[10] Everything I Wanted

      — Всё готово, юная леди.       Я смотрю на себя в зеркало. Непривычно. Милый дедушка-парикмахер убирает с меня пеньюар, чтобы я могла увидеть целую картину. Всю жизнь у меня были длинные, густые и чёрные, как смоль, волосы. Это отлично гармонировало с тёмными глазами.       "У тебя нет радужки, Ни-ччи?!" — шутил поначалу Рёта. И он был не так уж неправ.       Теперь же на меня смотрело отдохнувшее лицо, обрамлённое белоснежными волосами, вьющимися мягкими волнами. Я отрезала полметра своих волос — и теперь по длине они на уровне подбородка. Словно груз ушедших дней, слоёв и сцен — срезан за одну скупую секунду щелчка ножниц.       — Неужели я правда это сделала…       Провожу пальцами по новой текстуре — волосы как не мои. Холодные на ощупь, лёгкие. Цвет — не просто белый, скорее пепельно-снежный, как облака, в которых прячется солнце в день, когда хочется остаться под одеялом.       — Потрясающий выбор, — говорит парикмахер с доброй гордостью, поправляя локон у моего виска. — Вы стали совсем другой. Но в хорошем смысле. Глаза у вас теперь светятся изнутри.       Я криво улыбаюсь. Резко захотелось взглянуть в зеркало глубже — проверить, правда ли это я, или просто новая роль. Может, я решила сыграть кого-то посмелее. Ту, что не боится быть в центре. Ту, чьи шрамы больше не диктуют длину волос.       — Вам стоит зафиксировать концы — немного мусса или масла, — добавляет он, протягивая мне пузырёк с тонким флаконом. Лавандовая этикетка. — Это подарок.       — Спасибо. За всё.       Он кивает, уже отворачиваясь к следующему клиенту. А я поднимаюсь и выхожу в пасмурный переулок, где воздух пахнет морем и весной. Ветер сразу же обвивает мои волосы, якобы проверяя, подойдёт ли им эта длина. Я закрываю глаза и думаю: может, я действительно стала легче. Или просто научилась нести тяжёлое без иллюзий. Может быть, с этого дня — я больше не прячусь. …Может быть, теперь я и правда немного другая. Не новая, нет. Просто — более честная. Перед зеркалом. Перед другими. Перед ним.       Я иду медленно, не пряча лицо. Хотя внутри, конечно, ещё ноет старая привычка пригибаться под взгляды. Но на этот раз — не собираюсь. Плевать, что кто-то узнает. Плевать, что кто-то узнает меня. Мир не останавливается — машины шумят, велосипедисты проезжают мимо, кто-то ругается в телефон. Всё так же. Только я — нет.       Телефон в кармане выбрирует. Сообщение от Сацуки:       "Ты сделала это?"       Я улыбаюсь, пальцами набираю:       "Сделала. Даже не дрогнула."       Ответ прилетает почти сразу:       "Горжусь тобой, снежная королева."       Я хмыкаю. Снежная королева. Наверное, да. Только моя сказка не про ледяное сердце. Скорее — про то, как оно оттаяло. Я дохожу до автобусной остановки. Точно знаю, куда еду. У нас сегодня общая встреча по подготовке к съёмке для номера журнала. Там будет он. Рёта. Интересно, узнает ли он меня сразу? А может, снова скажет, как в прошлом году:       "Ты знаешь, тебе бы пошло белое. Серьёзно. Ты в нём — как снег на закате. Неожиданная, но теплая".       Тогда я только рассмеялась, так как стричься я не собиралась, не говоря уже о покраске. А теперь… теперь, наверное, уже не смогу. Только посмотрю — и подумаю, как сильно хочу остаться этой самой неожиданной. Может быть — стать для кого-то не просто снегом. А светом в нём.       После обеда я еду на студию. Автобус подпрыгивает на редких стыках дороги, в салоне пахнет дешёвым кофе из пластикового стаканчика и чужими наушниками. Я смотрю в окно, где город проносится рваными кадрами: вывески, дети у переходов, сетка дорожных знаков. А мысли всё там же — вокруг новой длины, нового цвета, новой я. Хорошо, что у меня в договоре не прописан запрет на смену стиля. Некоторые агентства в этом смысле — тюрьма. Но моё — умное. Или просто поняло, что я всё равно сделаю по-своему. И хорошо, что в Кайджо не запрещают светлые волосы. В Тейко бы за это уже вызвали родителей. Там цвет волос был почти как репутация семьи. Натуральный — и ни шагу в сторону. Тогда мне казалось, это нормально. Теперь — смешно. Или печально. Не могу определиться.       Мой отражённый силуэт в окне — почти призрак. Белые волосы, тёмные глаза. Контраст. Мягкий, но несгибаемый. Я знаю, что меня будут разглядывать. Знаю, что будет:       "О боже, ты покрасилась?",       "Вау, а что случилось?",       "Он что, тебя бросил?".       