[9] Saturn

      — Твою мать… — ругаюсь я по-русски, когда вижу журнал на своей парте.       На обложке — Рёта. С идеально размытым фоном, со ссадиной на лбу, с той самой полуулыбкой, в которой чуть больше боли, чем обычно. А рядом — я. Чёрно-белый кадр, вырезанный, по всей видимости, из того самого видео. Я повернута к нему, волосы растрёпаны, губы приоткрыты — я ему что-то шепчу. А снизу — жирный заголовок:       «Serein и её ангел-хранитель: история любви, спасённой судьбой?»       Статья разворачивается на развороте. И если обложка — ещё полбеды, то внутри — просто абсурд.       «Николь Левицкая, модель с загадочным псевдонимом Serein, и Кисе Рёта, золотой мальчик японской моды, оказались в эпицентре трагедии — и показали всему миру, как рождается настоящее чувство. По словам очевидцев, Рёта держал девушку, как будто боялся потерять её навсегда. И, возможно, именно в этот миг их отношения вышли за рамки дружбы…»       — «По словам очевидцев», твою мать… — я прикусываю язык, чтобы не сорваться вслух.       Рядом кто-то охает — журнал уже передаётся из рук в руки. Кто-то хихикает. Кто-то оглядывается.       — Эй, Нико-чан, это правда? — подзывает одноклассница с соседней парты, приподнимая брови. — Так романтично…       — А кто вообще им это рассказал? — раздражённо шепчу я себе под нос. — Что, у журналистов теперь телепатия?       В этот момент в класс заходит Рёта. Он даже не успевает поставить сумку, как ловит мой взгляд и… в следующую секунду уже у меня за плечом.       — Не смотри, — просит, вырывая журнал из рук и пряча за спиной. — Там… ну, немного преувеличили.       — Немного?! — я завожусь за одно слово. — Они написали, что мы «обрели любовь в огне крушения»! Я, между прочим, в лепестках васильков лежала, чёрт, блин, более достоверно!       — Ну, не все же знают, как ты лежишь в лепестках васильков, — ухмыляется Рёта, но по глазам видно, что его тоже трясёт.       — Кто вообще дал им наши фото?       — Наверное, кто-то в поезде снял и продал. Или с камеры наблюдения вытянули. Теперь нам со сплетен не слезть.       Он садится рядом, хмурится — явно не в восторге.       — И где, интересно, они увидели «поцелуй под светом аварийных фонарей»? Мы вообще-то в крови и пыли были, а не в романтике.       — Может, они это и перепутали, — я сжимаю переносицу. — Впрочем, пусть думают. Главное — не дать этому зайти слишком далеко.       Рёта наклоняется ближе ко мне и шепчет:       — А давай следующую статью мы уже сами напишем? Что-нибудь вроде: «На самом деле, всё началось с мази от ссадин и неправильного костыля.»       — Ага. Или с того, как ты ревновал к Морияме из-за пары бинтов.       Он криво улыбается, и на пару секунд — снова мы, а не герои какого-то глянцевого бреда. Но это — только начало. Я пролистываю к следующей странице. Тут уже фотографии — вырезки из стритбольной площадки, где Рёта играет с Кагами и Куроко. И я, сидящая у сетки, как бы наблюдаю. Хотя на самом деле просто ждала, пока они доиграют. Но подпись под фото говорит совсем другое:       «Serein не сводит глаз с своего героя — тот же Кисе, который недавно спас её в аварии, теперь поражает публику своей отвагой на площадке. Их взгляды пересеклись, и, казалось, весь остальной мир перестал существовать…»       — Да я просто… — я задыхаюсь. — Я просто смотрела, кто выигрывает! Я даже на него не смотрела всё время!       Рёта подаётся ещё вперёд, чуть наклоняется через плечо.       — Не-не, подожди, мне интересно. Дай почитать. «По словам очевидцев», ага… «Героическое спасение»… Ого, «поцелуй взглядами»?       — Ты читаешь это с удовольствием, да?       Он откидывается назад, театрально задумчиво кивает.       — Я просто пытаюсь понять, как журналисты успевают писать фанфики быстрее, чем ты объясняешь, что мы не встречаемся.       — А может, мы просто не объясняем достаточно громко? — злюсь я.       Сердце колотится где-то в горле. Пальцы чуть дрожат. Статьи, фото, люди, глаза, шепотки за спиной — всё накладывается, и я снова в вагоне, где не знала, что будет через минуту. Рёта это замечает. Он не говорит ничего. Просто берёт журнал из моих рук, сминает и аккуратно прячет в сумку.       — Всё. Его больше нет.       — Пока кто-то не покажет мне ссылку на онлайн-версию, — вздыхаю я.       Он хмыкает.       — Ну… тогда я куплю дом на острове, где нет интернета, и мы сбежим туда. Только ты, я и кокосовые конфеты.       — Фу. Только не кокос.       — Ладно. Тогда пусть будет гитарная музыка и плёнка. Как в том клипе.       Он ещё не знает, но я не отдам этот журнал никому. Потому что, при всей глянцевой лжи, есть там один кадр, где он держит меня, а я — его. Где мы не говорим, но между строк всё равно написано одно и то же слово. Свобода. Я только-только успокаиваюсь, как в класс заходит Асука — староста, с лицом победителя научной олимпиады. В руках у неё — ещё один журнал. Новый выпуск, судя по обложке. Она кивает мне, подходит, кладёт журнал на стол:       — Николь-чан, ты опять на обложке. С Кисе-куном, разумеется. Поздравляю с карьерным взлётом.       — Спасибо, Асука-сан. Особенно за драматичное преподнесение, — бурчу я по-русски и открываю издание.       