впереди, они возникают потом, когда земля уже залита кровью, когда другие вытаскивали раненых под огнём, когда кто-то умирал в грязи, задыхаясь от земли и дыма. Они приходят после, садятся в сухое кресло и начинают считать. Сергей не знал его лично настолько, чтобы пить с ним или стоять рядом под обстрелом, но этого и не требовалось. Колосов был из той породы старых штабных выживальщиков, чьи фамилии десятилетиями перекатываются по кабинетам и верхушкам командования, как старый выцветший флаг, который давно пора выбросить, но никто не трогает, слишком привычно висит. Человек, умеющий существовать поверх любой катастрофы. Не выигрывать войну, не тащить её на себе, просто оставаться после неё живым и при должности. Сергей слышал о нём ещё тогда, когда они с Олегом вытаскивали раненых под миномётным огнем, мокрые насквозь, полуглухие от взрывов и настолько уставшие, что руки дрожали от перенапряжения. Тогда Колосов сидел в штабе. Писал доклады, подписывал бумаги, иногда появлялся на позиции, всегда где-то чуть в стороне от настоящей грязи. В солнечную погоду в фуражке, в дождь в идеально застёгнутой плащ-палатке. И обязательно говорил потом: «Я ведь предупреждал». Сергей презирал таких людей. А теперь именно этот человек сидел в его кресле. Он снова плавно отстегнул капельницу, почти не двигая рукой. На сгибе локтя выступила капля крови. Сергей медленно сжал кулак, чувствуя, как начинает тянуть мышцы. Пусть не привыкает к моему месту. Я скоро встану. Амина всё ещё находилась там, он знал это с болезненной уверенностью. Её не могли отпустить, не после всего, что она видела, слышала и знала. Не в тот момент, когда власть в штабе менялась так резко. Только попробуй её тронуть. Он не мог перестать думать о том, что происходит сейчас там, в штабе, за закрытыми дверями, где Колосов наверняка уже расставляет людей по местам, как фигуры на доске. Сергей даже представить не мог её рядом с этим человеком и всё же понимал, что именно такие, как Колосов, особенно опасны для таких, как Амина. Потому что она умеет молчать. Умеет сидеть тихо, смотреть снизу вверх, говорить мало и так мягко, что люди рядом начинают забывать о её присутствии, а потом внезапно оказывается, что она слышала весь разговор от начала до конца и запомнила каждую интонацию. Сейчас она может быть нужна им. Пока он лежит здесь, прикованный к койке, её используют там, в его штабе, среди его людей, рядом с его креслом. Амина проходила по дому тихо, почти бесшумно, но знала, кто с кем спорил, кто врал, кто нервничал, какие бумаги исчезли со стола и почему Волков потом три часа молчал. Её будто никогда не было видно в центре событий, но она постоянно оказывалась рядом с ними, как тень, которая случайно знает слишком много. И если Колосов действительно умён, а Сергей не сомневался, что умён, то он уже это понял и уже начал использовать. Уже, наверное, посадил её рядом с собой под каким-нибудь безобидным предлогом, начал задавать вопросы спокойным голосом, позволяя ей привыкнуть к разговору, почувствовать ложную безопасность. Он уже заранее видел, как будет разговаривать с ней, когда она наконец окажется рядом. Не про чувства или страх. Не про то, скучала ли она или плакала. Ему нужна будет информация. Каждая мелочь. Скажи мне всё. Что он говорил? Как именно спрашивал? Кто входил в кабинет после? Какие бумаги лежали на столе? На что он смотрел дольше всего? Что обсуждали офицеры? Кто нервничал? Кто молчал? И он уже представлял, как Амина сначала попытается уйти от ответа, отвернёт лицо, как тихо скажет своё привычное: «Я не знаю» или «Я не поняла». Но он всё равно будет давить. Он вытащит из неё всё. Каждую деталь, случайное слово, даже то, чему она сама не придала значения. Особенно то, чему не придала значения. Потому что Волков сейчас где-то там, в движении, в операции, в хаосе, а она осталась внутри системы и сбежать от этого у неё уже не получится так легко, как получалось у Олега, который умел