Глава 7: Триста тридцатая смерть

На следующий день я нервничаю, будто это первый спектакль в жизни. Хотела бы сказать, что я такая одна, но с ума сходит вся труппа. Ольга носится по коридорам, ругается с рабочими, звуковиком, кажется, сама с собой. Алсу пьёт вторую чашку кофе следом за первой и говорит: — Меня сейчас стошнит. Игорь, оторвавшись от «Обрыва», недовольно бормочет: — Репетиция перед богатыми идиотами в замшелом театре, а мы психуем. И только Петя ест пирожок, сидя в кресле в первом ряду, не поддаваясь всеобщему безумию. Даже Иосиф, пройдясь со шваброй по сцене, приближается и взволнованно шепчет — если я правильно научилась различать оттенки в его монотонном голосе: — Я буду смотреть из-за кулис. — Чудесно, — выдыхаю я, стараясь вспомнить роль. Реплики путаются в голове. Почему я должна быть такой живой?! — Удачи, — слышу я. И тут же вздрагиваю от вопля Алсу: — Ты с ума сошёл?! Никаких пожеланий удачи! Быстро скажи ей сломать ногу! Вторая чашка точно была лишней. Иосиф уходит, унося швабру и пожелав мне переломать все конечности. Его сменяет Вера: — Я буду сегодня на свете. Ольга могла бы платить за это и побольше, но не бросать же вас, — в голосе слышится нервозность. — Весь реквизит в боевой готовности, и кстати, — палец упирается мне в грудь, — где моя коробка от парика? Воспоминания о коробке с пауками совсем не помогают избавиться от мандража. К счастью, появляется Ольга и находит повод накричать на нас. Самое время сбежать в гримёрку. Мы с Алсу помогаем друг другу зашнуровать корсеты; она делает это куда мягче, чем Вера. Пока я укладываю волосы, она красит левый глаз. Поправляет стрелку. Трёт уголок века. Моргает и — вскрикивает. — Что? — чуть не порчу грим резким движением помады. А она шепчет: — Ресничка под линзу попала. Надо убрать. Видимо, Иосиф недостаточно искренне пожелал нам сломать ноги. Потому что Алсу вытаскивает линзу из глаза, примеривается, собираясь вернуть на место, и — ойкает. — Что случилось? — повторяю я реплику. — Упала, — выдыхает она, зажмуривая накрашенный глаз. — Ты её видишь? Бросаю грим незаконченным, и мы вместе обшариваем полы и тумбочку у зеркала. Ничего. Ольга стучит в дверь, приехали первые зрители, а Алсу смотрит на меня: один глаз зажмурен, зато второй широко распахнут. — Катастрофа, — выдыхает она. Мы снова осматриваем пол — ничего. Алсу хватается за сумку, вываливает содержимое в кресло и стонет: — Почему я не взяла запасные? Боже, почему?! — Можешь отыграть так? — Вслепую? — она бьёт рукой по столу. — Как ты себе это представляешь?! Если честно, никак. Но Алсу не нужен ответ, она набирает в грудь воздух и — медленно выпускает его. Обращаясь скорее к себе, говорит: — Может, и смогу. Не так уж и сложно: я эту сцену, как дом родной, знаю. Я профессионал. Я со всем справлюсь. Молчу, боясь спугнуть. Кто-то стучится в дверь, и я готовлюсь услышать злую Ольгу, но это Иосиф: — Вы в порядке? Я слышал, кто-то кричал. Алсу охает и хватает выброшенные из сумочки ключи: — Ты! Ты нас спасёшь. — Она распахивает дверь. — Вот, держи! На лице Иосифа мелькает удивление. Алсу сбивчиво объясняет, где мы живём, как открыть дверь и где лежат линзы. — Принеси всю коробку, я разберусь. Больше просто некому! В коридоре раздаётся стук Ольгиных каблуков. Иосиф шепчет: — Постараюсь. Он исчезает, ловко разминувшись с Ольгой, которая, подражая знаменитой тёзке, не отказалась бы сжечь театр и весь город вместе с ним. — Ты точно можешь играть? — спрашиваю я, пытаясь за оставшиеся минуты закончить