[11] Smother

      В суете школьных будней, среди контрольных, тренировок и бесконечных «потом», я почти не замечаю, как май тихо переваливает за свою золотую середину. Песком, просыпающимся между пальцев, он ускользает мимо, оставляя после себя лишь тетрадные крошки, размазанные чернила и пару болезненно тёплых вечеров.       Первая половина месяца была напичкана событиями под завязку. С Рётой мы толком не разговаривали — не потому, что не хотели, а потому что каждый день напоминал попытку впихнуть океан в чайную чашку. Тренировки стали не просто напряжёнными — они стали личным крестовым походом всей команды. Кажется, каждый из них, от первогодки до последней замены, понимает: скоро начнётся отбор на Интерхай, и право на ошибку у нас — как на лезвии ножа. Многие остаются после занятий, отрабатывают броски до полубессознательного состояния. Рёта — всегда впереди, всегда на полкорпуса выше даже своей собственной нормы. Он не даёт себе поблажек.       Помимо этого, у нас была безумная неделя. Восемь фотосессий за семь дней. По расписанию, по городам, по концептам — мы с ним две параллельные кометы, которых с умыслом развели по разным траекториям. Иронично. В каждый такой день я возвращалась домой и не мечтала ни о чём, кроме как провалиться в постель. В выходные были мечты отоспаться и отдохнуть. Но вместо этого меня ждал грохот, пыль и запах строительной пены — родители затеяли капитальный ремонт. Субботы и воскресенья превращались в смесь из гипса, яиц в микроволновке и попыток понять, куда делся заряд от моей души.       Разговор о нас — если можно так сказать — постоянно откладывается. На потом. На выходные. На то, когда всё станет чуть тише, спокойнее, проще. А оно не становится.       Слухи о нашем «романе» не только не стихали — казалось, они мутировали, как вирус. Теперь на заднем ряду кто-то шепчется, что мы уже давно встречаемся, но скрываем. Кто-то с первого этажа утверждает, что видел, как мы держались за руки и целовались за углом школы. Одна третьегодка, явно влюблённая в Кисе, утверждала, что на шее у него засос, хотя это был всего лишь синяк. А девчонки с баскетбольного кружка — те вообще устроили ставку на то, когда Рёта сделает мне предложение. Прямо во время тайм-аута, блин.       Потому, когда я захожу в класс и замечаю, что Кисе сидит у окна, задумчиво крутя в пальцах очередную милую коробочку с лентой, я уже даже не удивляюсь. Но удивляет меня другое — Асука-чан, с которой мы недавно делали доклад по английскому, вдруг подходит ко мне с каким-то уж слишком внимательным видом. Мы стоим у шкафчиков в конце класса, я разбираю новую упаковку тёмно-синих тетрадей, а она придерживает дверцу и шепчет так, словно у нас тут спецоперация, а не смена предметов.       — Ника-чан, — заговорщицки наклоняется ко мне, — мне кажется, или ты с Кисе-куном поссорилась?       Я оторопело мограю. Поднимаю на неё глаза, прищурившись.       — Ха, с чего это вдруг?       — Ну… — она мнётся, заправляя прядь за ухо, — вы обычно всегда вместе ходите, а тут тебя всё время одной вижу. Ну, разве что на тренировке вы рядом, и то как-то… на расстоянии. А эти подарочки… — она кивает в сторону коробки на столе Рёты, — я думала, ты ему их даришь. Типа… в знак примирения?       Я закусываю губу и изображаю самое глубокомысленное выражение лица, на какое способна.       — Нет, Асука-чан. Это не мои подарки. Рёта популярный парень, но мы с ним не встречаемся. Может, это его новая девушка его подбадривает, кто знает.       