Глава 8: Думая о смерти

Часы до премьеры тают. Мы прогоняем спектакль снова и снова, с пластмассовым пистолетом, который я взвешиваю в ладони перед каждым актом. Доски сцены бьют под лопатки, дыхание замедляется. 332. 333. Игорь протягивает здоровую руку, помогая встать. Звучит странно, но ранение пошло ему на пользу. Он не огрызается, а пару раз даже улыбнулся. Ждёт подходящего шанса, чтобы меня убить? Алсу постит вдвое больше фото, чем обычно, и шёпотом признаётся, что почти выбила ту роль в сериале о вампирах. Она добилась своего? Может, она оставит меня в покое? Ольга отдаёт указания, сжимая в руке кружку с чаем, — не будет же она убивать одну из актрис накануне премьеры? Петя улыбается мне. Не могу поверить, что он обернулся Главным Демоном и подменил пистолет. Есть ещё кое-кто. Я пробираюсь по коридорам театра на цыпочках и постоянно оглядываюсь по сторонам. Впереди раздаются шаги, ныряю за дверь туалета. Иосиф проходит мимо, вооружённый шваброй и ведром с водой. Если он это сделал, то зачем? Кто он: неожиданный союзник или злодей, проникнувший в театр под чужой личиной? На сцене я сталкивалась со многими злодеями. Знаю, насколько они бывают коварны. Ольга даёт Иосифу немало заданий: мыть сцену, смахивать пыль в гримёрках, очищать кассы и туалеты для зрителей. Как и все мы, он регулярно игнорирует её указания и сидит в архиве с чашкой чая и бумагами. Я знаю, вещи он оставляет там же. Почему бы не проверить, что у него на уме? Дождавшись, пока Иосиф удалится отмывать входные двери — Ольга требует, чтобы они сияли перед премьерой, — пробираюсь в знакомую комнату. Вот коробки, на которые я упала, спасаясь от пауков; некоторые так и остались смятыми. Забытая чашка на полке, на треть заполненная остывшим чаем. Блокнот, брошенный на стопке папок; листаю страницы, но не нахожу ничего, кроме заметок по истории театра. Даже уборщик у нас — очень образованный и творческий человек. Захлопываю блокнот и на цыпочках подбираюсь к чёрному рюкзаку, брошенному у стены. Прислушиваюсь к театру — шагов не слышно. Ольга в кабинете, Вера в подвале, остальные разбежались после репетиции. «Ты немного перегибаешь палку», — думаю я. И сразу отвечаю себе: да, перегибаю, но меня чуть не застрелили. В таких случаях все средства хороши. Опустившись на колени, расстёгиваю молнию. Термос — надеюсь, не с ядом. Ключи. Книга. Ещё один блокнот, наполовину исписанный тем же почерком. Рука скользит во второе отделение. Тут что-то из картона — билеты? Нет, скорее открытки. Достаю их на свет: десяток белых карточек, скреплённых резинкой. «Будущее приносит мне тревогу» «Я найду другой способ» «Ради искусства» Я помню каждое слово. Слышала со сцены, читала в книге. Произносила сама. Видела на открытках, оставленных на месте преступлений. В этом отделении есть ещё кое-что. Запустив туда ладонь, будто в коробку с пауками, достаю паспорт. Открываю на первой странице, надеясь найти простой, понятный ответ. Кто он — маньяк-убийца? Международный преступник? Всё ещё проще. Я видела это лицо. Да, в другом ракурсе, с другим освещением, но это оно. Такое же было на суперобложке той книги. — Копаешься в моих вещах? Роняю открытки, белыми лепестками они разлетаются по полу. Он стоит в дверях — без ведра и швабры. Делаю шаг назад, вглядываясь в лицо. Каждый актёр знает: борода и усы преображают людей, сбреешь — легко сойдёшь за кого-то другого. Но некоторые вещи остаются неизменными. Глаза. — Ты написал ту книгу? — рука хватается за полку, а он стоит в дверях, перекрывая путь к отступлению. — Ты оставлял открытки, устраивал