грим. — А что мне ещё остаётся? — отвечает Алсу. Мой выход через десять минут после начала первого акта. Наблюдаю из-за кулис: первый ряд заполнен зрителями. Виталий — вот он сидит, закинув ногу на ногу, — человек двадцать привёл. Кто-то даже притащил видеокамеру. Алсу неплохо держится. Она вытащила вторую линзу, и теперь взгляд немного отсутствующий, но кто скажет, что это не часть образа? Смотрю на кулису напротив: Ольга стоит там, сжав кулаки, и бормочет себе под нос. Текст пьесы? Молитву? Гаснет свет — мой выход. Когда он вспыхивает снова, стою посередине сцены и жду. Прекрасная роль: ни одного слова, нужно только встретить триста тридцатую смерть. За спиной около муляжа камеры стоит Игорь, отыгрывая роль режиссёра. Алсу направила на меня фальшивый пистолет. На меня ли? Её рука ходит из стороны в сторону, и впервые вместо бьющей через край уверенности я вижу страх. Раньше Алсу всегда попадала прямо в грудь, но что сейчас? Секунды тянутся так медленно, я успеваю проклясть Веру за эту идею — если бы мы, как обычно, запихнули пакет с кровью под платье, проблем бы не было. Алсу могла хоть в потолок выстрелить, я бы отыграла смерть мастерски. Но теперь — куда она попадёт? Пауза затягивается. Алсу возвращает маску мрачной решимости на лицо. Делаю глубокий вдох. Плевать на кровь, ты тоже профессионал. Знаешь сотню способов показать смерть и без крови. Звучит оглушающе громкий выстрел. Опускаюсь на сцену, изображая последние секунды жизни актрисы. Сзади раздаётся вскрик. Игорь отвлекает меня от смерти своими воплями — а ещё хорошим актёром себя считает. Но Алсу охает и отбрасывает пистолет, а свет неожиданно исчезает. Триста тридцатая смерть срывается. Вера, которая знает театр как свои пять пальцев и может заменить любого рабочего, закрывает занавес. В зале все молчат: наверное, думают, это часть представления. Но Игорь, истекающий кровью, — точно не деталь пьесы. Сначала мне кажется, это очередной розыгрыш. Прямо перед важными зрителями! Теперь Ольга точно найдёт того, кто это сделал, — и убьёт его. Но понимаю: реакция слишком живая. Люди так не играют. Смерть на сцене, она другая — кому, как не мне, знать. И кровь пахнет странно. — Звоните в скорую, — шипит Игорь, зажимая предплечье. Алсу начинает кричать, а следом и Ольга голосит про сорванный спектакль. Скорую в результате вызывает Вера, спустившаяся из световой, словно ангел с небес. Она же шикает на Ольгу и отгоняет Алсу в сторону. Напарница, размазывая грим по лицу, всхлипывает: — Я не хотела! Он стоял там, я просто не могла прицелиться. Я собиралась застрелить её, — вытянутой рукой она показывает на меня. А потом ойкает и зажимает рот. Пока остальные окружают Игоря, подхожу к пистолету. Сажусь на корточки, придерживая подол белого платья. Револьвер выглядит совсем как тот, с которым мы работали на репетициях. Из которого должны были застрелить меня. Протягиваю руку — убедиться, что это не мираж, — но знакомый голос предупреждает: — Не надо. На нём могут быть отпечатки. Иосиф, который успел незаметно вернуться, опускается рядом, отводит от пистолета мою ладонь и говорит: — Там скорая приехала. Вера открывает занавес, и на сцену врываются все: бригада с чемоданчиками, владелец театра, люди с фотоаппаратами, возбуждённо галдящие. Когда объективы наставляют на Алсу, она старается принять выигрышную позу, хорошо подать размазанный грим и опухшие веки. Фельдшер говорит, у Игоря ранение в предплечье — нужно поехать в больницу, сделать рентген и наложить швы. Все