Слова выходят легко, но мир во мне перекручивается. Не от ревности — от какого-то неясного раздражения. Я устала от этих коробочек, от лент, от анонимных писем с сердечками. Не потому, что они существуют, а потому, что они — ещё одно напоминание: все вокруг уже давно решили, что мы пара. Все, кроме нас самих. И, может, оттого так страшно сесть и поговорить. Потому что всё это уже как бы есть. И если окажется, что его чувства не совпадают с моими — что тогда? Как жить под этим прожектором, зная, что всё — игра света, в которой ты не выиграл?       Асука что-то талдычит дальше, но я не слышу. Я смотрю на Рёту, на его ладони, аккуратно держащие коробку. Он улыбается кому-то, притягательно, мягко, с тем самым солнечным светом, за который его и любят.       Он подходит ко мне после занятий. С нерешительной лёгкостью в шаге и тем самым мягким, почти детским выражением лица. Улыбка у него не совсем уверенная, взгляд ищущий.       — Ни-ччи… — тянет Рёта.       Я делаю вид, что не слышу, в этот момент как раз засовываю учебник по математике и тетрадь в сумку. Лист застревает, я вожусь с ним чуть дольше, чем нужно.       — У тебя есть время? — спрашивает он. — Хотел… поговорить.       — По английскому что-то? Нам же на завтра выдали эссе.       Он молчит пару секунд. Я слышу, как кто-то из класса хлопает дверцей шкафчика, как звякает чей-то пенал, как смеётся Мицуки у окна. Всё происходит отдельно от нас.       — Нет. Я… не совсем по английскому. Просто… — он заминается. — Мы давно не…       — Рёта, — перебиваю, но не грубо. Просто спокойно. — Если хочешь, могу скинуть тебе план по эссе. Я уже составила себе черновик.       И всё. Рёта Кисе сдувается. Улыбка исчезает, сменяется тем самым взглядом, который я не выношу: взглядом разочарования, растерянности. В нём нет гнева, нет обвинения — только немой вопрос: «Почему?». Я не могу ответить. Потому что, если открою рот, мне придётся говорить правду. А она слишком громоздка, слишком несовместима с текущей реальностью. Я медленно еду крышей.       — Ладно, — расстраивается он с почти слышимым вздохом. — Тогда скинь, если не сложно.       — Конечно. Вечером отправлю.       И мы расходимся.       Так проходит неделя. И ещё одна. Наши разговоры становятся узкоформатными.       — Ты доделала план атаки для клуба?       — Да.       — Можно я заберу последний мяч?       — Конечно.       — Ты идёшь завтра на собрание?       Каждая реплика — строго по сценарию. Баскетбол, учёба, минимум личного. Я не даю ему подойти ближе — ни словом, ни жестом, ни взглядом. Я всё ещё помню его губы на своей макушке. Помню, как сильно билось сердце в груди, когда он обнимал меня на пороге. Но теперь я прячу это за расписанием, за страницами, за тренировками. Потому что боюсь. Потому что не знаю, куда это всё приведёт, если позволю себе сделать хотя бы один шаг в сторону.

***

      Слухи поднимаются не сразу. Они собираются из обрывков шепота, проскальзывают в паузах между звонками, в притворно-невинных переписках в чатах. Кто-то видел, кто-то услышал, кто-то просто решил сложить два и два — и получилось то, чего я боялась больше всего.       — Говорят, Кисе-кун теперь встречается с третьегодкой из класса 3-B, — сдержанно сообщает Асука-чан в обед. Она старается звучать буднично, но я чувствую, как она наблюдает за моей реакцией. — Вроде бы они вчера вместе уходили после занятий.       Я медленно отпиваю сок из пакета, стараясь не дать рукам дрогнуть.       — Правда? — отвечаю почти с улыбкой. — Ну, он красавчик, с ним многие хотят встречаться.       — Просто… они шли так близко, — добавляет она, и слышится нечто вроде тревоги. — И она смеялась, когда он что-то говорил… Я подумала, ты, может, знаешь.       