[7] Hope Is a Dangerous Thing for a Woman Like Me to Have

      Я стою у входа в спортзал Кайджо, как перед воротами в отдельную вселенную. Изнутри доносится густой, многоголосый гул — визг девчонок, писки, восхищённое:       — О боже, Кисе-кун так хорош!       — Он такой сексуальный в форме!       Пахнет потом, лаком для волос и дешёвыми духами — вся трибуна превратилась в одну большую фанатскую волну. Я ёжусь и крепче прижимаю к груди коробку — миндальное печенье в белой кокосовой глазури. Специально для него. Внутри коробки — аккуратные ряды, перевязанные ленточкой. Он вряд ли скажет вслух, но я знаю: он обожает кокос. Чудак. На вкус, как по мне, это самая скучная из всех сладостей, будто жуёшь намыленный орех. Но он — фанат. А я… я просто помню.       Матч с Сейрин уже идёт. С трибун доносится топот, стук мячей и редкие всплески аплодисментов. Я же медленно добиралась — сначала электричка из пригорода, потом метро, потом автобус. Вечный тетрис пересадок. Всё ради того, чтобы увидеть этот матч своими глазами. Чтобы поговорить с ним. Чтобы убедиться, что всё ещё идёт по правильному сценарию. Или хотя бы — не катится к чертям.       Я вспоминаю, как он говорил мне в прошлом, почти небрежно: Кайджо тогда победили Сейрин на тренировочном. С минимальным перевесом — три очка. Кагами, как обычно, вытворял чёрт-те что, сломал кольцо. Такеучи-сенсей сначала не хотел выпускать Рёту на поле, чтобы не усугублять отрыв, но в итоге всё равно выпустил. Сдерживать Кисе на скамейке — всё равно что пытаться удержать солнце в банке.       Кстати, Кагами — не такой уж и идиот. Да, темперамент у него на грани истерики, но прыжок — зверский, и он явно не новичок в уличных играх. Я даже начинаю понимать, почему Куроко выбрал его.       У самого Такеучи-сенсея — тот самый, что ведёт у нас историю Японии, — я выпросила освобождение от воскресной тренировки. Мол, травма. Ложь является полуправдой: нога действительно болит, но в основном — от бега по лестницам времени. Касамацу принял мою аналитическую записку, переданную через Рёту, с каменным лицом — хотя я знаю, что он точно всё прочитал. Рёту уговорить не удалось — он наотрез отказался брать меня на тренировку. Упрямый как трактор, и такой же прямолинейный. "Отдыхай," — сказал. "Сиди дома." Ага. Конечно.       Теперь я здесь. И знаю, что любое моё действие — это камушек, падающий в пруд времени. Рябь разрастается. Я уже меняю реальность. Главные изменения я заношу в отдельный список в ежедневнике, как бухгалтер судьбы:       1. Клуб тхэквондо сменился на баскетбольный.       2. Встреча с Акаши.       3. Травма ноги вместо руки.       И это я ещё не считаю крошечные, почти незаметные перемены — одно слово здесь, другая интонация там. Как будто я расшиваю ткань судьбы заново — шов за швом, петля за петлёй. Вопрос только в том — хватит ли у меня ниток?       У двери дежурит кто-то из первокурсников — мальчишка с ну очень важным видом. Я киваю ему, показываю бейдж менеджера, он нехотя отступает. Внутри спортзала жарко и душно, как в оранжерее. Пот, адреналин, и вибрация воздуха от крика "ДАВАЙ, КАЙДЖО!" висит между потолочными фермами, как электричество. Я занимаю место у самого края зала, недалеко от выхода на площадку. У меня нет особого желания идти к тренеру — но есть лицо, которое кое-кто точно узнает.       Кисе я замечаю сразу. Как не заметить? Золотая голова мелькает среди остальных, как пламя. Он двигается красиво — без надрыва, но с точностью. В нём всегда было это… ощущение ритма, он танцует с мячом, а не играет. Он оборачивается — раз, другой — и я вдруг ловлю его взгляд. Совсем короткий. Мгновение. Он видит меня. И, чёрт побери, улыбается.       На площадке Кайджо начинает набирать обороты. Мяч липнет к пальцам Рёты — его движения становятся всё точнее, острее, вывереннее. Он больше не сдерживается. А после тайм-аута он возвращается на паркет другим человеком — нет, не другим, а именно собой. Тем, кого я помню по Тэйко. Тем, кого он долгое время прятал под лёгкой улыбкой и мягкими фразами. Он мчится по флангу, взлетает к кольцу, словно это не физика, а хореография.       Кайджо начинает уходить вперёд. Сейрин — хороши, но по ним видно: их держит лишь упрямство. И тогда Кисе бросает фразу — вроде бы с усмешкой, но голос звучит почти холодно:       — Может, просто сдадитесь уже? Всё равно шансов нет.       Девчонки на трибуне охают — не от слов, а от того, как он это сказал. Как бы со второго этажа не потек новый Ниагара Фолс.       Я даже не уверена, знал ли он, что это спровоцирует. Кагами замирает — и внезапно начинает громко смеяться.       — Вот оно, — говорит. — Настоящий вызов! Спасибо, Кисе!       