исчезать в нужный момент, хлопнув дверью и уехав туда, где начиналась настоящая работа. Пока я лежу здесь, ты мои глаза, мои уши, моя разведка. И ты это прекрасно понимаешь. *** Дверь открылась настолько тихо, что Сергей сначала решил, будто это просто сквозняк пошевелил плохо закрытую створку, потом мельком подумал о враче или медсестре, которые снова пришли проверить систему, но шаг был слишком лёгким, слишком осторожным, чтобы принадлежать врачу или солдату. Амина стояла у двери, не решаясь подойти ближе, и свет из окна падал на неё сбоку, скользя по щеке, по волосам, по складкам простого платья. Он смотрел на неё и вдруг понял, что не может сказать ни слова. Все слова казались ненужными, грубыми, чужими рядом с этим моментом потому что всё важное уже случилось потому, что она стояла здесь, живая и настоящая, а всё время между «тогда» и «сейчас» можно было вырвать из памяти и выбросить, оставив только эту секунду. Он встретился с ней взглядом и уже не смог отвернуться. Да и не захотел. Она была здесь, и этого оказалось достаточно, чтобы мир, который последние недели казался разорванным, перекрученным и чужим, хотя бы ненадолго встал на место. В груди жгуче собиралось что-то тёплое, тяжёлое и почти невыносимо нежное, и с каждой секундой ему становилось всё труднее удерживать это в себе. Поэтому он резко отвёл взгляд, моргнул, стряхивая с себя это состояние, и хрипло, нарочито ровно выдохнул: — Кто ты? Сергей почти услышал, как она замерла, как напряжение прошло по её телу, увидел краем глаза, как её лицо застыло где-то между испугом и непониманием. Он продолжал смотреть в потолок и, будто между прочим, добавил: — Лицо знакомое. Красивое. Но я вроде всех своих женщин помню. Внутри у него при этом всё кипело от близости, от собственного желания просто назвать её по имени, притянуть к себе и перестать наконец играть. Но он упрямо держал эту маску, проверяя её исподтишка, желая увидеть, сделает ли она хоть шаг навстречу сама. Амина же стояла в дверях, и весь мир вокруг словно перестал двигаться, будто всё, что происходило до этого, тяжёлые разговоры в штабе, взгляд Колосова, холод коридоров, бессонные ночи и тревожный шёпот на кухне, вдруг исчезло, растворилось, перестало существовать рядом с тем фактом, что Сергей лежит перед ней живой. И её затопило этим осознанием так резко и сильно, как не затапливало никогда в жизни. Радость ударила в грудь почти болезненно, так, что захотелось одновременно смеяться, плакать, броситься к нему, прижаться и шептать всё, что копилось внутри все эти недели. Будто внутри неё внезапно зажгли свет. И тут же вместе с этим пришла боль. Потому что он изменился. Больше не тот грозный, неуязвимый человек, которым она привыкла его видеть, не буря и не зверь в погонах, перед которым дрожали другие, а просто мужчина, который выжил слишком дорогой ценой и теперь выглядел усталым настолько, будто сил не осталось даже на радость. Она осторожно сделала шаг к нему и именно тогда он заговорил. Он не помнит меня. Мысль прошла через неё медленно и страшно, и вместе с ней весь её внутренний мир начал рассыпаться на тысячи острых осколков: их разговоры на крыше, его раздражённый голос, когда он ругал её за глупости, его ладонь в её волосах, когда она засыпала рядом, его редкий смех, тяжёлые взгляды, шёпотом произнесённое имя. И вдруг всего этого больше не существовало. Остался только этот спокойный, чуть насмешливый чужой взгляд человека, который смотрит на незнакомую девушку, случайно вошедшую в палату. — Выражение у тебя было такое, будто я тебя заставил автомат разбирать. И вдруг он захохотал, неожиданно даже для самого себя. Смех вышел сиплым, сорванным, после него пришлось кашлянуть и поморщиться от боли в груди. Амина зажмурилась. Воздух сам сорвался у неё с губ дрожащим выдохом, грудь судорожно поднялась, и на секунду ей действительно показалось, что ноги сейчас подогнутся прямо здесь, у двери. Он с самого начала помнил ее, просто