розыгрыши? — о боги, о чём я говорю, важно совсем другое. — Ты хотел меня убить! Иосиф морщится, не отступая от двери. — Давай разберёмся. Да, я написал эту несчастную книгу. Открытки — моя идея, а ещё чай, страницы книг, цветы и зеркало, — он не сводит с меня холодного, мёртвого взгляда. — Но я больше ничего не делал. Не я подменил пистолет. Да, конечно, я взяла и поверила настоящему лжецу! — Я хочу помочь, — говорит он. В руках у него ничего нет, не прячет же он ещё один настоящий пистолет в кармане. Но я не могу оставаться в одной комнате с убийцей — если только это не сцена в очередной пьесе. Бросаюсь на него, пытаясь вырваться из архива, а Иосиф отступает с дороги. Вылетаю в коридор, чуть не врезаюсь в стену, сворачиваю к выходу. — Стой! — этого ещё не хватало. — Я правда хочу тебе помочь! Как именно? Пристрелить меня, зарезать, отравить тем, что он носит в термосе? Подвесить на верёвке к балке под потолком?! Иллюзия снова станет реальностью, и смерть-смерть-смерть ждёт меня за поворотом. Я у гримёрок, а он не отстаёт. Не знаю, что ему нужно, но уверена в одном: пора бежать. Я наизусть выучила путь к выходу, могу проделать его в полной темноте. И очень кстати, потому что свет неожиданно гаснет. Будто я уже умерла. Стена врезается в плечо. Слышу шаги и дыхание, совсем рядом. Выставляю руки вперёд, кричу: — Зачем ты это сделал?! — Выключил свет на ходу? Я что, по-твоему, волшебник? Пытаюсь ответить, но дыхание срывается. Он где-то рядом, вытянутая рука наталкивается на чужое плечо, с губ слетает крик: — Отойди от меня! — Ладно. Знаешь, ты очень нервная. — Меня хотят убить, — тычу пальцем в темноту, пытаясь пятиться к выходу. — Ты хочешь! — В этом ты ошибаешься. — А кто тогда?! У тебя эти открытки, и… Закрываю глаза. Какая разница, темнота не может стать более непроницаемой. Иосиф делает глубокий вдох и повторяет тем же спокойным голосом: — Я правда оставлял открытки и делал некоторые… вещи. Но я не хотел тебя убивать. Я не знаю, кто выключает свет, подбрасывает головы, играет в странные игры. — Мои пальцы дрожат. — Но я хочу помочь. Я не могу. Иллюзии рушатся, одна за другой. Дружелюбный, пусть и холодный, уборщик оказывается тайным злодеем. Смерть, разыгрываемая на сцене, становится реальностью. Что, если я подпущу его слишком близко, а он превратится в Отелло, в убийцу из «Тела в библиотеке», в петлю, затянутую на шее? — Я тебе не верю! — Могу тебя понять. Давай я всё объясню, а ты решишь, вру я или нет. Хотела бы я получить какие-то объяснения, очень. Но не собираюсь слушать их в полной темноте! Словно услышав мои мысли, включается свет. Зажмуриваю глаза на пару секунд, а когда открываю — Иосиф щурится, стоя у стены напротив. Свет вызывает волну эйфории — темнота оказалась очередной иллюзией. Я жива! Может, поэтому я отвечаю: — Ладно. Я выслушаю тебя, но не здесь. — Как скажешь, — вскидывает руки он. Мы сидим на лавочке у фонтана напротив театра. Здесь много людей, света, и всё равно я отодвигаюсь на другой конец. Иосиф спрашивает: — С чего начать? Я никогда не умел придумывать начала. — Так ты написал ту книгу? Я хочу убедиться. А он опускает взгляд. — Я написал несколько книг. «Убийство перед объективом» — первая и единственная опубликованная. — О, ты настоящий писатель? Никогда о тебе не слышала. — Писателю трудно стать популярным. Не проще, чем актрисе, — на секунду он вскидывает на меня глаза. — «Убийство» опубликовали, но читатели не торопились её раскупать. Мне нужна была реклама. И тогда меня нашла Ольга. Чувствую, ничем хорошим это не кончится. — Она наобещала