С обложки на меня смотрим мы. Только в чьём-то воображении — прямо, блин, сцена из любовной дорамы: он в профиль, чуть нахмуренный, а я повернута к нему, волосы растрёпаны, взгляд поднят. Снято в ту же минуту, когда нас выводили из поезда. Камера поймала мгновение, когда я обернулась, чтобы сказать: «Я в порядке», — а он просто кивнул. Подпись:       «Любовь под обломками. Николь Левицкая и Кисе Рёта — не просто звёзды подиума, но и пример настоящей близости в экстремальной ситуации. Случайность или судьба?»       — Ну охренеть теперь.       Я пролистываю дальше. На развороте — текст.       «Источники из школы сообщают, что отношения между Николь Левицкой, более известной как Serein, и баскетбольной звездой Кисе Рётой давно выходят за рамки дружбы. Их совместные съёмки, частые прогулки после школы, недавнее геройское спасение в аварии — всё это указывает на то, что у нас перед глазами новая пара года…»       Дальше хуже.       »…говорят, Кисе был настолько потрясён случившимся, что не отходил от неё ни на шаг, пока не убедился, что она в безопасности. И даже остался у неё на ночь — чтобы быть рядом…»       — Что?! — вслух взвизгиваю я. — Да какого, блин, хера?!       Рёта вбегает в класс — возвращается с трёмя баночками сока и двумя бутылками его любимой минералки.       — Что, опять?       Я поднимаю журнал, как улику в суде.       — Ты у меня ночевал, потому что электрички уже не ходили!       Он поднимает руки:       — А я что? Я тоже теперь звезда теленовеллы. В такой же опале, как и ты!       — Тут написано, что ты рыдал у меня на коленях. И признавался в любви!       — Рыдал? Я? Я ж тебе только чай наливал!       Класс замирает. Несколько человек явно что-то запоминают. Кто-то уже достал телефон.       — Всё, я иду зажигать факел и сжигать редакцию, — я встаю из-за стола, намереваясь пойти в туалет и умыться, остудить свой пыл, так сказать.       Рёта смеётся, подхватывает журнал, смотрит на фото и задумчиво щурится:       — Знаешь, мы тут и правда неплохо смотримся. Типа… спаситель и его муза.       — Рёта! — гаркаю я громче нужного.       — Ладно-ладно. Я просто ищу, где тут мои слёзы. Сказали же, что я рыдал. Хочу знать — красиво ли.       Я закатываю глаза и отбираю журнал обратно. Но втайне… оставлю и этот тоже. Потому что, какой бы чушью ни была статья, этот кадр — где его рука всё ещё на моём плече, а мои пальцы всё ещё дрожат — настоящий. Даже если никто, кроме нас, не поймёт.       На перемене, пока Рёта где-то пропадает в учительской, я решаю впервые с вечера понедельника зайти в соцсети. Это глупо. Безумно глупо. Но я всё же открываю телефон и запускаю приложение. Оповещений — 189. Упоминания. Отметки. Репосты. Сообщения.       — Ох ты ж ёпт, — бормочу я, а пальцы уже сами прокручивают ленту.       Первый пост — фото с тем самым моментом в метро. Тот, где он прикрывает меня собой. Фото не резкое, но — живое, по-настоящему.       «Если это не любовь, то что?» — написано под ним.       Под ним — 57 тысяч лайков и тысячи комментариев. Я читаю.       «Я ПЛАЧУ. Они такие красивые. Почему я не могу быть такой?»       «Кисе-сама, пожалуйста, женитесь на мне вместо неё 😭»       «Serein и Кисе — лучшее, что случалось с индустрией»       «А вы тоже думаете, что у них будут нереально красивые дети?»       Сердце сжимается. Но я прокручиваю дальше.       «Не понимаю, что он в ней нашёл. Обычная. Ни лица, ни фигуры. Вечно с синяками.»       «Эта курица просто в нужное время оказалась рядом. Сыграла на травме.»       «Серьёзно, Кисе мог бы встречаться хоть с кем из Токийского показа, а не с этой молью.»       «Она просто хочет славы. Очередная никому не нужная модель с дешёвым пиаром.»       «Serein? Скорее, SerPain.»       Я чувствую, как всё во мне медленно сжимается. Воздух из легких вытягивают. Пальцы трясутся. Телефон тяжелее с каждой секундой.       — Зачем ты вообще туда полезла, дура, — шепчу себе. И тут приходит новое уведомление. Личное сообщение.       @mirrorrw: _       «Умри. Просто умри. Такие, как ты, не заслуживают быть с кем-то, как он.»       Я стискиваю зубы. Листаю дальше — больше. Больше. Один хейт на три восхищения. Но именно они врезаются под кожу. Липкие, как грязь после дождя. Губы дрожат. Где-то внутри клокочет знакомое: хочется просто исчезнуть. Просто стереть себя с этих экранов. Отвязать своё имя от его.       — Это не про нас. Это не про него. Это не про меня. Это… просто инцидент. Авария. Чрезвычайная ситуация…       — Ни-ччи?       Голос Рёты — сзади. Я резко оборачиваюсь и поспешно гашу экран. Он морщится. Видит, что я бледнею. Видит, что руки дрожат.       — Эй… всё в порядке?       Я качаю головой, отводя взгляд.       — Ну, да. Просто… новости догнали.       — Так ты всё-таки видела?..       Я не отвечаю. Он подходит ближе, осторожно забирает телефон из моей руки, смотрит на экран. Молчит. Долго. Потом — кладёт руку мне на макушку. Осторожно.       — Ну… теперь ты официально самая обсуждаемая моль в Японии. Поздравляю.       Выдыхаю сквозь смех. Почти сквозь слёзы.       — Только ты мог это сказать вот так.       — Конечно. Я же «такой красивый парень», мне можно. И я не отдам тебя этим идиотам. Пускай хоть треснут. Моль будет жить.       Я ударяю его по плечу.              — Ты просто чудовище.       — Ага, но ты ж не против?       Я не отвечаю. Но когда он снова сжимает мою руку — я не отдергиваю.