Я не могу не улыбнуться. Этот парень — как сгусток сырой энергии. На первый взгляд — безрассудный и грубый, но сейчас я ещё лучше понимаю, почему Куроко выбрал именно его. Они — несовместимы, но в этом и сила. Кагами оборачивается к Рёте:       — Я нашёл твою слабость. Куроко.       На мгновение я вижу, как меняется выражение лица Рёты. Он действительно не может скопировать Куроко. Пока. Это задевает его — как техническая ошибка, которую он не в силах устранить.       Начинается вторая четверть. Мяч у Сейрин. Куроко выходит вперёд, прямо-таки тень из ниоткуда. Кагами дриблингует, привычно — агрессивно, с напором. Но вдруг… оставляет мяч позади. На долю секунды — тишина. А потом Куроко, всплывая из воздуха, перехватывает его и перенаправляет обратно Кагами. Молниеносно. Пока Рёта ещё думает, Кагами уже обходит его и забивает.       — Боже, — шепчу я себе под нос. — Они будто играют в четырёх измерениях.       На лице Рёты — не раздражение, а сосредоточенность. Он принимает вызов. Куроко подходит ближе. Внезапно именно он выходит на опеку.       — Один на один, — улыбается Рёта. — Даже представить не мог, что именно ты меня встретишь.       Он легко его обходит. Легко — как ветер сбивает лист с дерева. Но тут Кагами. И — внезапно! — Куроко снова рядом. Откуда? Я даже не успеваю понять, как он оказался позади. Они вдвоём отнимают у Рёты мяч — и зал набирает в себя воздух, как перед выдохом. Кисе отвечает почти сразу. Он бросает с дальней дистанции — но Кагами взлетает и блокирует его! Публика взрывается криками. Где-то сзади визжат от восторга, но мне сейчас не до фанаток. Рёта разворачивается и бежит назад, и — случайность. Он сталкивается с Куроко. Его локоть — прямо в лоб. Короткий удар. Куроко отшатывается, кровь течёт по лицу. Судья тут же свистит, игра останавливается.       Я вскакиваю со скамейки — сердце проваливается в пятки. Рёта застывает, лицо его бледнеет. Он не хотел. Это видно сразу. Он что-то говорит Куроко, но тот молчит, прижимая к ране салфетку. Уводят за пределы площадки. На какое-то время Куроко вне игры. Время тянется, как расплавленный мёд. Рёта не уходит с площадки — но видно, как он стал серьёзнее. Углы губ опустились. Исчезла улыбка. Осталась только суть.       Он обходит защиту. Куроко снова на площадке — с повязкой на лбу, сжатые губы. Кисе набирает очки, обходит двоих, как статуи. Всё идёт к развязке. Осталось меньше минуты. Счёт ничейный. Сейрин выходит в последнюю атаку. Куроко и Кагами — вместе. Я слышу, как кто-то с трибуны говорит:       — Он снова передаст мяч. Куроко же не бросает сам.       Рёта предугадывает их ход. Он выходит на перехват, прыгает — но поздно. Куроко делает пас — не напрямую, а вверх. Алле-оп. И Кагами — комета. Взлетает выше. Выше Рёты. Удар по кольцу. Данк. Счёт — 100:98. В пользу Сейрин. Поначалу — тишина. Потом — взрыв. Восторг. Крики. Смех. Кто-то из девчонок начинает плакать. Я стою как вкопанная, и только теперь понимаю — я затаила дыхание. И не дышала последние пятнадцать секунд.       На площадке Рёта опускает голову. Его плечи едва заметно дрожат. Проиграл. Серьёзно играл — и всё равно проиграл.       Но он поднимает взгляд — и я вижу: он уже собран. Улыбка снова появляется, почти упрямая. Он идёт к Куроко и Кагами, жмёт им руки. Обещает реванш. И я знаю — он не шутит. Прошлое не такое, как настоящее. Оно изменилось. Если тогда Рёта выиграл, то сейчас – проиграл. Вот оно. Что, если для спасения Рёты, мне надо, чтобы он проиграл на Кубке? Или выиграл на Межшкольных?       Я стою у стены возле раздевалки, облокотившись плечом. Под потолком гудит старая лампа, и от неё мерцает жёлтый свет — больничный, уставший. Люди проходят мимо, с шумом выдыхая эмоции игры. Девчонки в форме, родители с камерами, кто-то из младших — все как на автопилоте: кричат, хлопают, теперь распадаются по углам. Всё, как всегда. А я — жду. Коробка с печеньем подтаяла в руках, но я всё ещё держу её прижатой к груди, как оберег. Матч закончился, счёт — в пользу Сейрин. И я знаю, что для Рёты это не просто цифры на табло. Он из тех, кто отдаёт всего себя, даже если улыбается при этом, как дурак. Даже если потом не подаёт виду, как больно.       Дверь раздевалки наконец открывается — и наружу начинает высыпаться команда. Уставшие, распаренные, с полотенцами на шее. Касамацу идёт первым — с привычной серьёзной физиономией. Замечает меня, останавливается.       — Ника-сан, — кивает. — Спасибо. Твоя аналитика по Сейрину пригодилась.       Он говорит это с таким тоном, будто я выдала расчёт на ядерную атаку.       — Рада была помочь. Хотя в этот раз — кажется, маловато было.       — Это спорт, — отзывается он коротко. — Зато теперь Рёта будет злым и опасным. Нам только на руку.       Он уходит, и я остаюсь снова одна. Никого из команды больше не видно. Все уже в душ или домой. А Рёта всё не выходит. Проходит минута. Потом ещё. И ещё. Я смотрю на дверь, потом на коробку в руках. Тяжело вздыхаю.       — Ну ты же знал, что я приду, — бормочу себе под нос. — Долго ещё дуться будешь?       Я стучу дважды, быстро. Ответа нет. Тогда открываю дверь. Раздевалка встречает меня влажным воздухом и запахом мыла вперемешку с потом — не самым приятным коктейлем, если честно. Всё тихо. Только где-то капает вода в раковину. На скамейке в углу сидит он. Рёта. Без футболки, в одних шортах. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Спина чуть сгорблена, локти на коленях, руки свисают. Он не слышит, как я захожу. Или делает вид. Слишком молчащий, слишком неподвижный для Рёты. Я подхожу ближе, не торопясь. Не хочу пугать, но и уходить не собираюсь.       — У тебя прическа умерла, — говорю. — Прямо как наши шансы на химфак в Токае.       Он вздрагивает, поднимает голову. Его глаза встречаются с моими. Улыбки нет. Только тень.       — Ты всё-таки пришла.       — А ты думал, я только болтаю?       Сажусь рядом, аккуратно, чтобы не задеть его плечо. Коробку ставлю на скамейку между нами. Он кидает взгляд на неё, потом снова опускает глаза.       — Проиграл, — тихо говорит он. — Я играл всерьёз. Без дураков. Хотел выиграть — очень. Но…       — Но это не значит, что ты стал хуже, — перебиваю мягко. — Это значит, что теперь ты знаешь, на что они способны. И на что ты способен тоже.       Он молчит. Сжимает пальцы в кулак. Мышцы на спине чуть напрягаются. Я смотрю на него — и вижу не звезду, не модель, не золотого мальчика. Просто Рёту. Потерянного, злого на себя. Настоящего.       — Послушай, Рёта. Ты, конечно, можешь сидеть тут и прокручивать всё по кадру. Снова и снова. Но это не перемотка. Ты не можешь вернуть момент. Ты можешь только взять его с собой.       Он поворачивается ко мне, смотрит долго.       — Ты всегда говоришь так… по-своему. Не по-книжному. Но попадаешь.       — Ну да, — я пожимаю плечами. — Я ж не мотиватор, я... э-э, так, ходячий бытовой сарказм. У меня даже чайник свистит от разочарования в людях.       Он наконец-то усмехается. Совсем чуть-чуть. Но я вижу — отпустило. Чуть-чуть.       — Печенье, — киваю на коробку. — С белой глазурью. Там кокос, потерпи.       Он открывает коробку, заглядывает внутрь. Потом берёт одну печеньку. Пробует. Жуёт. Снова тишина.       — Всё ещё не понимаю, как тебе нравится этот вкус, — ворчу я.       — Не знаю, — хрипло говорит он. — Но если ты его не любишь — почему принесла?       — Потому что ты его любишь, придурок.       Он замирает. Поднимает взгляд.       А я уже встаю.       — Всё, идём. Ты отыграл матч — теперь моя очередь кормить тебя, утешать и говорить, что ты прекрасен. Только быстро, пока я не передумала.       Он встаёт, бросает полотенце на плечо и, чуть хромая, догоняет меня.       День уже начинает проваливаться в серое, и воздух становится чуть прохладнее. Постепенно вечереет. Рёта выходит из раздевалки, всё ещё без футболки — только полотенце на плече, и босые ноги глухо шлёпают по бетонной дорожке. Где-то слева от спортзала — умывальники на открытом воздухе. Старые краны, облупившаяся краска, запах железа в воде. Он наклоняется, открывает кран, подставляет лицо под холодную струю. Вода сбегает по вискам, капает с подбородка. Он не говорит, но по всему его виду понятно — проигрыш всё ещё глухо болит внутри.       В этот момент сбоку раздаётся шаг. Мерный, выверенный, раздражённо-деловитый. И знакомый голос:       — Кисе. Это была отвратительная игра.       Рёта оборачивается, не вытирая лицо. Капли всё ещё скатываются по его шее. Он вскидывает бровь.       — Мидорима-ччи?       Перед ним — знакомая фигура: высокая, подтянутая, со строгим выражением лица и аккуратными зелёными волосами. Очки сверкают в свете закатного солнца. Он стоит, объявляя приговор.       — Я пришёл посмотреть, как играют мои бывшие одноклассники, — холодно продолжает Мидорима. — Но это было зря потраченное время.       Рёта смеётся — беззлобно, почти устало.       — Рад, что ты всё же пришёл. Хоть кто-то оценил мою агонию. Хотел Куроко-ччи увидеть?       Мидорима смотрит на него, дернув уголком губ.       — Я даже упоминать его не собирался. Он выбрал самую слабую из всех возможных команд. Своими руками он перечеркнул собственный потенциал. Он недостоин упоминания.       И тут с дороги раздаётся:       — ЭЙ! Мидорима-теме! Ты совсем офигел, а? Я чуть в канал не влетел, пока ты как гордый аристократ вышагивал по проезжей!       По велосипедной дорожке на старом, но бодром велосипеде въезжает Такао. Рикша натужно поскрипывает. Казунари возмущённо дышит, волосы растрёпаны, на лице — смесь раздражения и привычного смирения с безумием, которое зовётся "Шинтаро Мидорима". Мидорима бросает:       — Человек предполагает, а Бог располагает.       