Я качаю головой.       — Мы с ним не встречаемся. И вообще, в него половина школы влюблена. Его личная жизнь меня, э-э, не касается.       Она хочет что-то сказать, но замолкает, видимо, решив, что уже и так сказала слишком много.       После уроков в коридоре кто-то бросает вскользь:       — Слышала, эта старшеклассница из 3-В к нему чуть ли не каждый день заглядывает.       — А Ника-чан тогда кто была?       — Может, просто для фоточек. Образ, не более. Хайп, пиар – они ж чуть ли не главные звёзды. А может, это и вовсе был их план, чтобы набить себе цену.       — Но всё равно, жалко её, если честно…       Я иду мимо, слышу всё это, но не оборачиваюсь. Только внутри что-то трескается. Медленно, беззвучно, как тонкая кость под нагрузкой. Конечно, я сама оттолкнула его. Закрылась, выстроила между нами стеклянную стену, за которой даже дыхание звучит тише. Я сама отодвинула его прочь, потому что боялась снова привязаться. Потому что в голове всё ещё живёт память о прошлом, в котором он умер. Но сейчас, когда слухи жалят, как морская соль на свежую рану, мне хочется только одного — вернуться назад и всё исправить. Никто не знает, как сильно я его люблю. Никто не знает, как больно это слышать. Никто не знает, что я каждый вечер, лёжа в темноте, прошу только об одном — пусть он будет жив. Даже если не со мной.       Вечером я брожу по комнате, прямо как в поисках воздуха, которого не хватает. Открываю окно, потом закрываю. Меня бросает то в жар, то в холод. И всё это — не из-за температуры.       Мама стучит тихо в дверь, спрашивает, не хочу ли чаю. Я вежливо отказываюсь, натягиваю на плечи кофту и присаживаюсь на подоконник, уставившись в уличные огни. Где-то далеко слышны звуки поезда, кто-то идёт с собакой, жизнь вокруг идёт своим чередом. Только моя — встала. Или застряла в каком-то промежутке, где всё ещё может быть, но уже ничего не может. Я листаю телефон. Лента пестрит его фотографиями. Очередная тренировка. Очередной фан-аккаунт. Очередная сторис, где он в форме, светится от счастья. А комментарии…       «Вот это пара!»       «Эта старшеклассница явно круче той, с кем он раньше был… как там её…»       «Надеюсь, теперь Кисе-кун будет с достойной девушкой».       Я даже не злюсь. Мне… просто стыдно. Стыдно за то, что я дала поводы. За то, что сбежала, когда нужно было остаться. За то, что каждый раз, когда он пытался подойти, я отодвигалась.       На следующий день я опаздываю к первому уроку. Когда вхожу в класс, в глазах ребят мелькает всё тот же вопрос — «Слышала ли она?» А я — да, слышала. И вижу. Вижу, как он садится с кем-то другим в столовой. Как он больше не пытается заговорить со мной. Дал мне ту самую свободу, о которой я молчала, но просила. На тренировке мы почти не говорим. Только об игре. Только о схемах. Только о тактике. Я вижу, как он сдержан. Как боится поддаться привычке — улыбнуться, дотронуться, спросить. А я… я под стеклом. Холодно. Гулко. Одиноко. Когда тренировка заканчивается, я задерживаюсь в зале. Пока он выходит, я делаю вид, что ищу свою папку, хотя она уже давно в сумке. Только чтобы не столкнуться взглядом. Только чтобы не выдать, как больно на самом деле. Потому что сказать «я скучаю» — значит признать, что я всё ещё хочу вернуть. А это слишком страшно. Особенно если он действительно теперь с ней.       Сумерки уже почти сливаются с горизонтом, растекаясь между корпусами вязкими, пыльно-розовыми тенями. Небо наливается приглушенным золом, где последние отблески света выгорают у края крыши спортзала. Воздух — влажный и солоноватый, с тем особым послевкусием, которое бывает перед началом лета: всё вокруг готовится к длительной и удушливой жаре. Кожа у меня под формой липнет, волосы путаются, а дышится тяжело.       