играл, и она бы, наверное, тоже сразу это поняла, если бы могла тогда нормально дышать, если бы сердце не колотилось так оглушительно, если бы сама мысль о том, что он живой, не затопила её настолько сильно. А потом она всё-таки решилась. Амина подошла к нему, наклонилась и очень осторожно обняла. Сергей замер, плечи у него напряглись, дыхание на секунду остановилось, но он не отстранился, не сдвинулся, только медленно закрыл глаза. Для любого другого это ничего бы не значило. Но для него позволить вот так к себе прикоснуться было почти равносильно тому, чтобы оставить дверь незапертой и положить оружие в сторону. — Я рада, что ты вернулся, — тихо сказала Амина и уткнулась лбом ему в плечо. — Глупая дикарка… Почему раньше не пришла? Где ты вообще пряталась? — Наверное, в твоей голове, — тихо ответила она. — Раз ты даже с амнезией умудрился меня придумать. Сергей хмыкнул, чуть скривив губы, и они оба рассмеялись. Амина смотрела на него уже совсем иначе. Не как на спасённого, не как на командира, не как на легенду, которой боялись другие. Она смотрела просто на своего, живого, настоящего, упрямого Сережу, которого слишком долго ждала обратно. Он прочистил горло, будто собирался перейти к жёсткому разговору, к вопросам, которые прокручивал в голове все последние дни, к информации, подозрениям, именам и приказам. Но, встретившись с её взглядом снова, неожиданно для самого себя выдохнул, и всё то колючее, тяжёлое, что он носил внутри с момента пробуждения, вдруг немного растаяло. Когда он заговорил снова, голос у него оказался намного мягче, чем ему самому хотелось бы. — Ну… расскажи. Как здесь всё? — Сейчас всем управляет Колосов. Никто толком ничего не объясняет. Всё стало… другим. Я больше не в штабе. Меня перевели к девочкам, в прачечную. Сергей приподнялся на локте резче, чем позволяли раны. Под рёбрами сразу полоснуло болью, но он даже не поморщился, и вся мягкость, появившаяся в нём за последние минуты, мгновенно исчезла. — Что значит в прачечной? Амина опустила взгляд. — Сказали, что так безопаснее. Меньше вопросов, меньше внимания. Олег объяснил, что это временно. Сергей уже почти не слышал, что именно Амина говорила дальше про Колосова, про штаб, про солдат и переводы, потому что взгляд его остановился на её руках. Сухих, растрескавшихся, с красными следами от горячей воды и мыла, с мелкими ранками на костяшках и у запястья. Он смотрел на ее руки слишком долго. На руки, которые раньше держали чашку с чаем у его стола, перебирали бумаги, делали пометки в книгах, осторожно поправляли страницы, когда она переводила ему документы. И теперь именно эти пальцы стирали чужие рубахи и отжимали тяжёлую мокрую ткань в холодной воде. — Кто дал приказ? Волков? — перебил он ее. Она сразу покачала головой. — Олег… он всё устроил, чтобы меня не начали проверять. Сказал, что пока я прачка, никому не придёт в голову копаться дальше. Но он всё равно берёт меня на переводы и бумаги. Мы просто… прячемся. Сергей продолжал смотреть на её руки ещё несколько секунд, а потом медленно поднял взгляд на лицо. Она сидела перед ним вроде бы спокойно, но изменившаяся так сильно, что это было страшнее любой истерики. Слишком быстро повзрослевшая. Слишком привыкшая терпеть. Внутри у него под грудной клеткой что-то болезненно сжалось в тугой узел. Он слишком хорошо помнил, как она училась говорить по-русски, как повторяла сложные слова по несколько раз, чтобы не ошибиться при нём, как сидела над документами до ночи, потому что боялась что-то перепутать в переводе. И теперь её снова загнали туда, где только вода, чужое бельё и молчание. Сергей медленно протянул руку и коснулся её ладони кончиками пальцев, будто эти трещины причиняли боль ему самому. Он провёл большим пальцем по сухой коже, по маленькой ранке у запястья, по красным следам от щёлочного мыла. — Прачка, — тихо повторил он. — У меня ведь нет никаких документов. Ни пропуска, ни удостоверения. Я всё это время просто жила в