Он уже разворачивается обратно к Кисе, явно не намеренный продолжать разговор. Его не интересуют объяснения, извинения, ощущения других. Он всё уже оценил и вынес приговор. Слишком Мидорима, чтобы тратить слова впустую.       — Забудь о реванше, Кисе.       Рёта, мокрый и чуть ошарашенный, всё ещё стоит. Диалог продолжается немного в отдалении от меня. Я подхожу к Казунари.       — Ну привет, метеор, — усмехаюсь, опираясь на велосипедное седло, — ты как, выжил после своего турбо-спринта?       Он оборачивается и сразу узнаёт. Улыбка — широкая, добрая, настоящая.       — НИ-ЧАН?! Чего?! Ты здесь? Ты что, шпионка? Это что, совпадение или ты теперь подрабатываешь шпионажем за зелёными богами?       — Неа, я менеджер баскет-клуба в Кайджо. Просто пришла поддержать одного слишком золотого мальчика. И теперь вот наблюдаю, как они оба устраивают астральные дуэли на харизме.       Он смеётся. Смеётся так, как только он умеет — громко, от всей души.       — Харизма, говоришь? Ну да, есть такое… Только одна проблема — когда два солнца сходятся в одной точке, у окружающих подгорает.       — У кого подгорает, у кого глаз дёргается. У Рёты, например, — киваю на Кисе, который всё ещё умывается, делая вид, что не слушает Шинтаро. — А у Мидоримы — вечная весна недовольства.       Казунари поднимает глаза к небу, театрально вздыхает:       — Он так всю жизнь, ты ж сама говорила. Я уже и гороскоп под него подстроил, и счастливые предметы таскаю, и рикши вожу, а он всё недоволен. Говорит, что я нарушаю естественный порядок Вселенной. И ведь всерьёз.       — Зато вы странно… сбалансированы. Он — как натянутый нерв. А ты — как подушка, в которую этот нерв утыкается.       — Эээй, я тебе сейчас — подушкой в спину! — фыркает он. — Но ты права. И Кисе тоже. У него всегда внутри всё громче, чем снаружи.       Мы оба смотрим на Кисе. Он теперь просто стоит, опершись на край раковины, и слушает воду. Или нас. Или себя. Трудно сказать. Казунари вдруг обращается ко мне чуть серьёзнее.       — Он переживает? Из-за поражения?       — Очень. Но он не скажет.       — Значит, повезло, что ты рядом.       — Повезло, что я упрямая. Он бы и проигрыш с кокосовой печенькой в зубах пережёвывал — только чтобы никто не заметил, что внутри всё болит.       Такао кивает, как будто понимает больше, чем говорит.       — Ладно. Я пойду ловить своего астролога. Пока он снова не пошёл выравнивать звёзды вручную.       Он кидает мне быстрый салют и исчезает за углом. Я подхожу к Рёте.       — Ну что, поговорили с твоим фан-клубом бывших?       Рёта поворачивается ко мне. Уже чуть спокойнее. Но взгляд — уставший.       — Этот день всё ещё не заканчивается, да?       — Не-а. Но хорошая новость — я тут. А значит, будет чай. Или молочный коктейль. Или ночь разговоров о смысле жизни. Выбирай.       — Можно всё сразу?       — С тебя — дорога, с меня — кокосовая компенсация. Только мне нужно ещё кое-что сделать. Одевайся пока, я минут через десять вернусь.       Рёта косится с недоверием, но отступает – и скрывается в дверях зала. А я быстро (насколько позволяет моя нога) нагоняю Шинтаро.       — Шинтаро, привет. Можно тебя на пару минут?       — О, Ника-сан. Не знал, что ты пошла в Кайджо.       Я лукаво улыбаюсь.       — Ну это же очевидно было, разве нет? Могу ли я оставить Рёту одного? Мы прямо как Сацуки с Дайки.       — Вот что.       — Угу, — я развожу руками в согласии. — Э-э, можно спросить у тебя совета?       Мидорима останавливается. На полшага. Поворачивает голову. Лицо у него всё то же: как у человека, которому только что предложили выпить из бутылки с ядом, но он всё равно обдумывает. Из вежливости. Или из научного интереса.       — Совет? От меня?       — Ну да. Я же не просто так тебя догнала. Хотя, честно говоря, моя нога считает иначе.       Он молча жмурится — в этом мире всё слишком хаотично, чтобы реагировать словами. Потом чуть поворачивается ко мне, медленно, с таким видом, проверяя, не попал ли он в ловушку судьбы.       — Я слушаю, — говорит он наконец.       Я беру паузу. Подбираю слова. Он не тот человек, которому можно в душу лезть с грязными сапогами. Он всё воспринимает буквально. Или, наоборот, метафорически — но по-своему.       — Ты веришь в судьбу, да? В то, что у каждого человека есть свой путь, предрешённый, чёткий?       — Конечно, — без колебаний отвечает он. — Это основа порядка. Всё уже записано. Люди просто ещё не научились читать свою строку.       — Но ты ведь не просто наблюдаешь. Ты стараешься повлиять. Гороскопы, счастливые предметы, направление движения в пространстве…       — Я не влияю, — резко отрезает Шинтаро. — Я соблюдаю. Стараюсь идти в соответствии с тем, что уже предначертано. Гармония возможна только при точном следовании предписанному.       Понимала ведь, что именно такой ответ и получу.       — А если ты ошибаешься? Если… человек сделал выбор, который не был предсказан, и из-за него всё изменилось?       Он смотрит на меня долго. Проникающе. Словно пытается вычислить, откуда дует ветер и что я пытаюсь на самом деле спросить.       — Ты говоришь об отклонении, — произносит он наконец, сжав забинтованными пальцами фигурку жабы крепче. — Системная ошибка в траектории судьбы. Она возможна. Но она всегда компенсируется. Судьба, как и весы, возвращается в равновесие. Пусть даже через боль. Или утрату.       Меня как холодом обдало.       — А если… если человек вернулся назад? И попробовал всё изменить? Не потому что хотел сломать порядок, а потому что не мог иначе?       Мидорима медлит, глаза прищурены.       — Тогда он берёт на себя ответственность, равную весу всех возможных последствий. За каждое отклонение. За каждую потерянную душу. За каждую боль, которую он попытался отменить — и создал новую.       Я долго молчу. Итог, по сути, именно такой, какой я и ожидала. Но услышать его вслух — совсем другое.       — Ты всё равно веришь, что нельзя изменить ничего?       Он качает головой.       — Нельзя изменить следствие, не исказив суть. Ты можешь перенести чашку с края стола — но тогда на полу окажется ваза. Всё взаимосвязано. Даже то, что кажется мелочью, может стать причиной. Судьба — не цепочка, а сеть. Потянешь за одну нить — задвижется вся конструкция.       Я опускаю взгляд. Говорить больше нечего.       — Спасибо, Шинтаро.       — Ника-сан, — добавляет он, и это звучит почти мягко. — Ты умна. Не стань тем, кто разобрал часы, чтобы узнать, почему они тикают.       Я смотрю ему вслед, когда он уходит, всё так же идеально выверенными шагами. Такао снова пытается что-то ему объяснить, размахивая руками. Но Мидорима не отвечает. Лишь уходит. Как всегда.       Рёте я пишу коротко:       "Жду в сквере, у стритбольной площадки. Не опаздывай — у меня оставшееся печенье тает."       Через пару минут он отвечает:       "Буду. Но... мне нужно сначала сделать кое-что. Подожди немного, ладно?"       Я только фыркаю. Ну конечно. «Кое-что» у него может означать всё, от спасения мира до фотосессии для школьного журнала. Всё равно иду в сквер. Здесь недалеко, пара поворотов от школы — небольшой зелёный угол, окружённый старыми деревьями, где бетонное поле с облупленными линиями всё ещё держится как площадка для стритбола. Даже в темноте над ним висит что-то живое, пульсирующее. Баскетбол — это не спорт. Это способ дышать.       Опускаюсь на деревянную скамейку. Пальцы сжимают коробку, уже слегка помятую. Фонари освещают площадку бледным светом. Несколько парней кидают мяч, кто-то громко спорит. Повседневность. Я смотрю в пустоту — просто слушаю. И именно в этот момент, по сценарию этой жизни, замечаю знакомую фигуру в голубоволосом профиле. Куроко выходит из кафе. Не торопится. Просто идёт. И тут рядом с ним появляется Рёта.       — Куроко-ччи, — слышу я Рёту. — Можно с тобой поговорить?       Куроко кивает. Они отходят в сторону, ближе к площадке. Я сижу в полутени, и они меня не замечают. Или просто не обращают внимания.       — Почему ты выбрал Кагами? — спрашивает Рёта.       — Потому что он… — Куроко поднимает глаза. — Потому что он действительно любит баскетбол. В нём нет ничего напускного. Его страсть — настоящая. И она вернула мою.       Я замираю. Эти слова… В них нет пафоса. Нет драмы. Но они звучат громко. Даже в тишине. Даже когда не тебе они адресованы. Тут рядом появляется Кагами. И, как всегда, оглушительно громко:       — Куроко, блин, ты куда свалил? Хоть бы сказал что-то!       Он хлопает партнёра по спине. Куроко сдержанно кивает. Но я вижу: он рад, что Тайга рядом. Эти двое — как магнитные полюса. Разные, но тянут друг друга. Разговор прерывает гул и шум со стороны площадки. Голоса стали агрессивнее. Вижу, как несколько хулиганов давят других игроков, врываются в игру с локтями, подставами, грязной техникой. Один из мячей катится к краю поля и ударяется об урну. Куроко идёт первым. Просто — идёт. Без слов. Вмешивается. И за ним тут же — Кагами. А потом и Рёта. Его не нужно звать. Он всегда вовлекается. Даже если потом будет делать вид, что ему всё равно.       — Эй, — говорит один из хулиганов. — Ты кто вообще?       — Мы просто… — Кисе улыбается одной из своих лучезарных улыбок. — Хотим поиграть.       — Три на пять, да? — уточняет Кагами.       — Самый честный матч, — отвечает Куроко.       И они выходят. Без лишних слов. Без показного героизма. Просто выходят.       