«Невинные»

Их выгнали за слишком чистые руки.   Бывшая деревня у подножия гор не терпела безупречности — там давно уже торговали детьми, травили соседей и хоронили грехи в общих могилах. Когда группа изгнанников, что отказывалась в этом участвовать, ушла в лес, за ними пустили собак. Но земля, как будто жалея, расступилась — и привела их к заброшенному посёлку, заросшего георгинами.   В самом красивом доме, где паутины висели как шторы, а пыль лежала бархатом, на дубовом столе лежало перо. Белее лунного света. Не тронутое временем.   — Это знак, — прошептал бывший священник, теперь носивший шрамы вместо креста.   Они вымыли полы до блеска, выкорчевали сорняки, вставили стёкла в окна. Дети раскрасили ставни синими цветами, красками, что нашли в подвале странно свежими. Женщины сплели занавески из льна. Мужчины починили колодец — вода оказалась хрустальной.   Перо повесили в красном углу. Оно не темнело. Даже когда молодая вдова смотрела на женатого соседа, но отворачивалась, закусывая губу до крови, когда мальчик украл мёд, но вернулся признаваться с липкими пальцами и разбитым кувшином, когда старик мечтал сжечь дом ненавистного брата... но вместо этого выкопал ему новый огород.   Каждую неделю они собирались у пера, касались его кончиками пальцев и рассказывали:   — «Сегодня я чуть не ударил жену. Но вспомнил тебя»,   — «Захотелось соврать о неурожае. Не соврала».   Перо теплело в их руках.   А потом пришли разбойники…  Они пришли на рассвете. Разбойники ворвались с топорами и факелами, с зубами, подпиленными в острые клыки, с кожей, покрытой шрамами от старых ожогов. Первого, кто вышел им навстречу — кузнеца с хлебом в руках, хотевшего угостить незнакомцев — проткнули вилами через живот.   — Где золото? — шипели они, заламывая руки старикам.   — У нас нет... — хрипела пряха, когда ей ломали пальцы один за один.   Они раздели женщин прямо на площади.   — Кричи! — требовали они, вонзая ножи под ногти.   Но женщины молчали, глядя в небо, будто видели там что-то, чего не могли разглядеть палачи.   Перо в доме старейшины оставалось белым.   Когда насиловали юную дочь мельника, она обняла своего мучителя и прошептала: «Бедный, тебя ведь тоже кто-то так же обидел, да?» Разбойник зарыдал, но не остановился.   Когда поджигали амбары, дети бросались в огонь, чтобы вынести последние зёрна — не для себя, а для тех, кто слабее.   Разбойники зверели от такой чистоты. Они вспарывали животы, ища хоть каплю грязи в кишках, выкалывали глаза, надеясь увидеть в зрачках страх, отрезали языки, чтобы не слышать молитв.   Но люди умирали, сжимая руки друг другу.   Последней стояла старуха-повитуха. Её привязали к столбу, подожгли солому у ног.   — Прокляни нас! — требовал атаман, тыча в её лицо окровавленным ножом.   — Я тебя жалею, — ответила она.   Когда пламя добралось до её сердца, перо в пустом доме вздрогнуло.   Но не почернело.   На рассвете разбойники ушли, унося «трофеи» — отрубленные пальцы, пряди седых волос, детские платки. Они орали, дрались между собой, кто-то зарезал собственного брата из-за медной монеты.   А перо...   Перо лежало среди пепла, безупречно белое, и ждало, когда его поднимут новые руки.