Сацуки присылает смайлик с короной и подписью:       "Снежная королева выходит на подиум. Вперёд, разрушай."       Впереди — стеклянные двери студии, мягкий свет и аромат пудры. Новый съёмочный день. И я к нему готова. В студии пахнет чем-то дорогим — духами, свежей бумагой и мягкой тканью. Просторный холл, где обычно все просто проходят насквозь, сегодня замирает в ожидании. Сначала администратор у входа, потом пара ассистентов с планшетами, и, наконец, сам Ино-сан — наш менеджер — вскидывает голову от экрана.       — …Левицкая? — уточняет он, вглядываясь.       Я киваю, снимая с себя тунику и оставаясь в футболке. Внутри нет ни пафоса, ни нарочитости — просто тихое: вот, я. И да, чувства стеснения и стыда у меня отпало ещё в детстве. Как и совесть, их отрезали вместе с пуповиной.       — Ох ты ж... — выдыхает он. Потом поворачивается к ассистентке, щёлкает пальцами. — Я же говорил, она родилась для этого образа! Сразу видно — профессионал. Я, кстати, хотел как раз предложить тебе что-то подобное к следующей обложке. Смена стиля — это свежий воздух. А у тебя — контраст, глубина. Просто пушка!       Я не успеваю ничего ответить, как в холл заходит Рёта. Он в обычной съёмочной рубашке — белой, небрежно расстёгнутой на одну пуговицу. Волосы слегка растрёпаны, в руке — бутылка с водой. Видимо, вышел на перерыв между кадрами. Увидев меня, он останавливается, замирает. Даже рот не приоткрывает, но взгляд… я вижу, как он проходит все стадии: узнал → удивился → не поверил → потерял способность к сарказму.       — Рёта, — прошу я, — скажи уже что-нибудь, а то мне придётся начать беспокоиться.       — …Это… — он моргает. — …Ты? Правда?       — Нет, твой личный глюк. Специально к пятнице.       Он подходит ближе. Медленно, не до конца уверенный, что это не сон. Ставит бутылку на ближайший стол.       — Я хотел… сказать что-нибудь тупое. Что-то вроде "ты теперь как мороженое из рекламы". Но у меня… даже язык не поворачивается.       — Это первый случай в истории, когда Кисе Рёта не знает, что сказать?       И это, конечно, удивительно. Потому что Рёта — типичный представитель такого прекрасного знака зодиака, как Близнецы. Я, конечно, не сторонник всей этой астрологической хрени — но три года в одном классе с Шинтаро сделали своё дело. Вообще, если долго находиться рядом с Мидоримой, можно начать сверяться с луной даже перед тем, как выйти в душ. Да и культ гороскопов у русских развит как-то избирательно: весы — норм, скорпион — страсть, а вот всё остальное вроде как факультативно. Но Близнецы — это не просто знак. Это категория явлений.       Близнецы — это прекрасно, если он один. И абсолютно абзац, если их хотя бы два. Могут тараторить трое суток подряд, ни разу не повториться, у них на языке встроенный драматург. Это прикольно. Впечатляет. Пока не начинаешь медленно съезжать с катушек. Все им завидуют: он и жнец, и чтец, и на дуде игрец. Проще говоря — в каждой жопе затычка. Только никто не догадывается, как на самом деле Близнецу трудно выжить в этом океане возможностей, в котором он сам же себе и устроил водоворот. Ему всегда кажется, что жизнь проходит мимо. Даже если он по уши в событиях и чуть-чуть — в говне.       А ещё Рёта, как классический близнец, роизводит впечатление раздолбая, по жизни Васи, но между его «гыгы» и «ща, Ни-ччи, расскажу» легко может проскочить Кант, Кьеркегор или какая-нибудь цитата из лекции по квантовой запутанности, потому что он действительно это читал. Ну или на крайняк — слушал в подкасте, пока ел лапшу и шёл на съёмку. Поначалу мне казалось, что он просто балалайка-болтайка с лицом глянцевого гения, но между "ыыы" и "хи-хи" легко проскакивал даже Кобо Абэ и Рюноске Акутагава. Он их действительно читал. Правда, ржал над ними как над комиксами. Потому что только Близнец может найти шутку там, где у всех остальных начинается философская апатия. В этом Рёта и прекрасен.       Но такие феерии выдержит разве что Овен. Или очень упрямый Стрелец. Такой, как я, например.       