Игра начинается. Я сижу на скамейке, и мне не нужен комментатор, чтобы понимать, что происходит. Пятеро против троих. Но это не равная игра. Это разгром. Это балет, в котором каждое движение утончённое, но неимоверно точное. Кисе — будто снова дышит полной грудью. Копирует движения своих кумиров, но при этом остаётся собой. Кагами летает. Куроко — исчезает. И снова появляется там, где его не ждут. Минуты летят. Хулиганы сдаются. Даже не словами — телом, жестами, глазами. В них — только страх. И поражение. И уважение. Немое. После игры они расходятся, не споря. Только бормочут что-то под нос. Уходят быстро. Я смотрю, как Рёта хлопает Кагами по плечу, и вдруг слышу:       — Кагами-ччи.       Кагами замирает, ошарашенный.       — Чего?       — Теперь ты — Кагами-ччи, — с широкой улыбкой повторяет Кисе. — Ты мне нравишься. Прямо по-настоящему.       Он уходит. И на его лице — нет грусти. Нет горечи проигрыша. Только тепло. Только лёгкая радость. Куроко и Кагами уходят следом.       Я сижу, всё это слушаю, и чувствую, как внутри у меня что-то становится легче. Мир — не такой уж и беспомощный. И именно в этот момент сзади раздаётся шаг. Я оборачиваюсь. Рёта стоит рядом. Пиджак болтается на плече, волосы растрёпаны.       — Прости, прости, Ни-ччи. Я должен был сделать это. Закрыть какой-то круг.       — Ты сделал это. А теперь пошли. У нас свидание с горячим шоколадом и этим странным вкусом кокоса, который ты называешь вкусом счастья.       Мы идём по вечерней улице — в мерцающем свете витрин, под шелест светофора и слабый гул велосипедов. Город выдыхается, как после долгого бега: шум ещё держится, но уже рассыпается в покое.       — Значит, ты теперь открыто зовёшь его Кагами-ччи.       Рёта фыркает, сам себя поймал на чём-то неловком.       — Ну… да. Оно само. Вышло. Он… заслужил.       — Хм. Значит, теперь он у тебя на личной доске почёта? Между "капитан Касамацу" и "сам я"?       — Не смешно, — но улыбается. И сразу же добавляет: — Он сильный. По-своему. Я не сразу это понял. Сначала просто злился — что он смеет вообще тянуться до нас. До уровня Чудес. А потом… понял, что именно это в нём и цепляет. Он не боится проиграть. Не боится упасть.       Я останавливаюсь, жду, пока он догонит.       — А Куроко?       — Куроко-ччи… — он ненадолго задумывается. — Он меняется. Он уже не тот призрак, каким был в Тейко. Раньше он прятался за нас. А теперь — прячет нас за собой. В смысле, он делает так, чтобы свет сиял ярче. Он нашёл своего светляка, и теперь горит по-другому. Мягко. Но стабильно.       Мы подходим к маленькому семейному кафе с витриной в виде раскрытой книги — одно из тех мест, где пахнет корицей, даже если ты не заходишь. Над дверью мигает вывеска «カフェ ひととき» — "Кафе Мгновение."       Я толкаю дверь, и нас встречает колокольчик. Тёплый воздух, запах выпечки, и женщина за стойкой, которая уже, кажется, нас помнит.       — Как обычно? — спрашивает она.       — Да, — говорит Рёта. — И плюс два десерта домой. Ни-ччи, ты всё ещё уверена, что не хочешь есть?       — Хочу. Но только дома. В пледе. Без посторонних. Чтобы можно было облизывать ложку и не изображать приличного человека.       Пока ждём заказ, садимся у окна. Через стекло видно, как медленно седеет небо. Люди проходят мимо. Кто-то смеётся. Кто-то говорит по телефону. Всё по-прежнему.       — А ты, Ни-ччи, — Рёта тыкает меня в плечо, привлекая внимание, — всё ещё думаешь, что судьбу можно изменить?       Я смотрю на него, потом на свои руки, сложенные на коленях.       — Думаю, что… можно попробовать. Не потому что хочется что-то сломать. А потому что иногда жить с тем, что уже было, — тяжелее, чем рискнуть. Я... не знаю, правильно ли это. Может, Мидорима прав. Может, всё уже написано. Но если это так — почему у нас тогда есть выбор?       Рёта кладёт подбородок на руку и смотрит в окно.       — Я всегда думал, что судьба — как карта. Вот она лежит перед тобой. Но если ты свернёшь не туда — не значит, что ты упал в пропасть. Может, просто пошёл по другой тропинке. Дольше. Труднее. Но ты всё ещё идёшь.       Мои губы трогает немного печальная улыбка.       — А если я уже свернула? Ещё раньше. До всех этих разговоров.       — Тогда… — он поворачивается ко мне, и голос становится серьёзнее, — тогда ты хотя бы теперь не одна.       Колокольчик снова звенит, нас зовут за заказом. Мы забираем бумажные пакеты с едой, напитки с крышечками, и выходим обратно в прохладу. Рёта идёт рядом, ближе, чем обычно. Его рука почти касается моей — но не касается. И мне этого достаточно. Пока.       — Спасибо, что подождала. Даже если я ушёл закрывать какие-то старые счета.       — Ты вернулся. Это уже значит больше, чем ты думаешь.       Он кивает.       — Кстати, — поднимает бровь. — Плед у тебя какой? С ушками?       — Нет. Но если ты не поделишься десертом — будет с когтями.       В этом смехе — всё, что я так люблю в нём: свет, тепло, и эта странная, упрямая вера в то, что даже в проигрыше можно найти что-то своё. Что, возможно, даже судьба — не приговор, а просто очень сложный ребус. И если разгадывать его вдвоём — шансы выше.       