выдыхают. Но вторая фраза не приносит облегчения: — Мы вызываем полицию. — А это обязательно? — Ольга взяла себя в руки. — Конечно! У вас тут огнестрел, — он показывает на что-то блестящее, лежащее в стороне. Пуля. Настоящая пуля. — Неужели в театре всегда так? — выдыхает кто-то из свиты Виталия. — Как интересно! — Про это можно книгу написать, — выдаёт наш владелец. Чужая рука тянет за кулисы. Цепляюсь взглядом за отражение в осколке зеркала, приклеенного к стене, чтобы проверять целость грима перед выходом. Я похожа на призрака. В триста тридцатый раз она подобралась слишком близко. Иосиф отводит меня подальше и протягивает термос. Отпиваю, не зная, что ещё делать. Спиртное обжигает рот. Может, это сон? Кошмар, в котором всё неправильно. Смерть не должна быть такой реальной — не на сцене. — О чём ты думаешь? — спрашивает он. — Что это сон, — признаюсь я. — Увы, это не так. Прикладываюсь к термосу с коньяком — или виски? — ещё раз. Спрашиваю, лишь бы не думать о ней: — Ты что, пьёшь на работе? — Это не мой, позаимствовал в одной из гримёрок. — Он забирает термос и наклоняет голову, позволяя заглянуть себе в глаза. Взгляд такой пытливый, хочет просветить насквозь. Как пуля прошила бы моё тело. — Ты понимаешь, что убить собирались тебя? — в спокойном голосе мелькает ещё кое-что. Тревога. — Ага. — Кто мог это сделать? Кто хотел… — он не договаривает; Ольга кричит: — Лана, где ты?! — Иду! Смерть — не повод игнорировать указания режиссёрки. Бросаюсь к сцене. Галдящие зрители тянутся в сторону выхода, врачи уводят Игоря. Только пятно крови, пуля и пистолет напоминают о произошедшем. Это мог бы быть обычный реквизит. Детали моей очередной смерти. Остальные ждут внизу. Петя сидит на ступеньках, Алсу забилась в кресло первого ряда. Я не хочу уходить со сцены. Здесь всё кажется ещё одним представлением, триста тридцатой смертью, которая осталась иллюзией, а не пролетела мимо в виде настоящей пули. Но стоит спуститься в зал, понимаю, как близко пронеслось её тяжелое дыхание. Падаю в одно из кресел; Алсу тут же цепляется за мою руку. Ольга говорит: — Так, полиция уже едет. Никуда не уходите. Я ожидала криков, но она светится от счастья. — Ты… всё в порядке? — решаюсь спросить. — Конечно! — А как же зрители? — Они в восторге! Никто такого не ожидал. Там был журналист из городской газеты, и в соцсети много кто напишет, — Ольга взмахивает руками. — Так, я чувствую, на премьере будет аншлаг! За её спиной Вера крутит пальцем у виска. Ольга сама уходит встречать полицию, воскликнув напоследок: — Знай я, что так будет, давно бы подстрелила кого-то на сцене! Петя торопится за ней, Вера скрывается в подвале. Алсу остаётся со мной. Она шмыгает носом, смотрит покрасневшими глазами и спрашивает: — Ты что, пила?! У появившейся на сцене полиции нет интереса к нам: они забирают пистолет, говорят с Ольгой, Алсу и Верой и уезжают со словами «никто же не умер». Алсу бурчит всю дорогу домой — я иду рядом и невольно слушаю монолог: — Они сказали, никуда не уезжать из города. А ведь это я стреляла! Вдруг меня на новую роль позовут. Или в тот подкаст? Ты вообще представляешь, сколько обо мне напишут? Поддакиваю и сбавляю шаг. Не хочу пускать Алсу за спину. Это она стреляла, точно. Я помню, как она близоруко щурилась, пытаясь попасть мне прямо в грудь. Была ли это игра для зрителей? Закрываю дверь на два замка и облегчённо выдыхаю. Вспоминаю, что у Алсу есть запасной ключ, подпираю ручку стулом. Полное безумие; будто автор книги претворил в жизнь