***

      Звонок с последнего урока звучит, как обещание спасения. Весь класс одновременно делает выдох, сминая тетради в рюкзаки и хлопая пеналами. Кто-то предлагает пойти в магазин у станции, купить тайяки или что-нибудь сладкое — и, конечно, вся группа соглашается. Я киваю и плетусь рядом с Рётой, который привычно закидывает за спину спортивную сумку.       — Тайяки или дянго? — спрашивает он, наклоняясь ко мне.       — Всё, что не из кокоса, — бурчу в ответ.       — Эй, это была попытка заботы!       — И она провалилась, как большинство твоих домашних заданий.       Он прыскает от смеха — и этот звук заглушает всё остальное. До тех пор, пока мы не выходим из школьных ворот. И тогда — камеры. Они словно выросли из воздуха: объективы, вспышки, микрофоны с логотипами. Один, два… шесть? Куда столько?!       — Кисе-кун! Кисе-кун, правда ли вы встречаетесь с Николь Левицкой?       — Serein, правда, что вы уже живёте вместе?       — Что вы чувствовали в тот момент, когда Кисе вас защищал?       — Какие у вас планы — и на подиуме, и вне его?       Я замираю, как кролик в свете фар. Я уже не я, а персонаж из какого-то шоу, которого никто не спрашивал, хочет ли он сниматься. Появляется желание, чтобы эта машина меня сбила окончательно. Рёта тут же делает шаг вперёд, заслоняя меня плечом.       — Пожалуйста, не сегодня. Мы всё ещё восстанавливаемся. Мы не даём комментариев.       — Так это правда? — с нажимом звучит вопрос. — Вы пара?       Рёта сжимает челюсть.       — Мы — одноклассники. И это всё, что вы получите сегодня.       Он берёт меня за руку, ведёт вперёд — не грубо, но твёрдо. Камеры двигаются за нами. Мы проходим мимо, как через вату. И всё, что я слышу — шёпот за спиной, щёлканье затворов, слова:       — «Посмотри, он её держит. Значит точно встречаются.»       У перекрёстка он поворачивает в сторону ближайшего переулка. Останавливается. Только теперь я замечаю, как дрожит его рука.       — Прости, — выдыхаю я.       Рёта медленно качает головой.       — Это они должны извиняться. Честно… я думал, смогу просто встать — и всё. А у меня внутри, как кто-то нажал на курок. Психану ещё немного — и врежу камере.       — Ты бы не успел. Я бы врезала первой, — бурчу сквозь зубы, вытирая ладонью щёку.       — Мы — ужасный дуэт. Тебя зовут Serein, но с таким характером ты скорее Thunderstorm.       Я усмехаюсь.       — А тебя — Кисе Рёта, золотой мальчик. А внутри ты — кипящий чайник.       Мы переглядываемся. Он кивает в сторону забегаловки с данго.       — Всё равно хочу сладкого.       — Сначала в переулке, потом в забегаловке. Романтично. Как в плохом фильме.       — Хей, только не обижай мои идеальные планы на вечер.       И, несмотря ни на что, мы продолжаем идти. Через шум. Через шёпоты. Через объекты, вспышки и чужие фантазии. Магазин возле станции уютный, шумный и пахнет клубничными моти. Вернее, это больше подходит под обычное состояние этого магазине. Но сегодня… это больше походит на поле боя.       — Они следили?! — я едва успеваю отойти от двери, как в неё буквально вталкиваются люди с камерами, штативами и микрофонами.       — Кисе-кун! Николь-сан!       — Пожалуйста, прокомментируйте вчерашние слухи!       — Правда ли, что вы покинули одну квартиру в разных куртках?!       — Ника, это правда, что вы использовали популярность Кисе-куна, чтобы вернуться в модельный бизнес?       — Кисе-кун, это ваш тип девушек?       Внутри меня почему-то всё рушится и падает вниз каменным дождём.       Рёта, стоявший чуть впереди, разворачивается. Его голос срывается от напряжения:       — Прекратите! Вы в магазине! Здесь люди, дети, нормальные покупатели! Оставьте её в покое!       — Мы имеем право знать! — влезает женщина в очках, тыкая в нас смартфоном. — Это в интересах общественности!       — Общественности? — я делаю шаг вперёд, не узнавая себя. — А какое обществу дело до того, кто с кем ест омурайсу и сколько у кого синяков после аварии?       — Вы ведь не опровергли, — звучит ещё один голос, — что у вас роман с Кисе-куном. Это значит, что…?       — Это значит, что вы переходите границы, — резко вставляет Рёта. Его ладонь ложится мне на плечо, как якорь. — Мы не дадим вам ни романтики, ни трагедии. Так что уберите камеру.       — Кисе-кун… Вы защищаете её потому, что она вам дорога?       — ДОСТАТОЧНО! — я никогда не слышала, чтобы Рёта так повышал тон. И в этот момент он действительно похож не на школьника, не на модель — а на человека, которому больно. И страшно.       Он хватает меня за руку и тянет вглубь магазина, минуя растерянного продавца, мимо морозилок и крошечных стеллажей с напитками. Там, за углом, где пахнет апельсиновым лимонадом и жареными баклажанами, мы выходим через вторые двери и ныряем в проулок между домами.       — Прости, — шепчет он мне на ухо. — Я не думал, что… они будут такие…       — Навязчивые? — я пытаюсь выдохнуть, прижимаюсь к стене. — Рёта, это была травля. Это был допрос. В магазине.       Он кивает, всё ещё тяжело дыша.       — Знаешь, раньше я думал, что понимаю, как работает шоу-бизнес. Но я не думал, что к нему приложат такую… лупу.       — Не лупу. Микроскоп, — отвечаю глухо. — А мы под ним.