Дома пахнет липовым чаем. Я только заварила — на кухне ещё клубится пар, а в гостиной уже уютно тускло: настольная лампа, плед, разбросанные подушки. Мы сидим на полу, потому что диван у меня скрипит, как старый учитель на родительском собрании, а столик низкий, почти вровень с коленями. Пакеты с едой уже разложены, в пластиковой коробочке трепещет кокосовый десерт, а горячий шоколад в термокружках ждёт своего часа. Всё идеально.       — Вот скажи, — тяну я, утыкаясь подбородком в ладони, — тебе правда вкусен этот странный крем? Там будто тёртый пластик с сахаром.       Рёта берёт ложку, пробует.       — Он изумительный. Ты просто не распробовала. Это как… любовь с первого взгляда. Или мода на смешные носки.       — Сравнил, блин. Если любовь — это тёртый пластик, то мне пора к терапевту.       Всё растворяется в этой простой близости — как какао в молоке. А потом случается казус. Я встаю, чтобы принести салфетки. Нога всё ещё саднит — но терпимо. Только я немного не рассчитала: плед, которым я была укрыта, зацепляется за стопу, я дёргаюсь — и, разумеется, в следующую секунду смачно заваливаюсь боком прямо на столик. Точнее — на коробку с кокосовым десертом.       Хлюп.       Рёта замирает. Я — в позе полураскрывшегося карася. Смотрю на то, как белая масса растекается по столу, по моей футболке, по моим… да по всему, если честно.       — Я… — медленно начинаю, но не нахожу слов. — Кажется, убила твою любовь с первого взгляда.       Молчание. Полсекунды. И он всхлипывает от смеха. Не просто усмехается — ржёт. Складывается пополам, хватается за живот.       — Ты… ты напала на кокос! — говорит сквозь хохот. — Это… кулинарное преступление! Я должен вызвать полицию вкуса!       — Я подскользнулась на пледе судьбы. И разбила твою мечту о сладком будущем.       Он смеётся ещё громче. А потом — подходит, протягивает руку, помогает мне подняться. Его пальцы тёплые, ладонь крепкая. Я встаю, вся в креме, и пытаюсь сохранить достоинство. Не получается.       — Отлично, — вздыхаю. — Теперь у меня официально кокос в волосах. И я липну к полу.       — Если утешает… — он смотрит на меня внимательно, мягко, — ты всё равно самая прекрасная катастрофа, что мне встречалась.       Сердце у меня на миг замирает. Я отворачиваюсь, чтобы вытереть лицо салфеткой.       — Просто принеси полотенце. И пообещай, что ты это никогда не расскажешь Касамацу.       — Не обещаю, — ухмыляется он. — Но зато теперь у нас есть что праздновать. Первая совместная битва — против десерта.       Вдруг становится совсем не важно, что я испачкалась, что ночь уже глубокая, а завтра снова куча дел. Он рядом. Он смеётся. А я — чувствую себя живой. Мы кое-как оттираем кокос с пола, я переодеваюсь в старую чёрную футболку с надписью "Don't talk to me before 9AM" — спасение из шкафа в любые катастрофы. На столе снова порядок: чай, десерт (его остатки), спасённая часть ужина. Всё снова дышит покоем.       Я опускаюсь на подушку и уже собираюсь сказать что-то вроде «ну наконец-то» — как вдруг в голове у меня щёлкает тревожный, мерзкий звоночек. Очень знакомый. Очень… учебный. Резко поворачиваюсь к Рёте.       — Эй. Ты ведь… ты ведь сделал домашку по истории?       Он поворачивает голову медленно. Подозрительно медленно. Как в фильмах, когда персонаж понимает, что наступил на мину.       — …Какая домашка?       — По истории, — повторяю медленно, — Такеучи-сенсей. Пять пунктов по теме Реставрации Мэйдзи. К завтрашнему утру. Мы же списались с тобой. Я тебе даже шаблон кидала! Шаблон, Рёта, блин!       Он моргает. И делает самую неповинную физиономию, на которую только способен. Даже склоняет голову.       — Я думал, ты просто хотела поделиться своим вдохновением…       — Вдохновением?! — я почти вскакиваю. — Я тебе ссылки кидала! План! Я выделила жирным нужные даты!       — Ааа… — он почесывает шею. — Я, наверное, как-то… отвлёкся…       — Ты отвлёкся, — повторяю я, — на матч. На судьбу. На кокос. Но пять чёртовых пунктов, Рёта! Это даже не сочинение!       — Ну, — он смотрит щенячьим взглядом, — может, ты мне их ещё раз накинешь?       — Ага. Я тебе сейчас накину. Подушкой. В глаз. С жирным шрифтом!       Он корчится от смеха, а я уже шарю по комнате в поисках тетради. Меня трясёт — не от злости, а от диких воспоминаний. Как мы учились вместе в средней школе, и он всегда сдавал работу в последние двадцать минут — с моей помощью. Как он вырезал доклад по химии из журнала и убеждал учителя, что «вдохновился этим стилем». Как однажды перепутал темы и сдал вместо доклада по географии описание острова из «Покемонов».       — Вот, — швыряю в него ручку и блокнот. — Садись. Пиши. Я буду диктовать, как бабушка-революционерка.       