доме… как тень. Когда приехал Колосов, стало опасно. Он мог начать выяснять, кто я вообще такая и почему нахожусь рядом со штабом. И Олег всё устроил так, чтобы до меня никому не было дела. Теперь я просто прачка. Обычная. — А работать обязательно? — глухо спросил он. — Нельзя было просто сделать вид? Амина печально улыбнулась. — Если бы я сидела без дела, это бы сразу бросилось в глаза. А так я ничем не отличаюсь от остальных. Даже хуже. Немая, тихая, руки в мыле. На таких никто не смотрит. Мы с Олегом ещё кое о чём договорились… Чтобы меня не трогали. — О чём? — Все думают, что я любовница Волкова. Что он держит меня при себе. Для себя. — Что? — переспросил он хрипло. — Это придумал Олег. Колосов начал задавать вопросы… говорил гадости. И так стало проще. Теперь все считают, что я с Волковым. Что я сплю с ним. Да и переодически со всей ротой. Несколько секунд Сергей вообще не двигался. Потом медленно отвёл взгляд в сторону, и Амина увидела, как под кожей у него резко дёрнулась челюсть. Он понимал Олега, понимал слишком хорошо. Это было умное решение, практичное даже, почти идеальное для таких условий. И именно поэтому внутри у него сейчас поднималась настолько чёрная ярость, что на секунду даже потемнело в глазах. И дело было не просто в ревности. Точнее, ревность там тоже была, но под ней лежало бессилие, злость на чужие решения, ощущение, что её использовали как прикрытие, как удобную легенду, как живой щит, пусть даже ради спасения. И именно поэтому внутри у него всё сводило ещё сильнее. В этот момент дверь палаты резко распахнулась, и тишину, натянутую между ними, разрезал чужой голос: — Простите. Генерал возвращается в штаб. Вам нужно быть на месте до его прибытия. Амина мгновенно обернулась, и Сергей сразу увидел, как у неё изменилось лицо. Она побледнела вся разом, глаза расширились, дыхание сбилось, и стало очевидно, что этого момента она ждала с самого начала. Знала, что он наступит слишком быстро, но всё равно оказалась к нему не готова. Она снова посмотрела на Сергея, и в ее глазах было столько внезапной боли, что у него внутри неприятно сжалось. — Ты чего так смотришь? Амина слегка наклонилась к нему, будто хотела сказать что-то спокойное и разумное, но вместо этого слова вырвались почти шёпотом: — Я не знаю, когда снова тебя увижу… Просто… пожалуйста. Позволь ещё одну встречу. Только одну. Сергей моргнул, а потом нахмурился ещё сильнее. — В смысле «не знаешь»? Я здесь. Я никуда не… Он замолчал на полуслове, потому что увидел её лицо слишком ясно и вдруг понял: она чего-то боится, что-то знает. И почему-то это прошло мимо него. Он уже дёрнулся вперёд, собираясь схватить её за руку и не отпускать, пока она всё не объяснит, но Амина неожиданно сама наклонилась к нему и обняла. — Пожалуйста, — прошептала она ему в плечо. — Просто дождись. И прежде чем он успел ответить, она выпрямилась слишком и вышла в коридор, не глядя ни на него, ни назад. Дверь за ней закрылась, и Сергей остался один. Несколько секунд он просто смотрел на дверь неподвижным взглядом. Сергей попытался заставить себя собраться привычным усилием воли, так, как делал всегда. Выдохнуть, начать анализировать, думать о штабе, о фронте, о людях, о том, что происходит вокруг, но вместо карт и приказов в голове звучал только её голос. Её шёпот, ее «просто дождись». И взгляд всё время возвращался к двери, возле которой она стояла всего минуту назад. А потом до него дошло нечто ещё более унизительное. Он ведь не спросил ни о чём важном. Ни о фронте, ни о линии обороны, ни о потерях, ни о том, как именно Колосов распоряжается его людьми и что происходит сейчас в штабе. Он не задал ни одного вопроса, который обязан был задать. Он человек, привыкший чувствовать войну как собственное дыхание, командующий, державший в голове десятки операций, маршрутов и чужих жизней одновременно, за эти несколько минут полностью забыл, ради чего вообще продолжал жить. Потому что думал только о ней. О её