мне всякого, сказала, после пьесы к книге проснётся интерес, и подсунула контракт, — он усмехается, но без капли радости. — Мало того, что я денег не получил, так она ещё и оставила за собой право переделать книгу. — Да, она сильно всё поменяла. — Сильно?! — На нас оборачиваются прохожие. — Она прирезала её! Кастрировала! Выкинула половину персонажей, оставила одну сюжетную линию, и ту сделала тупой. Она обещала, будет куча актёров, роскошная постановка, — а вы играете вчетвером! — У нас проблемы с бюджетом, — я сейчас звучу как она. — А при чём здесь работа уборщиком? И открытки? — Что ж, я пытался бороться. В суд подавал, но тщетно. Договор она составила хороший, — он понижает голос. — И тогда мне в голову пришёл план сорвать спектакль. — И ты устроился к нам, — заканчиваю реплику я. — Да. Сначала посылал ей открытки, каждый день, а потом решил идти дальше. По документам здесь работает мой друг, у нас имена одинаковые. Моей матери нравился Бродский, его — Мандельштам, — снова мимолётная улыбка. — Я сбрил бороду, сменил очки на линзы. Никто меня не узнал. Надо признать, это сработало. Обидно, что какой-то писатель смог обмануть нас, профессиональных актёров. Но осталось столько вопросов! — Зачем открытки? Мы же всё равно поставили пьесу. Зачем издеваться над Ольгой, над нами? «Зачем убивать меня?» — проносится в голове. — Я… Я не был уверен, что смогу сорвать спектакль, но мне нравилось её бесить. Ставить палки в колёса, — он снова говорит быстрее, громче. — Она даже не поставила мой псевдоним на афиши. От моей книги остался один пшик! — Тише! — молчаливый и холодный уборщик мне нравился больше. — Так это ты устраивал штуки с кровью? — Нет. Только те, что с открытками. Не я подбрасывал тебе мёртвые головы и пауков, — он смотрит мне прямо в глаза. — Не я пытался тебя убить. Наоборот, я хочу помочь. — Зачем? Мне правда интересно. Зачем ему тратить время на меня, предотвращать триста тридцать четвёртую смерть? А Иосиф говорит: — Потому что это странно. Ты вроде ничего плохого никому не сделала. Кто-то преследует тебя. Хорошо знакомый с театром. Знающий, чем ты занимаешься, где ты будешь и когда именно, — он качает головой. — Я бы не потянул такое. Это кто-то из труппы, ты сама знаешь. Да, звучит правдоподобно. Или… — Или ты пытаешься заговорить мне зубы, втереться в доверие и прикончить? — Туше, — на его лице мелькает улыбка. — Если тебе хочется другого объяснения, то знай, это очень любопытная история. Мне интересно, чем всё закончится. Звучит жестоко. Но я каждый день выхожу на сцену под дуло пистолета. Мне нужна помощь. Или хотя бы качественная иллюзия помощи. — И что ты предлагаешь? — У меня есть идея. Мы разговорим Игоря. С его трупа всё началось. Кажется, это было так давно. Но я уже пыталась поговорить с Игорем, и не раз. Так что усмехаюсь, тоже невесело: — Дохлый номер. — Вовсе нет. Ты не представляешь, как много можно узнать о людях, когда очищаешь их мусорные корзины. — Он смотрит в сторону театра. — Завтра, после репетиции. У нас немного времени. — С чего ты взял? Он встаёт и смеряет меня взглядом. — Кто бы ни хотел тебя убить, он рискнул сделать это прямо на сцене. Явная склонность к театральным эффектам. И, раз так, легко догадаться, когда будет следующая попытка. — На премьере, — бормочу я. Когда же ещё. Ольга будет в ярости, столько работы насмарку. — Завтра, после репетиции, — повторяет он. Как назло, следующая репетиция никак не хочет заканчиваться. Я трижды забываю текст в одном и том же месте. Ольга бесится; Лидия, будь она настоящей, ненавидела бы меня. Нам