Часть 3: «Кто настоящий монстр, Эдвард?»

Тишина в салоне сгущается, тяжелеет. Белла чувствует, как она ложится на плечи, впивается в рёбра, будто невидимая рука сжимает её грудную клетку. Воздух становится густым от невысказанного, каждый вдох обжигает лёгкие. Столько в нём застывших слов, оборванных фраз, которые так и не решились стать звуком. Эдвард сидит напротив неё в неестественной статичности: ни вздоха, ни моргания, только бледные пальцы, сведенные в судороге на коленях. — Его запах всё ещё на тебе, — каждое слово, точное, неумолимое, лишённое интонаций. Белла скрещивает руки на груди, резко, почти защитно. Пальцы впиваются в собственные плечи, будто она может запереть внутри то, что отравляет воздух между ними. Лишь через секунду она осознаёт, что в правой руке до сих пор зажата расчёска. Она делает глубокий вдох, пытаясь сбросить напряжение, но воздух застревает в горле, когда она замечает, что Эдвард изучает свои руки с болезненной сосредоточенностью. И в тусклом свете салона засохшая кровь под его ногтями кажется черной. Не её кровь. Не его, очевидно. Чужая кровь, которую он, всегда безупречный, даже не попытался стереть, будто намеренно оставил как доказательство собственного падения. Когда Эдвард поворачивается, это происходит слишком резко, со сверхъестественной скоростью, от которой у Беллы сжимается желудок. Его глаза не просто кроваво-красные, они поглощают свет, как чёрные дыры, и на секунду ей кажется, что если он посмотрит на неё дольше, она просто перестанет существовать. — Просвети меня, — произносит он внезапно с мнимой учтивостью, будто начинает академический диспут, — в тот момент, когда его руки нарушали дистанцию… — он делает мучительную паузу, веки дрожат, — твой пульс учащался от страха… или от осознания? Его губы искривляются в гримасе, которая должна была быть улыбкой, но выглядит как предсмертный оскал. — Или ты предпочитаешь не анализировать такие… нюансы? Белла невольно вжимается в дверцу. Швы платья впиваются в кожу, но эта боль — ничто по сравнению с тем, что разрывает её изнутри. Воспоминания накатывают внезапно, как прилив: Пальцы Карлайла, поправляющие повязку на её ране — лёгкие, профессиональные. Его рука под её локтем, когда он помогал подняться по ступеням — твёрдая, уверенная. Взгляд — такой ясный, такой контролируемый — и мгновенно отведённый, будто он совершил что-то запретное. — Эдвард, это же Карлайл, — голос звучит почти шёпотом. — Для меня он… Смех Эдварда, короткий и хриплый, будто кто-то настраивает инструмент перед опасным исполнением. — Отец? — слово висит в воздухе, обрастая новыми смыслами. Это не вопрос. Это надгробная надпись на могиле их прежних отношений. — Отец, — повторяет Эдвард, и теперь это звучит грязно, похабно, как признание, вырванное под пыткой. — Давай-ка вспомним, как выглядит нормальная отцовская любовь, Белла. Отец не задерживает взгляд на изгибе твоей шеи. Не прислушивается к твоему сердцебиению, высчитывая, на сколько ударов оно учащается от его близости… — Его пальцы медленно сжимаются в кулаки, и запёкшаяся кровь под ногтями становится ещё заметнее при тусклом свете. — Он не представляет тебя в своих руках, не высчитывает в уме, сколько секунд нужно, чтобы его прикосновение перестало быть случайным… Белла чувствует, как ее собственное дыхание сбивается в такт этим словам. Она непроизвольно сжимает колени. В горле пересыхает. Она не должна это слышать. Она не хочет это знать. Но она не может пошевелиться, не может заставить себя закрыть уши. — Но самое мерзкое? Он даже не понимает, что это не любовь. Это болезнь… и ты для него — всего лишь симптом. Ее пальцы сжимают расческу так сильно, что зубцы впиваются в кожу. Но она не шелохнется, только веки дрогнут, будто пытаясь заслониться от этих слов. — Ты ведь замечала? — шепотом перечисляет он, будто делится интимной тайной. — Как его дыхание менялось, когда он «случайно» оказывался слишком близко. Как в его голосе появлялись новые обертона, когда он