***

      В спортзал мы возвращаемся молча. Даже Рёта, обычно болтающий без умолку — рот его, по-моему, работает на солнечных батарейках, — теперь ведёт себя тише воды. Он отпускает мою ладонь только у входа, и то с задержкой — не хочет. Тренировка начинается сразу — с подачи, с резких команд, с гулких шагов по паркету. Я усаживаюсь на скамейку, закинув ногу на ногу, так как травма никуда не делась. И пытаюсь — честно пытаюсь — просто смотреть. Просто быть хорошим менеджером и записывать все важные моменты матча.       Но не тут-то было. Моя стена спокойствия рушится от действий одного человека. В конце, когда все уже уходят в раздевалку, меня окликают.       — Эй, Ника-чан, — раздаётся шёпот за спиной. Даже не посмотрев, я уже знаю — Морияма. — Это правда, что вы с Кисе встречаетесь?       — Ага. А ещё я — потомственная русалка, и мы собираемся пожениться на подводной свадьбе, — отрезаю сквозь зубы, даже не повернув головы.       — Вау, звучит романтично. Подводная съёмка — это тренд сезона.       — У тебя одна извилина, и та — из рекламы.       Он смеётся, ни капли не обижается. Наоборот, продолжает с энтузиазмом:       — Но всё-таки, Николь. Или Ника? Или Сереин? Ты же знаешь, школа гудит. Говорят, ты его заколдовала. Или подставила. Или…       — Морияма! — раздаётся оглушительно гулко, крик висит где-то под потолком. Это Касамацу, стоящий с мячом подмышкой и видом капитана, которому надоело терпеть. — Хватит языком чесать. Ты на тренировке, а не в ток-шоу. Если хочешь флиртовать — иди на телевидение.       — Хай-хай, — отмахивается тот, но всё-таки отходит.       Я не улыбаюсь. Не дышу даже, кажется. Просто поднимаюсь, поправляю куртку и, не оборачиваясь, иду к двери.

***

      Домой я возвращаюсь к родителям. В дом, где всё пахнет мёдом, аптекой и старыми книгами. Где мама наливает ромашковый чай, а папа просто обнимает — без вопросов, без камер, без шума.       — Тяжёлый день? — спрашивает мама, когда я сажусь за стол и беру в руки ложку супа.       — Слишком.       Я не говорю, что меня добили даже не журналисты, а свои. Не говорю, что в какой-то момент захотелось исчезнуть — не трагично, а просто… раствориться. Папа приносит тёплый плед. Мама включает старый проигрыватель. А я сижу в своей комнате, смотрю на экран телефона, где нет ни одного нового сообщения от Рёты — и впервые за долгое время думаю: а вдруг я зря вернулась?       …Я натягиваю плед до подбородка. Как будто он может защитить. Как будто ткань — броня от мыслей, от картинок в голове, от реальности, которая всё громче шепчет: ты лезешь не туда, Ника. Тебе не по зубам менять судьбу. Ты просто девочка, просто модель, просто… никто. Но я не верю. Я не позволю себе верить. Потому что даже если мне придётся потерять репутацию, фотосессии, работу с лучшими брендами… даже если меня выгонят из агентства и в Твиттере будут полыхать посты с хэштегом #лицемеркаSerein — мне всё равно.       Пусть. Всё это — пыль, шелуха, плёнка на поверхности. Лишь бы он остался. Он, который смеётся так, словно внутри него пружинка солнечного света. Он, который прикрывает собой в метро, забыв про лицо, съёмки и контракты. Кисе Рёта. Мальчик-Солнышко. И просто несправедливо, что такой человек может умереть. Рано. Глупо. Без причины. Я прикусываю палец, чтобы не закричать. Телефон пикает. Потом ещё раз. Вибрация. Уведомление. Кто-то отмечает в посте. Кто-то шлёт фотку, где Рёта стоит рядом со мной — и у всех в глазах написано: «О, так вот с кем он!».       — Хватит… — молящим тоном прошу я у Вселенной.       Выключаю звук. Блокирую экран. Отворачиваюсь к стене, там — выход. Спасение. Портал в нормальность.       А в голове снова пульсирует:       Он не должен умереть.       Он не должен умереть.       Он не должен…       Я зарываюсь в подушку. Сердце стучит громче, чем раньше. Тело само боится — потерять его, как теряют вещи в метро: случайно, нелепо, навсегда. Я не дам этому случиться. Даже если мне придётся продать душу за его жизнь. Даже если я сломаюсь.       …Но не сдамся.