Я натягиваю молнию на спортивной кофте до подбородка, собирая в кулак свободный рукав, и уже собираюсь свернуть за угол, когда за спиной раздаётся:       — Ника-сан.       Касамацу окликает глухо и твёрдо, как щелчок мячом о паркет. Без лишней интонации, но с той самой прямотой, от которой у него обычно не отмахнешься. Я оборачиваюсь, нахмурившись. Он стоит в шаге от меня — на полголовы выше меня, с тяжёлым взглядом, полотенце через плечо, волосы влажные и аккуратно зачёсаны назад. Даже в расслабленном состоянии в нём читается жёсткая собранность — та, за которую его и уважают, и побаиваются. Именно за неё в прошлом я и зауважала Юкио Касамацу.       — Прогуляемся? — он указывает в сторону дорожки, ведущей к саду, где уже почти погасли фонари.       Ни один не спешит, шаги сливаются с хрустом гравия под ногами. Сад дышит тишиной — шелест листвы, далёкий лай собаки, капли от кондиционеров, падающие с крыши. Я жду, что он скажет. Сердце под ребрами слегка щекочет — не тревогой, нет, скорее… ощущением, что что-то в тебе вот-вот вскроют.       — Я не лезу в чужие дела, — произносит он, не поворачивая головы. — Но… с тобой и Кисе что-то происходит. И это видно. Даже если вы оба думаете, что не подаёте вида — вы подаёте. Очень даже.       Я хмыкаю. Пальцы крепче сжимаются на лямке сумки. Внутри всё сжимается. Хочется отшутиться. Сказать, что всё это — выдумка. Или что просто весна, гормоны и глупости. Но нет — перед Касамацу таким не прикроешься. Не потому что он суров, а потому что — внимателен. И слишком хорошо понимает цену недосказанности.       — Касамацу-семпай, я не знаю, откуда поползли эти слухи. Меня саму это уже достало, замотало так, что глаз дёргается. Мы не встречались и не встречаемся, — я гляжу вперёд, туда, где тропинка теряется между кустами. — Мы просто были… очень близки. Ближе, чем, может, стоило. Иногда даже ближе, чем влюблённые пары. И сейчас… это всё развалилось. Без крика. Без ссоры. Просто.       Мои слова провисают в воздухе, как исповедь, которую не просили, но выслушали. Листья над нами шелестят, отвечая. А я вдруг понимаю, насколько сильно скучала по простому человеческому разговору, в котором не надо притворяться — даже если ты не плачешь.       Юкио кивает. Без осуждения. Без лишних жестов. Принимает мои слова, как есть, ни прибавив, ни отняв. Эта тишина не гнетущая, она — как хорошо сбалансированная пауза в музыке, в которой можно отдышаться. Он идёт рядом, его шаги всё такие же уверенные, плечи расправлены, подбородок чуть опущен. В его молчании есть что-то почти отцовское, взрослое — и, может, оттого чуть особенно горькое.       — Он стал хуже играть. Теряет концентрацию. Часто отвлекается. Вчера на тренировке пропустил пас из-за того, что ты вышла из зала.       Не повышает голос, но каждое слово, как галька в пруд: падает — и расходится кругами. Я вздрагиваю, сжимаю плечи. Касамацу продолжает:       — Это не упрёк. Просто факт. Интерхай на носу. Ты ведь знаешь, что нам всем нужно выложиться. А он – наш ас.       Мне вдруг становится очень тесно в собственных лёгких. Слова обвивают грудную клетку изнутри. Я сглатываю.       — Прости… Я правда… я не думала, что всё так влияет. Я просто… устала. Очень сильно.       Он останавливается, поворачивается ко мне. В его лице — ни капли раздражения. Только усталое, внимательное человеческое участие. И от этого становится еще тяжелее.       — Ты выглядишь так, будто не спишь вообще, — он точно подбирает слова. — Постоянно на взводе, вся на автомате. Ты и раньше была упёртой, Ника-сан. Но сейчас… ты не дышишь. Даже Морияма это заметил.       Я отвожу взгляд. Опускаю его в землю, по-глупому надеясь, что та сможет укрыть меня от правды. Она — слишком точная. И слишком простая. Да. Не сплю. Не ем. Почти не отдыхаю. Между съёмками, контрольными, клубом и всем этим фоном из шепота и косых взглядов я всё время на бегу. Мне некуда спрятаться. Ни в расписании. Ни в людях. Ни — и это самое страшное — в себе. Потому что даже внутри меня нет тишины.       — Я не могу всё это тянуть, Касамацу-семпай, — слова срываются с губ, пробиваются сквозь глыбу, давно застывшую в груди. — Я правда пытаюсь. Но всё сыпется. Учёба, тренировки, работа… Всё. И если я сейчас уйду из клуба — все скажут, что я сдалась. Что это из-за Рёты. Что я слабая.       Меня трясёт, я зажимаю руки в кулаки, ногти врезаются в ладони. В груди всё сжимается от этой откровенности, от того, что я наконец это произнесла. Но Касамацу не морщится, не вздыхает.       — Да плевать, что скажут, — обычно сдержанный Юкио сейчас звучит теплее. Кажется, он хочет смягчить каждое слово, чтобы не ранить. — Ты человек, Ника-сан. Сложный, своеобразный, но человек. Не инструмент команды. Никто не умрёт от того, что менеджер клуба возьмёт паузу. А вот если ты выгоришь к чёртовой матери — пострадают все. В том числе и Кисе.       Его шаг ближе, и я вдруг ощущаю, как пахнет форма — лёгкий запах стирального порошка и мятного геля для душа. И что-то ещё — вроде озона после бури, и от него всё время идёт спокойная сила.       — Отдохни. Хотя бы на пару недель. До начала второго триместра. Мы справимся. Один из второгодок, Ямада, уже прыгает вокруг, хочет взять на себя часть твоих дел. И, знаешь, он даже неплох. Может, громкий, но зато с характером. Просто… дай себе передышку, Ника-сан. Тебе это нужно. Нам всем — нужно, чтобы ты не ломалась. Ты - свет для нашего аса. Хоть и раздражает этот факт, но когда ты рядом, Кисе играет лучше.       Я сжимаю губы, стараясь удержать лицо. Смотрю вниз, на свои кроссовки — пыльные, со сбившейся шнуровкой, с пятном от маркера сбоку. Почему-то в этот момент становится так страшно легко, что хочется разрыдаться. Не от усталости, боли или облегчения. От того, что кто-то сказал, что я могу не тащить всё одна.       — Спасибо. Я… я подумаю. Правда.       — Подумай, — его взгляд не оставляет мне пространства для лжи. — Только недолго. Мы команда. И ты часть этой команды. Но если сейчас тебе тяжело — это не повод тащить остальных за собой. Это повод остановиться и восстановиться.       Мы идём обратно молча. Шаги по гравию шуршат в унисон. Воздух стал чуть прохладнее, но мне не холодно. Где-то впереди слышно, как кто-то стучит мячом у спортзала, жизнь не останавливается. Но внутри меня — впервые за два месяца — становится чуть-чуть тише. Кто-то подставил плечо — и мне больше не нужно держать небо одной.       На следующий день я долго стою у зеркала. Вокруг шумит утро — звуки чайника на кухне, телевизор из соседней комнаты, но я под стеклянным колпаком. Смотрю на себя и не узнаю. Тёмные круги под глазами, губы сухие, волосы собраны кое-как. Всё тело гудит от недосыпа и усталости, но в груди тот самый странный покой после шторма, когда всё ещё хлещет дождём, но внутри уже не срывает крышу.       Я набираю сообщение Касамацу-семпаю:       «Я ухожу на паузу. Спасибо, что не дал утонуть. И простите, что доставляю такие неудобства.»       Палец зависает над кнопкой «отправить» на несколько долгих секунд. А потом я нажимаю. Отправляю.