написанное. Актриса в самом деле застрелена на сцене. На сцене… Прислушиваюсь к звукам из квартиры сверху: вдруг Алсу наденет очки и решит закончить начатое. Только не здесь. Смерть всегда ждала меня на сцене, в роскошном зале круизного лайнера, в школьном коридоре — везде, где есть зрители. Я умираю, умираю и умираю, чтобы кто-то смотрел. Чтобы я могла разделить это с другими, приручить Смерть, сделать её своей работой. Вот почему я пошла в театральный. Родители так и не поняли, мама не хотела меня отпускать. Но я знала, это необходимо. Пока я могу умирать напоказ, мне не страшно ничего. Но сегодня смерть на сцене стала реальной. Нужно загнать её назад. Утром я одеваюсь и иду в театр. Первый, кого я встречаю, — Игорь. У него рука на перевязи, зато на лице неожиданно довольная усмешка. Не знаю, стоит ли извиниться — он всё же поймал за меня пулю, — когда раздаётся голос Ольги: — Так, у нас неделя до премьеры. Репетиции продолжаем, вечерние спектакли тоже! Она неожиданно оказывается рядом, протягивает мне кружку с чаем — одну из тех, что стоят в шкафу на кухне, — и спрашивает: — Ты в порядке? Сможешь играть? Ещё минут десять назад я не знала, что ответить на этот вопрос. Мне хотелось вытащить из шкафа чемодан, бросить в него вещи и уехать — плевать и на контракт, и на неустойку. Но на сцене я становлюсь сильнее. — Смогу. — А Игорь? — врывается в разговор Алсу. За ухмыляющегося Игоря отвечает Ольга: — С Игорем проблем нет. Ещё вопросы? Этот тон значит, вопросов лучше не задавать. Но гнев сменяется милостью: — У нас раскупили почти все билеты на премьеру и больше половины на другие спектакли. Может, мы продлим пьесу, — она оглядывается на Игоря. — Так, ладно, об этом потом. Начинаем с первого акта. Того самого, где Алсу направляет на меня пистолет. Стараюсь держать себя в руках, но стоит Алсу поднять оружие — по телу пробегает дрожь. Смерть принимала обличие петли, затянувшейся на шее, а теперь — пистолета, который притворялся фальшивым. Но мы дважды проверили пластиковый муляж, и я заставляю себя поднять голову. Это — триста тридцать первая смерть. Я могу её контролировать. Знаю, как с ней обращаться. Один шаг навстречу, как сделала бы моя героиня. Всё вернулось на круги своя: фальшивое оружие. Поддельная кровь. Иллюзия. И я сделаю всё, чтобы её поддержать. Я испускаю дух, и все облегчённо выдыхают. После прогона второго акта Ольга милостиво даёт нам перерыв и уходит за горячим чаем. Отступаю за кулисы, пытаясь унять дрожь в пальцах. Иосиф подкрадывается из-за спины и, заставив вздрогнуть ещё сильнее, шепчет: — Ты точно хочешь туда вернуться? Мы вместе смотрим на сцену. Видит ли он то же, что и я? — Уверена, — срывается с губ. — Эй, — он толкает меня локтем. — Будь осторожна! Прицелься она получше, ты бы была мертва. Если бы я бежал с линзами быстрее, если бы Алсу не забыла одну — ты бы тоже была мертва. — Не забыла, а потеряла. — Случайно или намеренно? Осекаюсь, не зная, что ответить на этот вопрос. Вспоминаю, как Алсу ойкнула, уронив линзу. Как ползала по полу и причитала. Не слишком ли наигранно? — Не знаю, — говорю я. Я не знаю ничего, и это наваливается тяжёлым грузом. Планы Алсу могли пойти прахом из-за потерянной линзы. Ольга. Петя. Вера. Игорь. Кто угодно мог подменить пистолет. Даже он. Ловлю спокойный взгляд Иосифа. Почему он постоянно оказывается рядом? Втирается ко мне в доверие? Если подумать — с его появлением иллюзия начала вырываться со сцены. Крик Ольги напоминает о работе. Выхожу под свет софитов, делаю