Да, я Стрелец. Стрелец в худшем и одновременно лучшем смысле. Упрямая, вспыльчивая, лезущая в огонь с открытым забралом. Слишком честная, слишком прямая, слишком неудобная. У меня нет запасных планов. Я сначала делаю — потом думаю. Часто в этом же порядке и страдаю. Но если я уж люблю — то намертво. Не умею иначе.       И вот стою я в холле, смотрю, как этот вездесущий Близнец метается между столиком с водой, сообщениями от друзей, моими волосами и краткими переговорами с Ино-сан — и думаю: где он вообще не успел побывать за эти пять минут? Он вроде бы один, но ощущение, что вокруг меня штук шесть его копий. Он как Wi-Fi — подключается ко всему, что движется. Чёрт, это так работает его копирование?       — Нет, — улыбается он с тихой хрипотцой. — Это первый случай, когда Ника Левицкая выглядит собирается украсть моё сердце в прямом эфире.       Я фыркаю, толкая его плечом. Внутри всё гудит, как ток прошёлся по позвоночнику. Это не просто смена цвета. Это — смотри, я могу начать заново. И он это видит. Он всё ещё не отрывает взгляда.       — А можно… — Рёта наклоняется ближе, почти шёпотом, — можно я посмотрю ещё минуту? Чисто ради искусства.       — Искусство, — перехватываю я, — это когда ты перестаёшь тупить и идёшь переодеваться. У тебя, между прочим, съёмка.       — Но ты — часть композиции, — бормочет он и всё же отступает. — Я, кажется, влюбился в концепт. Надеюсь, журнал пропишет это в кредите.       Он уходит, оборачиваясь ещё пару раз. И каждый раз я ловлю этот его взгляд — смесь восторга, растерянности и чего-то, что я стараюсь не называть словами.       За кулисами царит лёгкий хаос: вспышки, референсы, обсуждение света и углов. Я сижу на низком табурете, пока стилист поправляет макияж — мелочи, образ и так самодостаточен.       — Николь-тян, — говорит она, — тебя стало меньше. Но в этом "меньше" — целая буря.       — А вы умеете делать комплименты.       — Просто вижу то, что чувствую. Ты сегодня выглядишь, как будто сбросила груз. И обрела острие.       Когда начинается следующая сцена, нас ставят на фоне тёплого, полупрозрачного экрана. Я — в чёрном платье до щиколоток, босиком, волосы разбросаны лёгкими волнами. Рёта — в белой сорочке, без пиджака, с закатанными рукавами. Свет создаёт ощущение, что мы стоим на границе заката и шторма.       — Повернись к ней, — указывает фотограф. — Но не смотри прямо. Смотри — ты хочешь, но не решаешься.       Он делает шаг. А потом другой. И в какой-то момент всё сливается в тишину. Только я и он. Только сцена и этот образ. Я чувствую, как он смотрит на меня. Не на платье, не на волосы. На меня — ту, что за кадром, за вспышками. Я дышу глубже.       — Так… — фотограф смотрит на планшет с референсами. — Следующий кадр — серия «интимных касаний». Кисе-кун, ты целуешь Николь-тян в нос, потом в скулу, потом в уголок губ. Всё нежно. Без пошлости. Мы ловим эмоции, не позу.       — Эмоции… — повторяет Рёта, а к моим щекам приливает кровь. — То есть я прямо вот так…       — Ага. Вот так. Без подготовки, — я складываю руки на груди. — Могли бы хотя бы об этом предупредить заранее, чтобы я не сдохла от инфаркта на площадке.       — Николь-тян, — вставляет Ино-сан из-за камеры, — ты же профи. Ты у нас холодная королева кадра.       — Я была, пока не заставили целоваться с человеком, который считает «губы и шоколадку» идеальной метафорой в рекламе духов.       Рёта наигранно возмущается:       — Эй! Это была сильная концепция! Эротично и доступно.       — Как и ты, — парирую я.       Фотограф кашляет.       — Дети, можно меньше дуэлей, больше мягкости?       Я выдыхаю.       — Окей. Давай попробуем.       Рёта подходит ближе. Ненавязчиво. Боится спугнуть.       — Можно?..       И он наклоняется. Сначала — лёгкий, почти смешной поцелуй в нос.       — Вот это точно в рекламу шоколада, — бормочет он, отстраняясь на секунду.       — Ага, блин, упакуй и продай.       Потом — скула. Там, где кожа тоньше, и где я чувствую щекой тепло его дыхания. Он задерживается дольше, чем надо. Я моргаю и стараюсь не выдать дрожь пальцев. И, наконец — уголок губ. Почти не поцелуй. Почти не касание. Но в этой «почти» — всё, что мне хочется спрятать. Мы оба отходим одновременно.       — Так это вы, значит, профи, Кисе Рёта...       — А ты думала, что я только улыбаюсь и прыгаю в кадре?       — Так и есть! — бурчу я, теряя самообладание.       — Ага. А ты не краснеешь. Никогда. У тебя просто лицо с перегревом от профессионализма.       — Рёта, блин, не беси!       Фотограф делает пару кадров, пока мы спорим.       — Честно говоря, — он отсматривает фотки, сравнивая их с живой натурой, то есть, нами, — эти снимки даже лучше, чем планировалось. Живые. Настоящие.       — Ага! Ещё бы не настоящие, когда по тебе по очереди проехались смущением, близостью и Рётой Кисе.       Он молчит. А потом говорит негромко, чтобы никто не услышал:       — Я могу быть и мягче. Если хочешь. Но не на камеру.       И я делаю вид, что не слышу. Но руки на коленях дрожат.       — А теперь… — фотограф щёлкает последние кадры и прищуривается. — Хотите сделать нечто взрывное? Кульминация съёмки. Легендарный кадр.       — Что именно? — Рёта тянет слово, напрягается. Я — уже вся в тревожном предчувствии.       — Касание губ. Не поцелуй в губы, не совсем. Просто… соприкосновение. Почти. Почти контакт. Мгновение перед. Электричество. Ниточка, что может оборваться или натянуться до хруста. Сделаем?       Я забываю, как дышать.       — Это… это шутка?       — Это топовый кадр, Николь-тян, — Ино-сан подходит ближе. — Идея не пошлая. Чистая эмоция. Мы закроем с этим обложку. Обещаю, это будет бомба.       — Бомба, — повторяю я и закрываю лицо ладонями. — Мне не бомба нужна, мне — плед, чай и телепорт в Сибирь.       — Ты выглядишь шикарно, — успокаивает меня Ино-сан. — Белые волосы — вау. Новая ты. Легендарная ты.       Я сжимаю пальцы.       — Прекрасно, блин. Просто прекрасно. Можно я тоже стану моделью надувного бассейна? В одежде? С черепахой?       — Ты справишься, — Рёта щёлкает меня по кончику носа.       Его лицо — тоже красное.       — Ты вообще-то тоже участвуешь. Я не одна страдаю, между прочим.       — Ну, прости, — он пожимает плечами. — Мне просто нужно вспомнить, как не вести себя, как идиот. Или как минимум — как не потерять равновесие, если ты опять надумаешь упасть в мои объятия.       — Это была авария.       — И очень удачная. Я, между прочим, получил повышение — из подушки безопасности в бронежилет.       — О господи, — стону я, прикрывая глаза. — Просто заткнись на пять минут.       — Так вот и используйте эти пять минут, — вставляет Ино-сан. — Перерыв. Подышите. Попейте воды. Вернитесь, когда будете готовы к истории, которую все захотят пересказать.       Мы остаёмся одни на фоне белого полотна и вспышек.       — Ну что, Ни-ччи… — Рёта подходит ближе, неловко, опасаясь моего удара локтем. — Касание губ, а?       — Не вздумай смеяться.       — Кто смеётся? Я? Я в панике. В абсолютной, фешенебельной панике.       Я не выдерживаю и фыркаю. Но пульс всё равно долбит так, будто мы не на съёмке. А в том июне, в той реальности, где всё закончилось слишком быстро. И где я пообещала себе — на этот раз всё будет иначе. Мы выходим через боковую дверь студии, ведущую на узкий балкон — тот самый, что нависает над внутренним двором с видом на побережье. С шумом захлопывается створка, оставляя нас вдвоём среди свежего морского ветра и запаха соли. Плеск волн едва слышен, но усиливает молчание между нами.       — Так… — тянет Рёта, опираясь локтями на перила и глядя вдаль. — Балкон. Прекрасное место для… эмоциональных репетиций.       — Эмоциональные? Это так теперь называется?       — Ну а как иначе? Мы же профессионалы. Надо быть готовы. Технично. Чётко. Почти по учебнику, — кивает с нарочито серьёзным видом. — Вижу цель, не вижу препятствий.       — Препятствие перед тобой — я, между прочим.       — Ну, раз уж мы вынуждены касаться губ, — Рёта поднимает руки в капитуляции, — может, стоит… потренироваться? Мягко, аккуратно. Чисто профессионально. Без давления. Чтоб потом не выглядеть как два отшельника в обмороке.       — Практика, значит, — я щурюсь. — А если я дам тебе пощёчину — это будет тоже практика?       — Ну нет, Ни-ччи. Это будет экспрессивная импровизация.       Я сглатываю. Мысленно считаю до пяти. Потом льну к нему мягким движение. Рёта замолкает.       — Просто… ближе… Без шуток. Без камер. Посмотрим, насколько это вообще возможно.       Мы встаём друг напротив друга. Лоб к лбу, он сильно наклоняется ко мне. Плечи напряжены, дыхание сбивается. Рёта осторожно поднимает руку, чтобы коснуться моего лица — но едва дотрагивается до скулы, как я отступаю на полшага.       — Прости, — выдыхаю. — Это… слишком.       — Я тоже не гений спокойствия, — он улыбается, но глаза у него совсем не весёлые. — Сердце как скакун на старте Олимпиады.       — У тебя хотя бы не дрожат колени, как у меня. А, нет. Вру. У тебя дрожат.       — Ты… смотришь на мои колени?       — Рёта, чёрт-блин- блинский! — шиплю я       Мы вновь пробуем. Снова приближаемся, его дыхание смешивается с моим, губы едва-едва касаются — и…       — Не выходит, да? — шепчет он.       — Угу. Пытаемся поцеловать зеркало. Или своё отражение.       — Может, дело не в нас, а в том, что мы слишком… знаем друг друга?       Я киваю.       — Или слишком не хотим испортить.       Он молчит. А потом легко касается моего лба своим.       — Ладно. В студию вернёмся как драматичные профессионалы. А дома попрактикуем. Через сто лет. Когда перестанем краснеть, как школьники.       — Так мы и есть школьники, гений, — я демонстративно закатываю глаза. — Просто в более дорогой одежде.       И ветер, морской и весенний, проносится между нами — нас не сдувает обратно в реальность. Мы возвращаемся в студию — тише, чем ушли, ближе друг к другу, бриз на балконе успел раздвинуть внутренние стены. Внутри свет всё такой же мягкий, молочно-тёплый, но в нём теперь больше напряжения. Или это у меня внутри.       Рёта молча опускается на стул у белого фона, берёт в руки бутылку воды и делает пару глотков. Я остаюсь позади, не в силах пересечь невидимую линию. И вдруг — обжигающее воспоминание. Не кадр, не голос. Кожа. Его спина под пальцами, горящее дыхание под моей щекой, поцелуи, от которых перехватывало горло. Моё сердце дёргается. В прошлом — всё было не так. Всё было уже. Я целовала его так, будто хотела остаться с ним навсегда. Оставляла следы, от которых краснел бы сам черт, не то, что он. А он… он называл меня своей кометой. Потому что я всегда падала — прямо к нему. Я снова смотрю на Рёту — он наклонился, теперь локти на коленях, в волосах растрёпанный свет. Такой свой. Такой чужой. Такой ещё не мой. Ещё. И прежде, чем разум успевает остановить меня, я подхожу.       — Рёта.       Он поднимает взгляд — и в нём столько удивления. Я не отвечаю на его немой вопрос. Просто встаю перед ним, беру его лицо в ладони. Его кожа тёплая. Дрожит, как и я. И тогда — тихо, мягко, почти не дыша — я прикасаюсь к его губам. Одно короткое касание. Как точка. Как импульс. Внутри меня — взрыв на бесшумной частоте. Я отстраняюсь, всё ещё глядя в его глаза. Поворачиваюсь к фотографу и Ино-сан:       — Так?       Молчание. Камера опускается, не успев нормально подняться. Рёта сидит с лицом цвета поздней сакуры, с широко распахнутыми глазами и полуоткрытым ртом. Если бы я не знала его, подумала бы, что он на грани сердечного приступа.       — Это было… — бормочет фотограф, явно в восторге.       — То, что надо, — кивает Ино-сан, держа в руках планшет, но глядя не в него, а на нас. — Теперь давайте в другом свете.       Я снова смотрю на Рёту, а он всё ещё не двигается.       — Эй, ты дышишь?       Он только кивает. Резко.       — Ага… Просто… дай секунду… пересобраться.       Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, стараясь не улыбнуться слишком явно — иначе расплывусь прямо тут, среди света, теней и гудящих вспышек.       — Пересобирайся, железный человек, — шепчу, проходя мимо, поправляя ворот рубашки. — Нам ещё свет ловить.       Он кивает снова. Молча. Но в этом кивке — что-то нервно-благодарное. Этот поцелуй выбил у него не только воздух, но и опоры. И теперь он их по новой ищет — глазами, дыханием, мимикой. Следующие кадры снимаются как во сне. Мы стоим под тёплым жёлтым светом, как на закате. Фотографы переговариваются между собой, кто-то поправляет фон. Но всё это — фон, настоящий, затуманенный, нерезкий. Всё, что в фокусе, — это он. Его руки, почти касающиеся моих. Его плечи, напряжённые, как струны. Видя это, я случайно наступаю на подол юбки.       — Осторожнее. А то второй раз за день тебя ловить придётся.       — Готов? — спрашивает Ино-сан, стоя за камерой. — Последняя серия. Финальный аккорд.       Рёта делает шаг, его губы чуть приоткрыты, и он смотрит не на меня — на точку рядом. Слишком близко, чтобы дышать свободно. Слишком рядом, чтобы думать. Я делаю полшага вперёд. И тогда он поворачивает голову. Смотрит прямо. Ино-сан не успевает сказать ничего — просто вскидывает руку с камерой и начинает снимать на автомате.       — Готова?       — Не уверена, — честно отвечаю. — Но… давай просто попробуем.       Наши лбы почти касаются. Его рука тянется к моему подбородку, но останавливается в воздухе. Я чувствую этот жест — как ожидание. Как пауза в дыхании. И тогда — на секунду, только на секунду — я закрываю глаза и едва прикасаюсь к его губам, проверяю: остался ли он настоящим. Не растворился ли, не исчез. Всё ещё ли он — тот самый. Когда я отстраняюсь, он медленно выдыхает, будто только что всплыл из-под воды.       — Это… это всё ещё фотосессия, да? — хрипло спрашивает он, срываясь на смешок.       — А ты думал, что мы уже в сериале? — я поднимаю бровь.       — Я думал, что мне сейчас дадут премию за «Лучшее забывание текста в кадре».       — И сотрясающий монолог глазами, — добавляю. — Браво.       Ино-сан хлопает в ладони.       — Всё! Есть! Вы лучшие. Отдыхайте. Остальное — завтра.       Я не отвечаю. Просто смотрю на Рёту. Он всё ещё стоит на месте. Всё ещё смотрит на меня, а я думаю: если и правда всё началось сначала — то, может, на этот раз у нас получится.

***

      В салоне автомобиля тихо играет фоновая музыка, какая-то расслабляющая инструменталка, но Рёта, кажется, её не слышит. Он сидит, уставившись в окно, явно веря, что там — тайный портал в другое измерение, где не существует ни поцелуев на камеру, ни смущения, ни вьющихся серебристых волос, касавшихся его щеки.       — Эй, — тяну я, подтягивая ремень на плече, — ты дышать сегодня вообще планируешь?       Он отводит взгляд от окна. Щёки у него всё ещё розовые.       — Да дышу я… Просто… ты же видела, как это было, Ни-ччи. Я… — он заикается. — Я думал, у меня всё лицо вспыхнет.       — Признавайся, это был твой первый поцелуй?       Рёта резко разворачивает ко мне голову:       — Чего?! Нет! Ну, в смысле… конечно, нет!       — А, ну ладно, — делаю вид, что разочарована. — А я-то думала, что лишила тебя поцелуя-девственника. Такой был бы красивый заголовок для следующей статьи.       Он хохочет, закрывая лицо рукой.       — Ты чудовище. Милое, готичное чудовище.       — Винтажное, с васильками. Кстати, помнишь, как в Тейко Хайзаки ко мне клеился?       — О господи, не напоминай, — Рёта корчится. — Этот тип был просто… просто…       — Он однажды пытался дотронуться до моей руки. А потом появился Сейджуро и зыркнул на него так, что Хайзаки свернулся в стельку и испарился.       — Как по волшебству. Страховое заклинание Акаши-ччи: «Сгинь, тварь». Работает безотказно, — усмехается он.       Я киваю, прикусив губу.       — А ведь тогда у тебя была девушка.       — Ага… — его улыбка гаснет. — До того момента, как я проиграл Хайзаки. Потом она ушла к нему.       — Мда… — качаю головой. — Люди умеют быть мерзкими.       — Я тогда впервые понял, — он тянет слова с усталостью, — что неважно, как ты стараешься. Люди уходят. Особенно, если ты проигрываешь. Поэтому я и не хочу сейчас проигрывать. Ни на площадке, ни вне её.       — Иногда ты можешь сделать всё правильно, но всё равно проиграть. Выложиться до последней капли, всё сделать правильно, не предать, не сломаться — и всё равно остаться с пустыми руками. Но то, что по-настоящему твоё, не сгорит. Даже если вокруг останутся только пепел и тишина — оно выстоит. Останется с тобой. Потому что корни не горят.       Такси тормозит у калитки. Салон наполняется вечерним светом и звуками цикад — город притих, замер, уставший от суеты. Мы выходим, Рёта расплачивается с водителем и тут же останавливается, как вкопанный.       — Эм… — он мотает головой. — Что ещё за…       У ворот, аккуратно поставленная, как специально выставленная на витрине, стоит маленькая коробочка, обвязанная серебристой лентой. Рядом — карточка с округлым, милым почерком:       «Ты — свет даже в пасмурный день. Спасибо, что существуешь.»       Рядом аккуратно нарисовано сердечко.       — Опять?.. — Рёта медленно берёт коробочку, словно боится, что она взорвётся. — Серьёзно? Кто это делает?       — Это не ты её сам себе ставишь ради пиара?       — Ха. Очень смешно, — он приподнимает бровь. — Мне уже не до шуток. Это… уже третий подарок за неделю.       — Ты считаешь?       — Конечно, считаю! Один под шкафчиком, второй — в раздевалке, третий вот тут, — он машет коробкой. — Я даже не знаю, от кого. Ни одного имени. Только вот это вот всё… «ты-свет», «спасибо-за-тебя»...       Я натянуто пожимаю плечами.       — Издержки публичной жизни. Мы — на обложках, в лентах, в сюжетах. Люди влюбляются в образ. Иногда — слишком сильно.       — А если это не просто фан?       — Тогда у тебя появился тайный поклонник. Или поклонница. Или целый фан-клуб, у которого есть маниакально организованный лидер.       — Это всё равно странно. Мне не по себе. Особенно когда… ну… ты рядом.       Я замираю на полшага. Ветер играет моими светлыми волосами, тянет подол куртки.       — Эй-эй, Рёта. Не позволяй им залезть тебе в голову. Если вдруг всё-таки пустишь, мне придётся с метлой их выгонять.       Рёта смущённо смеётся, и румянец на его щеках, кажется, намертво приклеился с момента фотосессии. Он прячет взгляд, и, думается, сгорит от стыда, что снова кто-то скажет «поцелуй» — и мы окажемся в том же глупом, неловком, прекрасном кадре. Ну что ж ты, Рёта. А ведь в прошлом ты сам был зачинщиком всех этих «моментов».       Прыжок во времени случился только со мной — и, выходит, теперь я живу с двойным возрастом. Фактически, я на полтора года старше меня сейчас. Иногда это ощущается странно. Я — тень себя самой, только с опытом на год вперёд. А ещё — мне разрешено чуть больше. Или, может, я просто позволяю себе чуть больше. Особенно в проявлении чувств. Я ловлю себя на том, что не отвожу взгляд, не пугаюсь близости, не шарахаюсь от разговоров, которые тогда — в прошлом — казались слишком взрослыми. Вспоминаю: когда мы с Рётой были вместе… по-настоящему вместе…       Всё происходило естественно. Мы уже жили рядом. Уже делили быт, утро, вечер, еду и тишину. И всё просто привело к тому, что мы стали ближе. Это не было импульсивно. Это было мягко, бережно. Настолько, что каждое прикосновение казалось обещанием.       Рёта тогда не колебался. Он знал, как быть внимательным и как — страстным. А я… я просто таяла у него в руках. Без страха. Без сомнений. Без нужды что-то доказывать. И теперь, стоя рядом с ним — смущённым, добрым, немного растерянным — я живу на два такта вперёд. Он ещё не знает, как будет держать меня в ту ночь, когда в квартире выключат свет, и мы будем задыхаться от тишины и чувства. Он ещё не догадывается, как дрожали мои пальцы, когда я впервые запустила их под подол его рубашки. Как я училась дышать под его губами. Как долго мы тогда смотрели друг на друга в полумраке — без слов, только дыхание, только руки. Он не знает, как он сам тогда сказал:       — Если ты захочешь остановиться — просто скажи. Я подожду. Всегда.       Но был нюанс - я уже не хотела останавливаться. Тело его было жарким, даже пылким, живым, хрупко-юным и одновременно сильным. Я помню изгиб его ключицы, след солнечного загара на шее, то, как он прижимал меня, боялся, что я исчезну. Я помню себя — почти беззвучную. Слишком ранимую. И, одновременно, слишком готовую. А теперь он снова рядом. Но не тот, кто держал меня той ночью. А тот, кем он был до этого. И я — с памятью обо всём. С тем, как он шептал моё имя, как замирал, касаясь моего запястья, как целовал внутреннюю сторону колена, прежде чем подняться поцелуями выше.       Я — с этим знанием. С этой телесной правдой. С сердцем, которое уже раз привыкло к нему. И потому даже самый невинный поцелуй в кадре сейчас вызывает в теле жар, который знает, чем может закончиться. И потому каждое его неловкое «Ни-ччи…» поднимает во мне волну воспоминаний, от которых я не могу скрыться. Я хочу быть с ним. Снова. Но по-настоящему. Не как тогда — на финише. А с самого начала. Только вот… возможно ли это, если я уже прошла весь маршрут до конца?       Краснею до самых ушей. Щёки горят, как если бы кто-то приложил к ним горячие ладони. Ну вот, вспомнила. Всё. Подробности. Его руки. Его голос. Всё то, от чего у меня в прошлом кружилась голова и плавилось всё.       — Эй, ты чего? — слышу я, и он такой… искренне озадаченный.       — Н-ничего! — я срываюсь слишком резко, машу рукой и быстро отвожу взгляд. — Абсолютно ничего! Всё в порядке!       Он склоняет голову набок, изучающе глядя на меня прищуренными глазами. Так он обычно смотрит на котёнка в витрине зоомагазина. С подозрением и опасной долей умиления.       — Подозрительно звучит.       — Очень подозрительно, — бурчу я себе под нос и тут же прячу лицо в ладонях. — Просто… забудь, ладно?       Тепло. Слишком тепло. Воздух вокруг меня кажется густым и пахнет кожей, весной и его парфюмом. Мне срочно нужно сбежать. Я поднимаю голову, смотрю на него — и импульсивно хватаю Рёту за ворот, тяну вниз к себе, ловлю его щёку губами — быстрый, неуверенный чмок, — и бросаюсь прочь. Куртка развевается за спиной, что-то клокочет в глотке. Но далеко мне уйти не удаётся. Я забыла, что Рёта — не просто высокий мальчик из Кайджо. Он — Кисе Рёта. Модель. Баскетболист. Один из Поколения Чудес. Он догоняет меня в три шага и мягко, но крепко хватает за запястье.       — Не убегай так, — обижается он, звуча ниже обычного. Серьёзнее. Я задела что-то важное.       Я зажмуриваюсь.       — Я просто… — начинаю я, но горло пересыхает. — Ты мне нравишься, Рёта. Не просто как друг. Как парень. И ты это знаешь. Но сейчас всё чертовски сложно. Вся эта слава, фотосессии, школа, сплетни… Это сводит с ума. А ещё эти странные подарки и записки… Я не хочу терять тебя. Но и не хочу, чтобы из-за всего этого… всё сломалось.       Несколько мучительно долгих секунд он что-то обдумывает. Я уже почти вырываюсь, когда он делает шаг ближе и обнимает меня.       — Ты чудо, Ни-ччи, — шепчет он. — Маленькое, упрямое чудо, которое умудряется создавать себе проблемы даже там, где их не было.       Он смеётся. Тихо, искренне, как только он умеет — и целует меня в макушку. И я замираю. Потому что в этот момент, пока его рука на моей спине, пока моё нутро всё ещё носится, кажется, что всё остальное — неважно. Он всё ещё держит меня, а я — всё ещё не знаю, что с этим делать. Точнее, знаю: убежать, как всегда. Засмеяться, отшутиться, сделать вид, что это всё игра. Что ничего не было, что просто… обнимашки между старыми друзьями. Но что-то во мне — больше не позволяет. Может, волосы покрасила — и с ними, чёрт возьми, смыла какую-то часть страха.       Я осторожно поднимаю голову. Его подбородок почти упирается мне в лоб. Если сделаю шаг вперёд — услышу биение его сердца. Если шаг назад — разорвётся что-то внутри. Он смотрит куда-то мимо, пытается придумать, что сказать. И не понимает, как всё стало таким.       — Не смотри на меня так, — бормочу я, отворачиваясь. — Я же и так вся на взводе.       — А как я на тебя смотрю?       — Словно… ты увидел меня впервые.       Я слышу, как сглатывает. Как едва заметно втягивает воздух сквозь зубы. Потом — лёгкий смешок.       — Может, так и есть. Ты как… заново появилась.       — Из гроба. Готичный ренессанс, знаешь ли.       — С белыми волосами, — он косится на меня и прикрывает рот рукой, как будто от этого легче спрятать румянец. — Как у какого-нибудь персонажа из RPG. Только ты реальная. И я…       Он запинается. Я наклоняю голову:       — И ты?       — И я не могу понять, какого чёрта ты творишь со мной, Николь Левицкая, — тараторит он и тут же отводит взгляд. — Прости, просто… я нервничаю, окей?       Я прикусываю губу.       — Прости, Рёта. Наверное… не стоило мне всё это говорить. Или делать. Просто вырвалось.       Он тут же поворачивается ко мне, мотает головой.       — Нет! То есть… нет, не так. Я рад, что ты сказала. Просто у меня в голове всё… каша. Я, типа, не привык, чтобы ты такая. То есть, ты — ты, но… другая.       Теперь я краснею. До ушей. До костей.       — Ну… теперь ты понимаешь, почему я сказала, что пока сложно с отношениями, — мямлю. — Мы оба немного растеряны.       — Немного? — Рёта вздыхает, явно сам не зная, смеётся он сейчас или паникует.       Я делаю шаг назад, чтобы спрятаться в вечерней тени у калитки. Он опускает глаза. И вдруг, неловко, по-мальчишески почесывает затылок.       — Эм… тогда… спокойной ночи, Ни-ччи.       — Спокойной ночи… — я почти извиняюсь, судя по тону. — Не провожай меня, пожалуйста. Мне нужно немного проветриться.       — Тогда напиши, как доберёшься.       Он поворачивается, делает пару шагов и всё же оглядывается. Я смотрю ему вслед, пока тень от уличного фонаря не проглатывает его силуэт. И только когда за ним закрывается калитка, я позволяю себе выдохнуть и уткнуться лицом в ладони. Ну вот, опять.