говорил с тобой наедине… Он наклоняется ближе. — Признайся… — его голос становится ласковым, почти любовным. — Ты действительно верила, что все это время он думал о твоей душе, а не о том, как будет звучать твой стон, когда он перестанет себя сдерживать? Слова Эдварда падают, как зеркальные осколки, и в каждом внезапно отражается измененное прошлое: вот Карлайл поправляет ей повязку — его пальцы дрогнули, задержались на лишнюю секунду. Вот он отводит взгляд, когда она смеётся, но его челюсть напряжена, будто от боли. Вот его голос становится чуть глубже, когда они остаются одни… Белла резко встряхивает головой, пытаясь отгородиться от новой реальности, где каждый жест Карлайла, каждый взгляд теперь кажется отмеченным этим… этим голодом. То, что казалось проявлением заботы, теперь кажется… другим. Слишком личным. Слишком осознанным. Заставляющим жар разливаться по щекам и комок застревать в горле. — Ты сейчас несправедлив, — её голос дрожит, но не от страха, а от ярости, внезапной и обжигающей. — Ты знаешь его. Сто лет он был для тебя отцом, семьей, совестью… — её голос срывается, но она продолжает. — И ты знаешь меня. Воздух между ними густеет от невысказанного. Она видит, как его пальцы сжимаются в кулаки, белые, безжизненные, как мрамор, и понимает: он не слышит. Не хочет слышать. — Или ты хочешь верить в это? — бросает она, и в её тоне звучит что-то незнакомое и острое. — Может, тебе удобнее думать, что я тайно мечтала о нём? И что он ждал момента? — Её губы искривляются в гримасе, пародируя его собственную улыбку. — Потому что если это правда, Эдвард, то кто тогда настоящий монстр? Тот, кто чувствовал и молчал? Или тот, кто превращает любовь в грязь? Последние слова вырываются почти с отчаянием. — Я знал его. — Взгляд Эдварда скользит по её лицу, и на мгновение — всего на миг — в глубине глаз проступает что-то знакомое. — И я знал тебя. Последняя фраза обрывается. Пальцы впиваются в виски, будто он пытается физически извлечь яд, который Аро впрыснул в его сознание. — Но сейчас… — Рука дёргается к горлу. Голос становится чужим, раздробленным: — Я не узнаю даже отражения в зеркале. Кровь под его ногтями кажется гуще, чем должна быть — чёрные сгустки, похожие на запёкшуюся типографскую краску. Как будто кто-то переписал их историю грязными символами. Дверь открывается с мягким шипением, напоминающим Белле звук медицинского аппарата в больнице Форкса. В проеме возникает Элис, и ее миниатюрная фигура кажется особенно хрупкой, будто фарфоровая кукла, которую вот-вот уронят. Она скользит на сиденье с той неестественной грацией, которая всегда заставляла Беллу чувствовать себя неуклюжим подростком. — Уезжаем, — голос Элис звенит фальшивой бодростью. Пальцы вампирши барабанят по колену, выдавая нервное напряжение. — Вольтури любезно предоставили частный аэропорт. И самолет. — Ее губы растягиваются в улыбке, слишком широкой, чтобы быть настоящей. — Разве не мило? Последние слова звучат горькой насмешкой. Машина трогается с жутковатой плавностью, напоминая катафалк. Элис включает радио, и джазовые аккорды звучат кощунственно весело, как танцующая пара у открытой могилы. Белла вспоминает первый танец с Эдвардом: тоже под джаз, тоже с этим ощущением нереальности происходящего. Золотистые глаза Элис в полумраке кажутся почти прозрачными, как у тех слепых рыбок, что живут в пещерных озерах. — Почему? — вырывается у Беллы. Это короткое слово выпускает наружу все запрятанные вопросы: «Почему мы бросили Карлайла на растерзание Вольтури?» «Почему ты позволила Эдварду скатиться в эту пропасть?» «Почему не предупредила меня, если всё видела?» Элис отворачивается к окну, её пальцы теребят край перчатки. — Это был единственный вариант, — она произносит это слишком быстро, с лёгкой дрожью в губах. Не объяснение, а заклинание, которое должно удержать что-то важное от распада. Белла понимает: эти слова предназначены в первую очередь самой Элис, чтобы заглушить навязчивый шёпот сомнений где-то в глубине