приходится прогонять сцену в четвёртый раз, и, становясь на своё место, я замечаю за кулисами Иосифа. Не знаю, что помогает вспомнить роль: любопытство или страх. Мы разбегаемся, стоит Ольге крикнуть: «Свободны». У Алсу — спортзал, у Ольги и Пети какие-то дела. А меня ждёт встреча с уборщиком-писателем-надеюсь, не моим будущим убийцей. Надо признать, из этого бы вышла интересная пьеса. Представляя, как отыграла бы отравление хлоркой или удар шваброй по голове, немного прихожу в себя. У меня снова есть крепкий, профессиональный контроль. Но образ расходится по швам — как один из моих костюмов, который Вера сшила по неправильным меркам — потому что Иосиф ждёт у гримёрки Игоря. Холодно кивнув, он снимает чёрный рюкзак. — Что у тебя там? Фальшивая кровь? Открытки с угрозами? — Для той, кого хотят убить, ты слишком злая. — Он достаёт из рюкзака и вкладывает мне в руки… Целую бутылку виски. Я ждала многого — но не этого. — Зачем нам виски? — спрашиваю, будто мне подсунули реквизит не к тому спектаклю. А Иосиф не изменяет спокойствию: — Универсальный способ его разговорить. У кого я, ты думаешь, утащил термос с коньяком? — Я не буду спаивать Игоря! И какого чёрта ты крадёшь его вещи? — Не краду, а заимствую. Этот театр украл у меня целую книгу. Продолжить бы спор, но вспоминаю, как Игорь вывалил всё про Алсу, стоило ему выпить. Может, и сработает. Может быть. — А что, если он… убежит? Обычно так и бывало. — Я запру дверь снаружи. — О боги. — Бутылка холодит руки. — А если он не согласится? Иосиф молча смотрит на меня. Вспоминаю запах спирта из коробки с соком. Бутылку, которую он прятал между диванных подушек. Знаки, которые я не хотела, никто не хотел замечать. Стучусь в дверь, и Игорь мгновенно её распахивает. Смотрю на повязку на его руке, а он — на бутылку в моих. Несколько секунд тянется молчание. О чём думаю я — о смерти. О чём он — хотела бы знать. — Может, выпьем? — наконец-то говорю я. Сейчас он откажется, и «гениальный» план Иосифа потерпит провал. Но Игорь кивает и впускает меня в гримёрку. События развиваются слишком стремительно. Вот он достаёт из тумбочки два бокала. Вот я разливаю виски, Игорь опрокидывает свою порцию моментально — я и попробовать не успела. — Ещё, — сипло говорит он. Наполняю бокал снова. Вот и тема для разговора нашлась: — Знаешь, я думала, тебе нельзя сейчас пить. Врачи запретили. — Мало ли, что они запретили, — бурчит Игорь, превращаясь в прежнего себя. Всё ещё не могу оторвать взгляда от повязки. Эта пуля предназначалась мне. Прямо в грудь. Смерть на сцене — вот Ольга бы обрадовалась. — Она превратила убийство в рекламу. — очень приятно сказать это вслух. — Ага, — он кивает. — Да ты прольёшь сейчас! Задумавшись, я опасно наклонила открытую бутылку. Игорь выхватывает её, чтобы защитить, то есть налить себе ещё. — Да, Ольга — козлина. Но она помогла мне бросить. — Что, правда? — Правда, — он посылает мне улыбку, которой награждает зрителей на поклоне. — Но, когда угощают, не считается. Даже не знаю, как ответить, и опрокидываю бокал. Во рту разливается огонь. Я не пила ничего крепче вина сколько, уже пару лет? Игорь подливает ещё — если так пойдёт и дальше, до допроса я не доберусь. Он сам начинает говорить: — Она предлагала мне всё, понимаешь? Всё! Лучшие роли в каждом спектакле, лишь бы я написал, что не имею претензий к театру и её любимому Витальке. — И ты согласился? — У меня и так лучшие роли! Можно подумать, кто-то из вас умеет нормально играть. — Он прикладывается прямо к бутылке. — Кто ещё будет играть, Петя? Ха! Голова начинает кружиться. Пить