руках. О том, как она сказала «пожалуйста», будто просила не о встрече, а о чём-то гораздо более важном. Такого с ним не случалось никогда. Он чувствовал себя не просто слабым, а уязвимым, ломанным не ранами и лекарствами, а тем фактом, что на несколько минут позволил себе перестать быть командиром и был просто мужчиной. Завтра он всё выяснит, вытянет из людей ответы, доберётся до сути. Но сегодня ему было тяжелее, чем до встречи с ней. *** Машина неслась быстро, почти на износ, подпрыгивая на выбоинах так резко, что кузов временами глухо скрипел, а пыль за колёсами поднималась густыми серыми клубами и долго тянулась следом по дороге. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая всё вокруг в тяжёлый медный свет, и от этого путь казался бесконечным, будто сама дорога нарочно растягивалась. Амина сидела на переднем сиденье, крепко сжимая пальцами ткань платья так, что побелели костяшки. Сердце билось где-то слишком высоко, почти в горле. — Придётся объехать, — буркнул солдат за рулем, резко сворачивая с основной дороги. — Колосов уже в штабе. Амина только кивнула. Они подъехали к задней части дома, туда, где здания казались ниже и темнее, где вечерняя пыль стояла плотнее, а звуки почти исчезали в узких проходах между стенами. Солдат остановил машину резко, тут же выскочил наружу и быстро огляделся по сторонам. — Бегом. Она снова кивнула и выскользнула из машины почти машинально. Она уже шагнула в узкий переулок между стенами и почти миновала угол, когда вдруг кто-то резко схватил её за плечо. — Ага. Попалась. Шура схватил её за руку и потащил в дом. Они запетляли по полутёмным коридорам, где уже сгущались вечерние тени. Где-то далеко гремели двери, слышались голоса, но здесь было почти тихо. Он вывел её в дальнюю старую комнату с низким потолком. — Тише, — сказал он негромко. — Дыши нормально. Ты как загнанная. Амина тяжело оперлась о стену, медленно сползла по ней вниз и присела на корточки. Дыхание никак не выравнивалось. Грудь поднималась слишком резко, губы пересохли, лицо горело. — Всё нормально, — быстро проговорил он. — Ты успела. Он тебя не видел. Всё тихо. Она кивнула, но головы так и не подняла. Плечи всё ещё едва заметно дрожали, и она пыталась собраться обратно в себя, заставить дыхание стать ровнее, но в ушах всё ещё звучал голос Сергея, его хриплое «ты чего?» и её собственное отчаянное «просто ещё одну встречу». Шура же вдруг замер. Он подошёл к двери, осторожно приоткрыл её буквально на пару сантиметров и выглянул в коридор одним глазом и почти сразу лицо у него изменилось. Он шумно втянул воздух, закрыл дверь обратно и повернулся к Амине. — Он сюда идёт, — прошептал он. И уже в следующую секунду подошёл к ней, опустился рядом и, не спрашивая разрешения, не объясняя ничего и не давая времени сообразить, крепко прижал её к себе. Он обнял её ровно так, как обнимают любимую женщину, если та плачет или дрожит после ссоры: ладонь мягко легла ей на затылок, пальцы другой руки на спину, дыхание коснулось виска. Шура ничего не сказал, только чуть отстранился за мгновение до того, как дверь начала открываться, и сделал движение, будто собирался поцеловать её в висок. Амина замерла. В проёме появился Колосов. Он остановился на пороге и молча окинул взглядом комнату. Со стороны это выглядело почти интимно, почти естественно, даже слишком естественно. Генепал задержал на них презрительный взгляд. Угол рта у него дёрнулся так, словно в комнате пахло чем-то неприятным. — Ты смотри, — протянул он. — Куда ни сунься поговорить, ты уже у кого-нибудь в постели. Штаб, блядь… Не штаб, а вертеп. Ещё неделя и ты, глядишь, начнёшь во дворе утешать любого желающего. После этой уничижительной тирады, он развернулся и ушёл так же спокойно, как вошёл. Шура отодвинулся, явно не зная, куда теперь деть взгляд. — Прости, — пробормотал он. — Надо было хоть предупредить. Я просто увидел его и сразу среагировал. Не хотел, чтобы он понял всё правильно. Или