Он чинно садится на пол. Делает вид, что страшно серьёзен.       — Ника-сенсей, я готов.       — Пункт первый. Начало реставрации. Записывай: 1868 год. Начало эпохи Мэйдзи. Свержение сёгуната Токугава.       — Мэйдзи… как в шоколадках?       — Рёта, я тебя сейчас придушу, если ты не перестанешь.       Пишет. Старательно, но со своими кривыми буковками, как всегда. И я понимаю, что злюсь — не по-настоящему. Что в этом всём, в этой дикой ночи, в этой липкой футболке, в этом «ты сделал домашку?» — есть что-то очень… родное.       — Готово, — говорит он минут через пятнадцать. — Хочешь подписаться как соавтор?       — Хочу получить завтра пятёрку ментально, когда ты сдашь это первым.       — Если не забуду.       — Если забудешь — я подложу тебе в сумку листок с напоминанием. Прямо в коробку с формой. Прямо под наколенник. Можешь не проверять.       Он смеётся. Потом зевает. И кладёт голову мне на плечо. Совсем просто. Без пафоса.       — С тобой жить, конечно, небезопасно. Ни для десертов. Ни для расписания. Но… зато весело.       — А ты — ходячее стихийное бедствие. Но знаешь что?       — Что?       — Без тебя мне бы точно было скучно. И... одиноко.       Он не отвечает. Только сильнее прижимается. И мы остаёмся так — под мягким светом лампы, под ароматом липового чая, под шумом окна, за которым живёт обычная весенняя ночь. Где-то там судьба — запутанная, как плед. А здесь — просто мы. С остатками ужина, домашкой на коленях и морем несказанного — между строчек.       — О, Рёта. Я тут кое-что вспомнила, пока думала. У тебя тут между строчек большие интервалы. Есть одна песня, которую я когда-то давно играла на гитаре, там как раз пелось «между строчек одно и то же слово «свобода»».       — Ни-ччи, ты так давно на гитаре не играла. Почему?       — Хм, — я откидываюсь на спинку дивана. — Не знаю. Гитара у родителей лежит, я её как-то и не особо хотела сюда везти. И вообще, я ж на русском буду петь, а не на японском. И что ты поймёшь? Ты ж по-русски только "Ника" выговариваешь, и то, с проблемами.       — Музыку слушают не ушами, а сердцем.       — Ха, тогда на выходных можно будет забрать гитару от родителей.       — Договорились, — тянет он. Тепло от его щеки сквозь ткань футболки проникает прямо в сердце.       Я закрываю глаза — ненадолго. Просто чтобы отдохнуть, просто чтобы быть. А он, похоже, тоже не спешит никуда: всё тише, всё спокойнее. Мы не в комнате с разбросанными тетрадками и недоеденной едой, а где-то в большом теплом ничто, где никуда не надо и всё как надо.       — Эй, Рёта, — шепчу, не открывая глаз, — если ты уснёшь прямо тут, я не потащу тебя на диван. Справляйся сам, кабанчик.       — Я не сплю, — бормочет он, но голос у него уже с хрипотцой, растекающийся, как горячий шоколад. — Я просто… экономлю энергию.       — Ага. Аккумулируешь её для контрольной по математике?       — Ты слишком жестока. Я только что выжил после трагедии с кокосом. Моё хрупкое сердце требует восстановления.       — Твоё хрупкое сердце уже храпит, — я заглядываю в его лицо. Он приоткрыл один глаз.       — Ни-ччи, — тянет он, как ребёнок, — а ты ведь правда сыграешь?       — Сыграю. Но учти, если я буду фальшивить — не кривись. У меня же аккорды в пальцах, а не в голосовых связках.       — Я не буду. Буду слушать как… как будто заново встречаю тебя. Другую. С гитарой.       Эти слова не то чтобы слишком серьёзные, но и не шутка. Они — как между строчек. Там, где нет кавычек. Где не крикнуть, но сказать.       — Ладно, философ. Тогда в субботу. Но с тебя — кофе, булочка с корицей и обещание не называть меня кавайной, даже если я буду сидеть в пижаме с зайчиками.       — Не обещаю. У тебя просто очень угрожающие зайчики.       Чувствую, как засыпаю — чуть-чуть, самую малость. Просто позволить себе. Уйти в полусон, где всё не нужно растворяется, как чай в молоке. Всё, кроме него — рядом. Тепло, привычно, правильно. И вдруг — бззз. Его телефон завибрировал на полу. Он вскидывается, моргает, достаёт его, смотрит на экран. Снова этот полусерьёзный, полусонный взгляд. Но на лице пробегает что-то — тень. Мельком. Я поднимаюсь на локте.       — Что?       — Менеджер. Напоминание о фотосессии. Завтра. Вечером. На другом конце города. Я...       Он хмурится. И мне становится страшно — вдруг, сейчас снова всё закончится. Уйдёт. Исчезнет. Сорвётся.       — …не хочу уезжать, — вдруг говорит он совсем честно.       — Тогда останься. Просто на чуть-чуть дольше.       Он кивает. Медленно. И кладёт телефон обратно. Утро — потом. Судьба — потом. Всё остальное — потом. А сейчас — мы. Под пледом. С недописанной домашкой, исчезнувшим десертом и гитарой, которую я скоро заберу. Потому что есть слова, которые невозможно сказать. Но можно сыграть. Даже если между строчек — всего лишь одно слово.       Свобода.