на голодный желудок, не разбавляя — да я так только на студенческих вечеринках делала. Игоря тоже проняло — он трёт лоб ладонью, хмурится и продолжает: — У меня талант. Этим она меня и купила. — Ольга? — Кто ещё? Наговорила мне всякого, нахвалила, пообещала славу и кучу поклонниц и подсунула тот контракт. Где-то я это уже слышала. Пытаясь вывести разговор в нужную сторону, спрашиваю: — А что не так с контрактом? Игорь бьёт кулаком по дивану так, что я вздрагиваю: — Пять лет в этой дыре! Без права играть в других театрах. Пять лет рабства у Ольги! Пью, пытаясь успеть за ним. Спрашиваю, хотя знаю ответ: — А разорвать его? — Ты думаешь, она тупая? — рука Игоря сжимает плечо. — Ты совсем не понимаешь? У меня получается что-то среднее между кивком и нервно дёргающейся головой. Слово всплывает в памяти: — Неустойка? — Да! Хочешь сбежать — плати. Куча денег. Куча! Он грустно смотрит на бутылку. А потом наклоняется ко мне и шепчет, обдавая спиртом: — Не верь. Не верь никому, особенно ей. И её брату. Меня она отпустила, чтобы я не раздувал историю с выстрелом. Беги. Выношу эту тираду, стараясь не дышать. В одурманенном мозге мелькает мысль. Вот оно. — Это сделала она, да? Ольга? Тогда с тобой в душе? Углы рта Игоря ползут вниз. Бутылка, наоборот, тянется вверх. Перехватываю его ладонь и, опрокидывая стакан на диван, кладу руку на повязку. Туда, где в него попала совсем не фальшивая пуля. — Это должна была быть я, — получается бессвязно, но, кажется, мы на одной волне. — Помоги. Мне нужно знать. Губы Игоря дрожат. Он шепчет почти неразличимо: — Я не знаю. Не знаю! Я зашёл снять грим и нашёл здесь бутылку, прямо на столике. Слушаю, приоткрыв рот, не обращая внимания на запах. Пролитый виски добрался до моих джинс. — Я выпил. Пару глотков, чтобы расслабиться после спектакля. Я тогда пытался бросить, правда пытался, но… — Но что? Он мотает головой. — Потом я проснулся в реквизиторской. В футболке с рукоятью фальшивого ножа. Голова жутко болела. — Да у него глаза слезятся. — Я подумал, что перебрал, натворил непонятно что, вырубился! Я ничего не знаю, не понимаю. Я снова хотел бросить, мне надо бросить! Я не могу вечно играть в этой дыре, не могу! Почему-то я чувствую себя… так гадко. — Прости, — хлопаю Игоря по здоровому плечу. — Мне пора идти. Рука ложится на бутылку. Приходится дёрнуть несколько раз, чтобы освободить её из пальцев Игоря. — Может, оставишь? Там ещё… — Нет. Отдыхай. Закрываю за собой дверь. Иосиф стоит у стены. — Ты слышал? — слова такие тяжёлые, даже если короткие. Почему я раньше не замечала? А он отвечает, как мог бы ответить мёртвый: — Да. Каждое слово. Думаешь, он говорит правду? Мне не нравится его пытливый взгляд. Не нравится всё происходящее. Я хочу вернуться на сцену и упасть замертво от алкогольного отравления. Хочу домой. Да, надо это сказать. — Я хочу домой. — Чаю? Кажется, его голос меняется, но мне слишком тяжело на чём-то сосредоточиться. Смех сам срывается с губ: — Чтобы ты меня отравил? — Плохая шутка. — Он следует за мной, не отставая. — Я думал, мы с этим покончили. Я тебя провожу. — Мне не пять лет. Оставь меня в покое! Мне удаётся добраться до дома, пусть асфальт и идёт волнами. Ключи заедают в замке. Выпить бы побольше воды и упасть на диван. Там, наверное, лежат листы с пьесой, но плевать. Щёлкаю выключателем. На стену падает тень. К люстре привязана петля. Почему это не труп? Не кровь? Почему петля?! Не понимаю, как оказалась на полу, забившись в угол. Она бы висела там. Смотрела бы на меня своими закатившимися, выпученными глазами. Но её здесь нет.