неправильно. Или вообще хоть что-то понял. Он растерянно почесал затылок и замолчал, явно не понимая, как теперь вести себя дальше. Амина всё ещё сидела, не поднимая головы. Шура осторожно коснулся её плеча, проверяя, здесь ли она вообще, и она медленно повернулась к нему. И тогда он вдруг увидел, что она улыбается. — Ты его увидела, — тихо сказал он. Амина медленно кивнула. — Да. Она шумно выдохнул, потом поднялся на ноги и протянул ей руку. — Пошли, звезда. Сейчас сделаем вид, что ты искала гладильную доску. Или утюг. Или кота. И вообще ты никто, ты тень, ты прачка. Помнишь? Амина снова кивнула и поднялась вслед за ним, сияя теплом. *** Крик доносился из глубины дома, прокатывался по коридорам, бился о стены и потолки так, будто сама ярость Колосова была способна сдирать старую штукатурку с камня. — Вы что там, совсем, блядь, охуели?! — гремел он. — Бензин на солнце, баки у забора! Кто это придумал?! Кто?! Там вообще кто-нибудь думает мозгом или у них в башке мыши сдохли?! Амина застыла у края кухни с чашкой в руках. Она осторожно поставила ее на стол, медленно, двумя руками, чтобы фарфор не звякнул о дерево. Колосов продолжал орать где-то дальше, и его голос уже почти срывался в хриплое бешенство. — Эти ёбаные баки стояли там два дня и никому не мешали! А теперь у меня половина поста в дыму, техника покоцана, связь выгорела к чёртовой матери, и я сижу на руинах, которые мы сами себе устроили! Кто дал приказ их двигать?! Кто, блядь, решил оставить остатки бензина под открытым солнцем?! По коридорам пролетел ещё какой-то звук, кажется, кто-то попытался что-то объяснить, но Колосов тут же перебил. — Мне не нужны ваши «не знали»! Мне нужен человек, который это сделал! — Удивительно, — произнёс совершенно спокойно Волков. — А ведь только вчера мы с вами сами рядом с ними машину парковали. *** Амина лежала на своей узкой койке, но сон не приходил. Стоило закрыть глаза, как внутри снова поднималось слишком многое сразу - его голос, его руки, его взгляд, эта короткая встреча, от которой теперь ломило грудь так, будто сердце стало слишком большим для собственного тела. Она тихо выскользнула из комнаты, двигаясь почти бесшумно, привычно обходя скрипучие доски, чужие вещи, спящих людей. В доме стояла глубокая ночная тишина, нарушаемая только редким храпом и далёким гулом генератора. Она поднялась туда, где когда-то спасала кота, цепляясь за балки дрожащими руками. Где впервые почувствовала, что этот дом слышит её, принимает, хранит её страхи и тайны. Тогда она была совсем другой, испуганной, тонкой, почти прозрачной девочкой, которой казалось, что весь мир вокруг слишком большой и опасный. Сейчас чердак встретил её темнотой, пылью и знакомым деревянным запахом. Она добралась до старой стропильной балки, привычно опёрлась рукой, подтянулась… и сразу почувствовала, что всё стало иначе. Тело больше не слушалось так легко, как раньше. Бёдра мешали пролезть между балками, грудь тянула вниз, руки напряглись сильнее, чем она ожидала. Амина тихо охнула и беззвучно хихикнула в темноте. Несколько секунд она просто стояла так, тяжело дыша, а потом всё-таки упрямо подтянулась выше и забралась на своё место под самой крышей. Села, обхватив колени руками, прислонилась спиной к наклонной стене и почувствовала, как в волосы оседает старая чердачная пыль. Здесь всё осталось прежним до мелочей. Те же балки, паутина в углу, старая тряпка, забытая кем-то много лет назад, но сама она уже была другой. Она стала мягче, женственнее, тяжелее, теперь ее сердце знало, чувствовало, любило. И в этой тесной нише под крышей, где когда-то сидела испуганная девочка, сейчас находилась женщина. Женщина, которой стало труднее сюда залезать, но которая всё равно залезла, чтобы вспомнить, спрятаться, побыть собой хотя бы несколько минут. Амина думала о том, как он смотрел на неё в палате. Он был слабым, бледным после болезни, но даже тогда всё в нём всё равно оставалось Серёжей. Тем самым человеком, которого