её пророческого сознания. Темнота тоннеля поглощает их целиком, как чернильная волна. Во внезапной, почти осязаемой тьме Белла неожиданно чувствует странное спокойствие то ли от безысходности, то ли от того, что в кромешном мраке наконец-то можно не видеть ни его глаз, ни своих дрожащих рук. В темноте всё становится проще: нет лиц, нет выражений, только ровное дыхание и биение сердца, которое, кажется, впервые за этот кошмарный день бьется в нормальном ритме. — И что теперь? — её голос, хриплый от напряжения, разрывает темноту тоннеля, который они только что покинули. Вопрос повисает между ними, обрастая неозвученными вариантами: «Вы снова растворитесь в ночи?» «Оставите меня одну с этим хаосом?» Каждое из этих предположений, как нож, воткнутый между рёбер, но Белла держит их при себе, сжимая зубы до боли. — Мы… летим домой, — говорит Элис, но слово «дом» звучит неуверенно, как будто она сама не понимает, где теперь их дом. — Вы вернётесь в Форкс? — Белла не успевает поймать этот вопрос, прежде чем он вырывается наружу. Надежда в её голосе, липкая, постыдная, заставляет её сжаться внутри. Эдвард вздрагивает. Когда он наконец говорит, его слова выходят медленно, с усилием, будто каждое из них режет ему горло изнутри: — Я не… не смогу снова уехать. Даже если ты прикажешь. Беллу пронзает осознание: ведь он уже бросал её однажды — оставил дрожащей среди деревьев с ледяными словами о безразличии… только чтобы потом рваться на части при известии о её гибели. Эта мысль вызывает неожиданную горечь. Как можно быть таким одновременно безрассудно-импульсивным и холодно-расчётливым? Как умещать в себе эти несовместимые крайности? Она смотрит на его профиль в темноте и понимает, что совсем не знает Эдварда. Не понимает ни его, ни Карлайла, ни даже саму себя. Эта мысль не романтическая загадка, а мучительная неопределенность, от которой хочется кричать. Внезапно раздается голос Элис: — Тогда он ушёл, чтобы «спасти» тебя, Белла, — её губы искривляются в безрадостной ухмылке. — Теперь он останется, чтобы мучить себя. Последние слова падают как приговор, и золотые глаза Элис бросают Эдварду взгляд, полный чего-то странного: не то разочарования, не то болезненного понимания. Эдвард резко поднимает голову, его алые глаза вспыхивают: — Ты не имеешь права… Фраза обрывается в полутоне, когда машина замедляется с неестественной плавностью, будто само пространство сопротивляется их движению. Дверь со стороны Беллы открывается сама. Эдвард уже снаружи. Он лишь слегка отводит руку в жесте, который должен был быть галантным, но превращается в холодный формализм. Белла выбирается сама, автоматически подбирая подол платья. Ткань скользит между пальцами, холодная и чужая, как и всё в этом новом, перевернувшемся мире. Вечерний воздух пахнет авиационным топливом и чем-то металлическим: может быть, кровью, может быть, просто дождём на асфальте. Эдвард стоит в двух шагах от неё, и между ними остаётся ровно та дистанция, которую невозможно измерить в футах, — пустота, где раньше было его прикосновение под локтем и его дыхание у виска. Самолёт, сверкающий как драгоценность в оправе из серого бетона, кажется издевательски неуместным: слишком роскошным для её потрёпанных нервов, слишком блестящим для их потемневшего мира. Она наблюдает, как грузчики в кислотно-желтых жилетах перегружают их багаж — те самые чемоданы, которые Элис так небрежно швырнула в машину Карлайла… Когда это было? Границы между «до» и «после» стерлись, оставив лишь ощущение падения, которое никак не может закончиться. — Проходите, мисс, — стюардесса у трапа улыбается слишком широко, демонстрируя ряд безупречно белых зубов. Белла ступает по металлическим ступеням, чувствуя, как холод проникает сквозь тонкую подошву туфель и как шлейф цепляется за ступени трапа. За спиной она слышит почти беззвучные шаги Эдварда. Он движется как тень, неосязаемый и холодный. Элис, напротив, излучает странную энергию, будто вот-вот взорвется. Напряженную тишину