***

      Утро пахнет ненавистью к миру и мятным кремом, которым мама пытается смазать мне щеку. Ссадина уже почти зажила, но мама — как всегда — действует на опережение.       — Мам, можешь написать нашему классному, что я заболела? Простуда. Голова. Не знаю. Что-нибудь.       — Николь…       — Пожалуйста. Я не могу туда идти. Не сегодня.       Она кивает, нахмурившись, но спорить не станет. Мама — из тех, кто чувствует, когда у тебя внутри идёт дождь. Я отступаю к себе, на автомате собираю сумку: портмоне, паспорт, косметичка, наушники, кепка — обязательно. Очки. Капюшон. Всё, что делает меня не Serein. Не той, с журнальной обложки. Не той, о которой пишут, что она «увела Кисе Рёту».       Чёрта с два и хером по лбу.       На вокзале я покупаю билет до Токио, сажусь у окна и просто уставляюсь в пейзаж. Мир ускользает, как вода сквозь пальцы. А я сижу, да такая выжженная — раздражённая, пустая, злая. Это не я должна прятаться. Это они должны стыдиться своих слов.       В столице прохладнее. Я поправляю капюшон и иду пешком. Долго. Медленно. Слишком целенаправленно, чтобы быть случайным маршрутом. Иногда достаю телефон, потом снова прячу. Писать ему — не могу. Он, наверное, сейчас на уроках. Или тренируется. Или снова прячется от фотовспышек. А я просто… хочу найти точку отсчёта. Где ещё всё не тронулось с мёртвой точки. Где ещё можно просто дышать.       После обеда я стою у здания академии Тоо.       Они уже закончили занятия. Шумно. Весело. Кто-то выходит в спортивной форме. Кто-то смеётся. Пахнет баскетбольным залом, дешёвым кофе и весной. Я вытаскиваю телефон. Ладонь дрожит. Пальцы зависают над экраном. Сообщение не адресовано ни Кисе, ни маме.       «Сацу-тян, я около ворот».       Сацуки появляется через полторы минуты. В сопровождении Дайки. И, конечно же, она обнимает меня сразу же.       — Ни-чан… Я так переживала, — шепчет она мне в волосы. — Я видела новости, боже… ты в порядке?       — Почти, — фальшивая улыбка отдаётся трещиной внутри. — Шрамы украшают, как говорится.       — Я бы лучше украсила тебя блёстками. Или хотя бы нормальной обложкой, а не вот этим, — бурчит она и отпускает меня, оглядывая внимательно. Наверное, надеется, что может взглядом заштопать мои ссадины. — И кто вообще ставит фото из метро на заголовок?! Уродцы.       — Мм, привет, Ника, — лениво отзывается Аомине, почесывая затылок и явно не зная, что делать с руками. — Ну ты и влипла, конечно. Вы с Кисе теперь, похоже, не только модели, но и повод для национальной истерики.       — Привет, Дайки. А ты как всегда: только и можешь увеличивать неудобства.       Он усмехается, но тут же, без всяких пауз и с почти детской прямотой, выпаливает:       — Так ты с ним встречаешься или что?       — Аомине-кун! — возмущённо шикает Сацуки, шлёпая его по руке. — Ты что, в пещере жил последние сутки? Она только из метро вылезла, а ты — с допросом!       — Да ладно тебе, я просто спросил! — буркает он и тут же отодвигается, боясь, кажется, укуса с её стороны. — Она же всё равно сейчас скажет, что «всё сложно».       — Да, всё сложно, — отрезаю я, хмурясь. — И если хочешь знать, этот вопрос уже вызывал у меня нервный тик минимум шесть раз за последние два дня. Не хочу седьмой.       — Ну ладно, — Аомине вскидывает руки в притворной сдаче. — Просто я думал, ты одна из тех, кто либо «да», либо «иди к чёрту».       — Вообще-то она одна из тех, кто умеет чувствовать, — парирует Сацуки, закатывая глаза. — А теперь все в кафе. У Ники лицо грустное, она держится из последних сил, и я не допущу, чтобы ты её добил своим острословием.       Кафе рядом оказывается уютным, с чуть поцарапанными столами и запахом ванили, будто тут варят кофе из облаков. Мы усаживаемся в уголке, Сацуки заказывает мне чай с медом без слов — знала, что нужно.       — Ни-тян, — начинает она, когда мы остаёмся в стороне от кассы, пока Дайки спорит с продавцом про размер маффина. — Если тебе будет тяжело — просто скажи. Я тебя заберу хоть в Осаку, хоть в Хоккайдо. Хоть в Париж, если хочешь.       — В Париже я уже лежала в васильках, глядя в потолок, изображая тоску. Пока хватит… но спасибо, Сацуки. Ты — лучшее, что в этом мире держится на розовом блокноте и силе воли.       — Знаю, — подмигивает Сацуки, — а теперь давай ешь. Мы с тобой ещё обсудим, как именно раздавить этот жёлтый журнал в стиле «Кто с кем спал и почему это она».       — Сначала кофе, потом месть.       — Классика.       Аомине, конечно, возвращается с самым огромным маффином и садится, глядя на нас:       — Ну, девчонки, а теперь — план уничтожения человечества?       — Нет, только журналистов, — синхронно отвечаем мы с Сацуки.       Сацуки пересаживается поближе, на кресло рядом, моментально оценивая моё состояние тем самым внимательным взглядом, который она, похоже, развивала годами наблюдений за мальчиками из Тейко, как и я. Молча протягивает мне напиток с клубникой и ставит передо мной маленький чизкейк, который принёс Дайки.       — Знаешь, быть на виду — тяжело. Даже когда ты к этому привыкла, это всё равно больно. Но ты не обязана никому ничего объяснять, если сама не хочешь.       — Особенно этим идиотам с журналов, — бухчу я.       Сацуки кивает.       — Ты справишься. Просто… не позволяй им решать, кем тебе быть. Ты уже выбрала.       Дайки, лениво растянувшись на диване напротив, откидывает капюшон.       — Ага. А ещё не забывай, что в Токио народ воняет сплетнями, как старый спортзал. Лучше игнорь. Но если хочешь, могу одному репортёру нос сломать.       Здесь, наверное, логично бы задаться вопросом: а с чего вдруг между мной и Дайки такие доверительные отношения? И нет, дело не только в третьем размере и вырезе на кофте, который, кстати, я надела по погоде, а не по случаю. Всё проще — и одновременно сложнее. Мы проводили немало времени вместе ещё в Тейко. Иногда вдвоём, чаще — вчетвером. После школы я играла с ним в стритбол — ещё до того, как его накрыло этой его философией про «единственный, кто может меня победить — это я сам». Тогда он был другим. Более живым и менее колючим.       Иногда к нам присоединялись Рёта и Сацуки — и это были светлые вечера, без напряжения, без обязательств. Просто мяч, асфальт и смех. Были и другие — я не раз выходила на площадку с Сейджуро, хотя это больше напоминало партию в сёги, чем игру. С Шинтаро у нас получалось чуть хуже: он не признавался, но ему нравился мой стиль. А вот с Мурасакибарой и Куроко так и не сложилось. Мы вроде бы и учились вместе с Куроко ещё с первого класса средней, но за все три года я так и не смогла найти с ним точку соприкосновения. Он был — и не был, сквозил мимо. Как дым, как тень на солнечных часах.       — Аомине-кун! — возмущается Сацуки.       — Ну а что? — фыркает он. — Я просто сказал, что МОГУ. Не то чтобы собирался…       Он бросает на меня взгляд искоса, щурится:       — Так… вы с Кисе всё-таки встречаетесь?       — Аомине-кун, серьёзно? — вздыхает обречённо Сацуки.       Я смотрю на чизкейк, вдавливая вилку в его бока.       — Ну, нет.       — Так и знал, — хмыкает Дайки довольно. — Но если он тебя обидит — скажи. Приду и испорчу ему съёмочный день.       Сацуки закатывает глаза. Их манера заботиться странная, но настоящая. И этого сейчас достаточно. А ещё она всё-таки настояла на том, чтобы мы немного прогулялись — пройтись до станции через парк, чтобы «проветрить голову», как она выразилась. Дайки не пошёл с нами, сославшись на «непереносимость девичьих разговоров» и зевнул так демонстративно, что я невольно хихикнула.       Мы идём под деревьями, мимо выцветших теней от солнца на плитке, и Сацуки вдруг спрашивает:       — Ты точно не хочешь остаться у меня на ночь? У меня свободная комната, и папа всё равно дома не бывает. Я сделаю какао, найдём какой-нибудь старый дорамный треш, поругаемся на героев…       Я качаю головой, не отрывая взгляда от земли.       — Спасибо, Сацу-тян. Правда. Но мне надо вернуться. Знаешь… Я всё ещё чувствую, что как только сбегаю, всё становится только хуже. Если сейчас не вернусь, то уже не смогу.       Сацуки не настаивает, но её рука скользит в мою — коротко, тепло, как делают только подруги, у которых за плечами — больше, чем кажется.       — Тогда давай я тебя хотя бы провожу до вокзала. По дороге можешь жаловаться сколько угодно. Или не говорить вообще. Обещаю не лезть с советами… если не будешь просить.       Я усмехаюсь:       — Договорились.       Мы сворачиваем на боковую аллею. Тень от кипарисов колышется, и кажется, что деревья шепчутся. Сацуки повторяет свой вопрос из средней школы:       — Слушай, а как ты вообще всё это выдерживаешь? Это же не просто школа и работа. Это… ты как под прицелом всё время.       — Я не знаю. Может, просто всё время притворяюсь, что у меня есть броня. А может… может, потому что я знаю, что он стоит того.       — Он?       — Ну, — я продолжаю, чувствуя, как с каждым словом всё больше путаюсь в собственных мыслях, — просто… у нас действительно тёплые отношения. Он заботится, он рядом, он… слишком рядом. Но я боюсь, что если всё это дерьмо — камеры, статьи, а теперь ещё и одноклассники — начнёт влезать между нами, то я всё испорчу. Я ведь знаю, что мир не даёт тебе что-то просто так.       — А если это не просто дружба?       — Вот именно поэтому я и не хочу называть это как-то, — я смотрю на дорогу к станции, — потому что как только называешь, всё становится хрупким. Легче сломать то, у чего есть форма.       Она с усмешкой заявляет:       — Знаешь, Ни-тян, ты всегда была поэтичной — даже когда жаловалась на школьные завтраки. Но если говорить честно… Даже Куроко не был бы таким слепым, чтобы не заметить, когда чувства выходят за рамки «просто дружбы». А Кисе Рёта? Он может быть дурной, но он чувствует. Он видит. Особенно тебя.       Я сглатываю. Тепло от её слов бьёт прямо в то место под рёбрами, где обычно болит, когда держишь что-то слишком долго при себе.       — Ладно, если ты сейчас скажешь, что у нас «всё написано на лицах», я запущу в тебя своим рюкзаком.       — Тогда не буду, — Сацуки смеётся. — Но знай, если решишь не бежать, а остаться и разобраться — я рядом.       — Спасибо, Сацу-тян.       — А теперь пойдём, у тебя поезд через десять минут.       На станции пахнет кофе и металлом, на табло бежит строка с расписанием, а я всё ещё чувствую, как крепко держу в памяти каждое её слово. Сацуки смотрит на меня, пока я стою на ступеньках станции, и шепчет, как передаёт секрет:       — Только не делай вид, что всё можешь выдержать одна, Ни-тян. Даже броня трескается, если носить её слишком долго. И не прячься, ладно? Особенно от тех, кто тебя по-настоящему видит.       Я только киваю. В горле стоит комок, но я сглатываю. Её тепло, её уверенность — всё это я забираю с собой обратно в Иокогаму.

***

      Когда я выхожу из автобуса, вечер уже ложится мягкой тенью на улицы. Воздух пахнет солью и тёплым асфальтом, город выдыхает после тяжёлого дня вместе со мной. У дома я замечаю знакомую фигуру — Рёта сидит у калитки, локти на коленях, в руках мятая бутылка воды. Волосы немного растрёпаны, а на лбу — новый пластырь. Он поднимает на меня глаза, и что-то в его взгляде заставляет мою грудь сжаться.       — Твоя мама сказала, что ты… «проветриваешься». И что вернёшься вечером. Я… хотел подождать.       Я молча открываю калитку и киваю головой: заходи. Он поднимается, медлит, и проходит за мной во двор. А я, закрыв за ним калитку, вдруг останавливаюсь и прижимаюсь спиной к забору. Поднимаю взгляд к небу — его синева выцветает в фиолетовую глубину. В животе — тревожное щемящее чувство.       — Рёта, — начинаю я, — я не хочу, чтобы из-за меня у тебя рушилась репутация. Эти сплетни, журналы, соцсети… Я думала, что справлюсь, но… Видимо, ошибалась. Нам стоит немного… отстраниться. Чтобы ни у кого не было лишних поводов. Просто на время. Чтобы всё утихло.       Грудь его вздымается, так он сдерживает что-то. А потом выпаливает резко, как щелчок:       — Серьёзно?       Я смотрю на него, и в животе холодеет.       — Думаешь, я переживаю о репутации? — он подходит ближе, его аж потряхивает от злости. — Думаешь, я с тобой просто потому, что красиво смотримся на обложке? Я с тобой был до обложек. И буду после. Я с тобой не ради чужого мнения, а несмотря на него.       — Но ты злишься.       — Да! Да, я злюсь, потому что ты снова решаешь за двоих! Потому что хочешь исчезнуть вместо того, чтобы остаться. Потому что тебе легче уйти, чем быть со мной, когда всё сложно.       Я отвожу взгляд, шмыгая. Рёта, понимая, что перегнул, смягчается:       — Я не прошу тебя выставлять нас напоказ. Не прошу бороться с миром. Только… не гони меня, Ни-ччи. Я уже там, где ты — и точка.       Ветер колышет волосы, и вечер окончательно смыкается над городом. А в груди — всё ещё дрожь. Не от страха. От невозможности сделать всё правильно. Рёта молчит. Лишь смотрит всё тем же взглядом — не обиженным, не злящимся. Просто тёплым и уставшим.       Я отступаю в сторону, мне нужно пространство, чтобы дышать. На самом деле — чтобы не задеть его случайным словом.       — Я просто не хочу, чтобы это испортило тебе карьеру. Ты ведь… ты же знаешь, что ты — Кисе Рёта.       — А ты — Николь Левицкая, — напоминание звучит слегка пафосно. — Невероятная модель. Лучшая подруга. Девочка с плёнкой в глазах и гитарой в душе. Я тебя знаю. И ты не то, чего надо стыдиться.       — Я не об этом, — я кусаю губу. — Эти сплетни, эти заголовки… Там пишут, что я… что мы… и это всё не то, что ты должен тянуть на себе.       — Так, стоп.       Он делает шаг ближе. Потом ещё один. В итоге он нависает надо мной, поставив обе руки по разным сторонам от моей головы. Я оказываюсь чуть ли не прижатой к забору.       — С каких это пор ты решила, что мне надо «не тянуть» тебя? Ни-ччи, ты в порядке вообще?       — Просто я не хочу стать твоей обузой. Чтобы из-за меня тебе приходилось что-то объяснять, от кого-то защищаться…       — А я не просил тебя быть идеальной. Я не прошу тебя прятаться.       У Рёты дёргается жилка на шее. Он теряет терпение.       — Ты не понимаешь… — начинаю я, но он перебивает.       — Нет, это ты не понимаешь. Всё это — временно. Эти камеры, эти люди с вопросами. Они уйдут. А ты — останешься.       — Ты так уверен?       — Я в тебе уверен. А остальное — переживём.       Близко. Настолько близко, что чувствую тепло его ладони, даже если он меня не касается. Я понимаю: этот разговор куда глубже, чем просто про сплетни. Это не про публику. Не про камерные вспышки. Это про нас.       — Если ты не хочешь, чтобы нас видели вместе — я пойму, — Рёта отстраняется. — Но, честно? Мне плевать. Пусть думают, что хотят. Я всё равно буду рядом.       На секунду я закрываю глаза. Просто, чтобы выдержать это «рядом» и не дрогнуть.       — Ты упрямый.       — Это да. Но знаешь, что хуже? Быть рядом и делать вид, что мне всё равно. Я так не умею.       Мы стоим в тени забора. Сумерки опускаются на город, окрашивая небо в медово-серый. И я впервые за несколько дней просто дышу.       — Хочешь чаю, Рёта?       — Только если с печеньем. И если ты его не будешь прятать на верхнюю полку.       — От тебя хрен что спрячешь наверх. Ты ж высоченный. И я просто не хочу, чтобы ты всё съел за один вечер.       — Ни-ччи, мы чуть не умерли в метро. Я заслужил всё печенье этого мира.

***

      На улице прохладно, но не то, что бы холодно — весна по ночам всё ещё помнит отголоски холодного марта. Свет фонаря лениво стекает по лицу Рёты, делая его черты мягче, теплее, чем они есть. Он стоит на крыльце, застёгивая куртку, а я — в носках, облокотившись о косяк двери.       — Завтра я тебя встречу у остановки, хорошо? — уточняет он буднично, как давно решённый вопрос.       — Я, эм… — я отворачиваюсь, едва не подавившись смехом. Потом смотрю на него и, театрально прикрыв рот рукой, покашливаю. — Кхм-кхм… боюсь, придётся отменить.       Он поднимает брови.       — Это что, саботаж?       — Это простуда, — заявляю с важным видом. — Ну, почти. Я решила взять выходной. Психологический. Или социальный. Или эстетический. Как тебе больше нравится.       Рёта улыбается, прищурившись:       — Вот это кашель… Ты только что номинировалась на «Лучший звук в драматической постановке». Думаю, тебе даже грим не нужен. Всё очень убедительно. Даже я чуть не поверил.       — Я старалась, — говорю с самым невинным видом. — Годы в модельной индустрии научили меня главному — убедительно страдать.       — Ну тогда ладно, — он вздыхает преувеличенно. — Но знай: если я завтра в школе получу «ты не можешь без неё» в шутливом варианте от Мориямы, это будет на твоей совести.       — С твоим актёрским талантом ты сам можешь разыграть драму на тему «она покинула меня в трудный час». Я даже одолжу тебе плед и грушу вместо микрофона.       — Ага. Только учти: я очень убедительно умею плакать.       Рёта втыкает наушники, убирает телефон в карман олимпийки «Кайджо» и лицо его расслабляется:       — Отдохни завтра, Ни-ччи. А послезавтра… пусть будет новый день.       — Хорошо. Только не забудь — я всё ещё на «больничном». Меня нужно окружить заботой и вниманием.       — Приму к сведению, — он отходит к воротам. — И завтра отправлю тебе голосовое с кашлем. Чтобы ты помнила: я тоже умею.       — Только не делай это в час ночи. Или делай, но я не отвечу.       — Всё равно пришлю.       И когда он скрывается за поворотом, я ещё долго стою у двери, прислонившись плечом к косяку. Печенье не съедено. Чай остыл. А внутри — тихо и спокойно. Этот вечер, наконец, принял форму чего-то настоящего.