глубокий вдох и — отыгрываю без единой ошибки. Пожалуйста, может она оставаться такой навсегда? Алсу, не подозревая, какие мрачные мысли роятся в моей голове, просит сфотографировать её на сцене. И в гримёрке. И в кафе около театра. — Опубликую фото, напишу что-то про предстоящий спектакль, — она хватает меня за плечо. — Все билеты раскупили, представляешь? Боже, неужели мне наконец повезло? Её лицо сияет радостью. Они с Петей обсуждают, какое фото вышло лучше. Игорь, откинувшись на спинку стула, медленно тянет капучино, а мне кажется — мы слегка сошли с ума. Ольгу и Алсу волнует реклама, Веру — её драгоценный реквизит, даже Игорь не ворчит, словно не его подстрелили. Они обсуждают предстоящий аншлаг, а мне, оказавшейся вне безопасного пространства сцены, едва удаётся вставить: — Вообще-то меня хотели убить. — Тебя на каждом спектакле пытаются убить, — отмахивается Игорь. — Да, ты, наверное, уже привыкла, — поддакивает Алсу. — Кажется, ты говорила, что больше трёхсот раз умирала на сцене, — добавляет Петя. — Триста тридцать один, — бормочу я. Никогда бы не подумала, что единственным, кого волнует моя смерть, будет уборщик. Мы возвращаемся к репетиции; Ольга заставляет остальных снова и снова прогонять финальную конфронтацию. Я в ней не участвую, поэтому сначала сижу в зрительном зале, а потом, пока начальница не смотрит, скольжу к лестнице. Есть в труппе ещё один человек, спец по спецэффектам, простите за каламбур. Надеюсь, Вера поможет мне разобраться. Она сегодня занята — просматривает схему освещения. Сажусь рядом — слава богу, не все стулья в подвале такие неудобные. — Что делаешь? — Думаю, как объяснить Оле, что её замечания по поводу света — отстой. — Она отрывается от бумаг. — Ты как? Я открываю рот — но не могу ответить на этот вопрос. — Я не… Всё слишком сложно. Такое не объяснишь человеку, которого не душили, травили, закалывали больше трёхсот раз. Страшно ли мне? Скорее да. Алсу целится в меня из фальшивого пистолета, зрители в зале затихли, выстрел и крик. Всё пошло не так. — Почему это случилось, зачем? Иосиф говорит, они хотели убить меня, — с губ срывается смешок. — Зачем кому-то убивать меня? — Может, это была ошибка, — Вера пожимает плечами. — Полиция ничего не сказала. Игорь даже заявление отказался писать, знаешь? — Откуда взялся настоящий пистолет? — спрашиваю я. — Понятия не имею. — Она показывает на стол. — Фальшивый лежал там, вместе с другим мелким реквизитом для пьесы. Знаешь, я всё собираю в одну коробку, чтобы не потерялось. — И всё? Я надеюсь на какую-то зацепку. Ответ, который позволит выявить психопата, затесавшегося в труппу, и вернуться к спокойному умиранию на сцене. Чуда не случается — Вера качает головой. — И всё. Я собрала реквизит вечером перед спектаклем, утром отнесла наверх. Ночью коробка стояла здесь, а утром — за сценой. Если знать, что сигнализация не работает, любой мог подменить пистолет. — Ты не боишься? — она кладёт руку мне на плечо. — Я думала, ты вообще откажешься от участия в спектакле после такого. — Нет. Для меня на сцене нет ничего, кроме тяжёлого дыхания смерти. Вчера она подобралась слишком близко, с этим нужно разобраться. Но я никуда не уйду. Не вернусь в реальный мир, где можно умереть по-настоящему, почувствовав, как верёвка затягивается на шее. — Мы вернёмся к пистолету без пуль и краске под платьем, — продолжает Вера. — Ты сама будешь проверять оружие, и мы с Олей тоже. Всё будет хорошо! Есть что-то успокаивающее в звучании её голоса. Я выдыхаю: — Спасибо!