разрывает резкий звук: ногти Элис впиваются в хромированные перила, оставляя на блестящей поверхности тонкие серебряные царапины, будто следы когтей испуганного зверя. Белла инстинктивно замирает. Её пальцы сжимают холодный металл с такой силой, что кожа на костяшках натягивается, становясь полупрозрачной. — Карлайл уже в пути, — голос Элис, всегда похожий на серебристый перезвон, теперь режет воздух, как сигнал тревоги. — Буквально через мгновение будет здесь. — Ее губы искривляются в странной гримасе: не то улыбке, не то оскале. — Аро… сделал неожиданный жест. Эдвард превращается в статую. Только глаза — два кровавых угля в сгущающихся сумерках — прикованы к дальнему концу взлетной полосы. — Позволь угадать: бескорыстие потребовало… подписи кровью? В его голосе внезапно проступает тот самый звериный рык, который обычно так тщательно скрывается под маской цивилизованности. — Ничего, что убило бы его, — глаза Элис на мгновение останавливаются на Белле, — но всё же… кое-что необратимое. Её ноготь щёлкает по хромированному поручню, как отсчёт секунд. Белла замирает, внезапно осознавая. Превращение. То, чего она так страстно желала, то, ради чего готова была пойти на любые жертвы… Теперь эта перспектива вызывает в душе лишь странную, тяжёлую пустоту. Мысли путаются, натыкаясь на острые углы новых осознаний: Разве не ради этого момента она готова была умереть? Разве не ради вечности с Эдвардом терпела все эти муки? Но теперь, когда мечта так близка к осуществлению, она вдруг ощущает ледяные щупальца сомнений. Возможно ли, что её желание превратиться принадлежит другой Белле — той наивной девушке, которая верила в простые решения? Той, что не знала, как хрупка может быть вечность? Её взгляд инстинктивно тянется к Эдварду, ища в его глазах хоть каплю тепла, которая может растопить этот внезапный страх. Но он проходит мимо, холодный и отстранённый, словно высеченный из арктического льда. Его пальцы впиваются в спинку кресла у дальнего иллюминатора. В глазах нет ничего, кроме пустоты — той самой, что теперь разъедает и её. «Как один день может перевернуть все?» — думает Белла, наблюдая, как Элис нервно кружится по салону, поправляя уже идеальные складки штор. Её движения — слишком резкие, слишком точные — напоминают хищницу в клетке. Тишину нарушает мягкий голос: — Ваш вылет задерживается. — Стюардесса стоит в проходе, её улыбка неестественно напряжена. — Мы ожидаем ещё одного пассажира. Белла лишь машинально кивает, но в груди что-то сжимается. Где-то там, за металлической обшивкой самолёта, приближается Карлайл… а вместе с ним — обещанное Элис «необратимое». В этот момент Эдвард резко замирает. Его пальцы вцепляются в подлокотники с такой силой, что дорогая кожа подаётся с тихим скрипом, оставаясь смятой навсегда. Он здесь. Сердце Беллы совершает предательский прыжок — внезапный всплеск эмоции, которую она боится назвать даже про себя. Но Эдвард уже заметил. Его алые глаза, подобно радарам, мгновенно фиксируют малейшие изменения в её лице. Белла поспешно опускается в ближайшее кресло, делая вид, что полностью поглощена изучением узора на ковровом покрытии, где каждая ниточка внезапно обретает невероятную важность. Тень падает на проход. И вот Карлайл уже на пороге. Он появляется стремительно, но без привычной вампирской грации: безупречная рубашка слегка помята, золотистые волосы небрежно растрепаны. «Он бежал», — осознаёт Белла, и это знание странным образом трогает её больше, чем все его прежние безупречные появления. — Мы взлетаем через пятнадцать минут, — объявляет стюардесса, её голос искусственно бодр. — Будет одна остановка для дозаправки в Исландии. Карлайл кивает, но его внимание уже приковано к Белле. Его взгляд останавливается на синяках под глазами, на пересохших губах, на том, как её пальцы бессознательно сжимают подлокотники. — Ты, должно быть, голодна, — говорит он, и в его голосе нет ни капли навязчивости, только та же уверенность, с которой он когда-то перевязывал её