боялись другие, за которым шли, которому подчинялись без второго слова. Человеком, привыкшим швыряться гневом. И всё же рядом с ней сегодня он был почти тихим. Она закрыла глаза. Представила его руки уже не холодными от капельницы, не ослабевшими после лекарств, а живыми, тёплыми, сильными. Представила тяжёлые пальцы у себя на затылке, такими, какими они были раньше, уверенные, почти властные, как обещание, которое невозможно нарушить. Вспомнила его губы почему-то ставшие для неё сейчас почти мучительно родными. Она могла бы вспомнить каждую трещинку на них. Её ладони медленно сжались на коленях. И где-то глубоко внутри, под рёбрами, внизу живота, в самом сердце, начало медленно просыпаться что-то новое. Желание. Раньше она даже не позволяла себе думать о таком прямо, не умела, не смела. Но сейчас, сидя под самой крышей, уже не девочка, уже женщина, пережившая ожидание, разлуку, дом без него и короткое возвращение к нему, она вдруг поняла это с почти пугающей ясностью. Она хотела, чтобы он коснулся её так, как мужчина касается женщины, которую выбрал. Так, как муж касается жены. *** Сережа лежал неподвижно, прикрыв глаза, и снова и снова прокручивал в голове встречу с Аминой. Всё казалось неправильным, недоговорённым. Она пришла к нему, обняла, смотрела так, словно возвращала жизнь после долгой комы, но потом ушла слишком быстро, оставив после себя не тепло, а странное внутреннее эхо, от которого с каждой минутой становилось только тяжелее. Сергей вспоминал её лицо, её голос, то, как она просила ещё одну встречу, и чем дольше думал об этом, тем яснее понимал: дело не только в страхе или тоске. Она что-то знала. Что-то, чего не сказали ему. — Позовите врача. Сейчас. Медсестра, дежурившая в коридоре, вздрогнула и почти сразу исчезла. Минут через пять в палату вошёл врач. — Что случилось, командир? — спросил он, подвигая к кровати стул. Сергей медленно приподнялся на локтях. Под рёбрами в очередной полоснуло болью, но он даже не поморщился, только сильнее сжал зубы. — Я хочу понять, — сказал он хрипло и очень спокойно, — как мы с вами можем договориться. Врач чуть нахмурился. — О чём именно? — О том, что я возвращаюсь обратно, — ответил Сергей. — В штаб. На фронт. К своим людям. Что для этого нужно? Полякоа снял очки, медленно провёл пальцами по переносице и несколько секунд просто смотрел на Сергея внимательным тяжёлым взглядом. — Этого не будет, — сказал он предельно чётко. — Через несколько дней вас отправят в Москву. На восстановление. На секунду в палате стало тихо. — Меня отправят? — переспросил Разумовский очень спокойно. Врач кивнул. — Приказ уже подписан. Вам нужен нормальный госпиталь и полноценная реабилитация. Вы сейчас нужны не здесь. Амина знала. Вот почему она смотрела на него так странно. Вот откуда была эта тень в её глазах. Вот почему она просила ещё одну встречу так, будто времени почти не осталось. — Отдыхайте. Сейчас это не в ваших руках. Мы передадим всё в штаб, там разберутся. Через несколько дней будет транспорт в Москву. Там уже другие задачи и другое лечение. Со стороны могло показаться, что Разумовский сразу же смирился. Врач кивнул и уже встал, поворачиваясь к двери, когда кровать вдруг тихо застонала под резким движением. — Доктор. Голос был низким, почти ровным, но под этой ровностью уже чувствовалось нечто опасное, хорошо знакомое любому человеку в штабе. Врач медленно обернулся. Сергей поднял на него тяжёлый, спокойный, ледяной до такой степени, что по спине невольно проходил холод, взгляд. Уголок его рта едва заметно дёрнулся, но это была не улыбка, а предупреждение. — Если ты думаешь, что меня вывезут отсюда, как лежачего старика, — медленно сказал он, — то ты очень плохо понимаешь, с кем разговариваешь. Настоящий Разумовский проснулся. — Позови мне Волкова. И генерала заодно. Раз уж они решили что-то за меня. И если ты сейчас не пойдёшь за ними, доктор, я встану сам. И тогда, клянусь тебе, мало не покажется никому.