раны. Но теперь в движениях есть едва уловимая неловкость: пальцы сжимают чёрный термоконтейнер чуть крепче, чем нужно. Он ставит контейнер перед ней, поправляя положение ровно настолько, чтобы крышка оказалась под правильным углом для открывания. — Вольтури сочли нужным проявить… гостеприимство. — В этом слове — целая история невысказанного презрения. Его взгляд скользит к содержимому: — Паста с тыквой и шалфеем, — его пальцы слегка поворачивают контейнер, чтобы она увидела золотистый соус, — рикотта с грушей… и, кажется, каштановый десерт. В уголках его глаз собираются те крошечные морщинки, что появляются только когда он улыбается по-настоящему — не вежливой улыбкой доктора Каллена, а чем-то более живым. — Ешь хотя бы основное. — Не приказ, но и не просьба. Тон, каким он, наверное, говорит пациентам: «Эта прививка будет немного неприятной» — честный, но не пугающий. Аромат томлёной груши и розмарина наполняет пространство между ними — неброский, но тёплый, напоминающий о земных радостях, которые здесь, среди блестящего металла и холодной кожи, кажутся почти чуждыми. — Спасибо, — шепчет Белла. И в этот момент её желудок предательски урчит: громко, неумолимо. Жар разливается по щекам, но Карлайл лишь слегка наклоняет голову, будто этот звук был совершенно нормальным. Эдвард резко поворачивается. — Значит, ты должен совершить это превращение, — его голос звучит как лезвие, прижатое к горлу. Губы искривляются в безрадостной полуулыбке. — Как… трогательно сговорчив оказался Аро. Пять… целых… лет. Достаточно времени, чтобы изучить каждый её вздох, каждый румянец… каждый стон. Карлайл поднимает голову медленно, как человек, всплывающий из глубин. Его золотистые глаза встречаются с алыми — два полюса одной вечности. — Это необязательно должен быть я, — его голос звучит мягко, но с той непоколебимой уверенностью, что присуща древним дубам, устоявшим против сотен бурь. — Любой из нашей семьи… — он делает почти незаметную паузу, — был бы достойным проводником в вечность. Эдвард смеется. Звук ледяной, безжизненный. Он наклоняется вперёд, и внезапный луч света от взлётной полосы рассекает его лицо пополам: одна половина в тени, другая мертвенно-бледная. — Через пять лет Белла достигнет того самого возраста, в котором ты был обращён, — его голос звучит сладко-ядовито. — Какая поэтичная симметрия — она станет ровесницей твоей вечности. Карлайл не моргает. Его взгляд остается непоколебимым, но в глубине золотистых глаз что-то едва уловимо меняется. — Это не так, Эдвард, — Карлайл не повышает тона, но каждое слово отчеканено с безупречной чёткостью. — Аро ставит спектакль, где мы все — марионетки без собственных реплик. Его «милость» — всего лишь декорация для новой пытки. Он делает паузу, и в этот момент в его обычно безупречном выражении появляется тень боли. — Но если ты действительно веришь, что я когда-либо соглашусь играть по его правилам… значит, все эти годы под одной крышей не научили тебя понимать мои принципы. Эдвард отворачивается к иллюминатору, его профиль становится резким в холодном свете взлетной полосы. Ветер бьется о стекло, словно пытаясь проникнуть внутрь, но звук кажется далеким, будто весь мир за пределами салона потерял значение. Внезапно Элис резко замирает. Её золотые глаза расширяются, брови почти касаются линии волос. Это выражение Белла видит впервые — чистое, нефильтрованное потрясение. — Не может быть… — её шёпот больше похож на стон. — Я не видела… Эдвард медленно поворачивает голову, и в этот момент… Тень падает на Беллу прежде, чем она успевает поднять голову. Феликс уже стоит в проходе, его массивный силуэт поглощает свет. Уголки губ искривлены в самодовольной ухмылке, демонстрирующей острые клыки. — Кайус почтил вас, приняв ваше… приглашение. — Он позволяет этому «почтению» повиснуть в воздухе. — Правда, с небольшим опозданием, — делает паузу, — в сто пятьдесят три года. Карлайл едва заметно поднимает бровь, но его голос сохраняет безупречную вежливость: — Я полагал, его молчание означает отказ. Особенно после стольких лет. Феликс издает короткий, сухой смешок: — Для Кайуса молчание — лишь отсрочка ответа. Он предпочитает… обдумывать свои решения. — Его взгляд скользит по салону. — Иногда веками. Элис делает резкое движение, будто хочет вскочить, но замирает. Её глаза мечутся, просчитывая новые варианты будущего, которое только что изменилось. — Ты… — её голос дрожит от редкой для неё неуверенности, — Как ты…? Феликс лишь поднимает бровь, сохраняя многозначительное молчание. Его ухмылка становится ещё шире, но он не произносит ни слова. — У него очень… дисциплинированный ум, — неожиданно отвечает Эдвард, его голос звучит холодно и отстранённо. — Достаточно дисциплинированный, чтобы до последнего момента не принимать окончательного решения. Феликс склоняет голову в фальшивом поклоне, наслаждаясь их замешательством. Его молчание красноречивее любых слов. Карлайл делает плавный шаг вперед, его движение бесшумное, но наполненное скрытой силой. Он занимает позицию между Феликсом и Беллой, сохраняя безупречно вежливое выражение лица. — Тогда позволь уточнить: это визит вежливости или… инспекция? Феликс оскаливается, обнажая клыки: — Кайус называет это… проверкой условий. — Он делает контролируемый шаг вперед, сокращая дистанцию ровно настолько, чтобы подчеркнуть угрозу. — Ведь после столь долгого ожидания, хочется убедиться, что гостеприимство… соответствует обещаниям. Карлайл сохраняет невозмутимость. — Я всегда держу слово. Хотя, признаться, после стольких лет я уже и сам забыл точные формулировки того… приглашения. — Его губы касаются легкой улыбки. — Но если Кайусу потребуется еще сто лет, чтобы обдумать решение, будем рады продолжить обсуждение. В свое время. Феликс издает сухой, неприятный смешок. — О, Кайус помнит каждое слово. — Его взгляд тяжело опускается на Беллу. — И теперь особенно заинтересован в… личной беседе. Громкий металлический щелчок разрезает воздух. Дверь самолета закрывается с окончательным шипением гидравлики. В этот момент Белла понимает: пути назад больше нет. Стюардесса появляется словно из ниоткуда, ее пластиковая улыбка не дрогнула при виде Феликса, перегораживающего проход своей массивной фигурой. — Пожалуйста, пристегните ремни, мы готовимся к взлету, — ее голос звучит как запись автоответчика, лишенная всякой человеческой интонации. Когда Феликс не шевелится, она просто обходит его, как препятствие, поворачиваясь к Белле: — Может, освежающий напиток перед взлетом? Вода с лимоном? Шампанское? — Последнее слово звучит особенно абсурдно в этой атмосфере ледяной вражды. Белла слишком резко мотает головой, чувствуя, как непослушные пряди прилипают к лицу. Стюардесса кивает тем же механическим жестом и скользит за синюю шторку, оставляя их в этом неестественном напряжении. Движение Карлайла оказывается внезапным и безошибочным: прежде чем кто-то успевает среагировать, он уже занимает место рядом с Беллой, намеренно сокращая дистанцию до неприличной близости. Его бедро почти касается ее, нарушая все неписаные правила этого хрупкого перемирия. Воздух застревает в легких Беллы. В трех шагах — Эдвард, чья ярость излучает почти физическое тепло. А Карлайл… Карлайл просто есть. Твердый. Непреклонный. Как утес, принимающий на себя всю ярость шторма. Она поднимает глаза и мгновение тонет в его взгляде. Золотые глаза. Теплые, как солнце сквозь янтарь. Виноватые, как у врача, вынужденного причинить боль. Они одновременно отводят взгляды, но между ними уже протянулась невидимая нить понимания. Феликс прислоняется к перегородке, скрещивая свои мощные руки. — Не стесняйтесь, — его голос звучит неестественно тихо, но каждое слово отчетливо слышно. — Я всего лишь… беспристрастный зритель. Самолет вздрагивает, двигатели ревут, готовясь к взлету. Но в салоне напряжение становится почти осязаемым. Белла чувствует его тяжесть на плечах: невысказанные угрозы, невыполненные обещания, которые теперь неизбежно придется исполнить.