***

      В школе все удивляются. Некоторые — молча, некоторые — в открытую. Кто-то перешёптывается в коридоре, кто-то подходит, чтобы спросить напрямую, всё ли со мной в порядке. Я улыбаюсь и говорю: да, всё хорошо. Это просто временно. Просто пауза. Но внутри я чувствую — это шаг, который нужно было сделать давно. Даже если потом вернусь — это уже будет возвращение другим человеком.       На тренировке Кисе несколько раз бросает взгляд в мою сторону. Он улыбается одними уголками губ, чуть растерянно. Его движения в зале стали резче, он снова собирается по частям. И я… не знаю, становится ли мне от этого легче. Всё во мне всё ещё слишком тонкое, слишком обнажённое. Но в этот раз я хотя бы не отрываю кожу с себя, чтобы кому-то было проще. Сегодня я даю краткие наставления Ямаде-семпаю (хотя, в текущей обстановке было бы логичным звать его кохаем), а потом ухожу в отпуск. Господи, спасибо, что Юкио такой понимающий и внимательный капитан.       Выходные встречают меня серым небом и ароматом кофе из дорожного стаканчика — я допиваю его на ходу, поднимаясь по ступенькам к зданию агентства. Офис почти пуст — суббота, раннее утро. В коридоре пахнет кондиционером и каким-то чистым, но уловимым лимоном. Я прохожу мимо постеров с нашими лицами, мимо своих же глаз, смотрящих с рекламы духов и зимней коллекции — улыбаюсь чуть скептически. Ни одна из этих версий меня не знает по-настоящему.       В приёмной уже ждёт Ино-сан. Весь как всегда собранный, с папкой в руках и выражением лица, которое сразу говорит: «будет серьёзный разговор». Мы обмениваемся поклонами, и он жестом приглашает в кабинет.       — Ника-сан, — начинает он, закрыв за собой дверь, — мне пришёл звонок вчера вечером. Очень необычное предложение. Не от модного дома, не от косметического бренда. От киностудии.       Он произносит это с выражением лица, будто держит в руках редкую драгоценность и боится уронить. Комната погружается в лёгкое напряжение, воздух становится плотнее. Я выпрямляю и без того ровную спину.       — …фотосет?       Где-то в груди уже сворачивается в клубок предчувствие чего-то большого.       — Нет, — отвечает он, и глаза прищуриваются, как всегда, когда он подбирает слова, — фильм.       На стол ложится планшет. Его пальцы аккуратно разворачивают его ко мне — ровно, чётко, как приглашение в другую жизнь. Я наклоняюсь. Логлайн. Название. Несколько строк — и это как окно в другой мир. Сай-фай. Да ещё и боевик. И моё имя — в графе «предложение на главную роль». Пальцы сами собой тянутся к виску. Холод экрана, горячее дыхание, лёгкое головокружение.       — Но… я не актриса, Ино-сан. Я не училась. Я даже в школьной постановке не играла. Я… модель.       Мои слова висят в воздухе жалкой попыткой оправдаться, защититься. Он улыбается. Не широкой улыбкой, а той — внутренней, когда человек знает, что прав.       — Да, но ты — камералюбива, — он делает акцент на моём "диагнозе". — Ты чувствуешь эмоции. Передаёшь их, даже молча. Это не сериал. Не проходная реклама. Это авторское кино. И режиссёр — умелый, амбициозный, с парой фестивальных наград. Он увидел тебя на обложке весеннего номера и сказал: «Она. Только она.»       Я опускаю взгляд на свои руки. На ногти, испачканные ручкой и сколотым лаком. На дрожащие пальцы. Внутри всё качается и хрустит — как лёд, который вот-вот треснет. Это слишком большое. Это не моя лига. Это…       И в то же время — единственный шанс перезапустить реальность. Не убежать, а перестроить. Может, именно этого я и ждала.       — Я… подумаю…       Ино-сан кивает без нажима, но с тяжестью, которая говорит за него: «Подумай хорошо. Это может всё изменить.»       — У тебя есть время до конца недели. Но, Ника-сан… такие предложения не приходят дважды. А этот режиссёр — из тех, кто точно знает, кого ищет. Если он сказал "только ты" — это не случайно.       Я киваю, потому что горло сухое, в грудине какое-то тревожное шевеление, словно птица ворохнулась и сомкнула крылья.       Мы прощаемся у лифта. Он уходит обратно вглубь офиса — чекать почту, разбирать съёмочные планы, быть тем, кто держит мой график в узде. А я — выхожу. Двери бизнес-центра распахиваются передо мной, выпуская в яркий, звенящий полдень. Асфальт прогрет, стеклянные фасады слепят глаза, а ветер тянет за рукава куртки, подбивая: «Ну?» Я вдыхаю. Глубоко.       Люди снуют мимо, кто-то торопится, кто-то смеётся в телефон, где-то пищит зелёный сигнал пешеходного перехода. Мир не ждёт. Мир катится вперёд, и я стою на тротуаре, выброшенная из своей жизни. Я делаю шаг, потом второй. Кожаная сумка стучит по бедру, волосы развеваются по плечам. Я даже не смотрю по сторонам — просто иду вперёд, наугад, туда, где солнце. Не знаю, кем я проснусь завтра. Но знаю точно — сегодня я уже не та, что была утром.        Не успеваю пройти и десятка шагов, как замечаю его — он стоит в стороне от выхода, у скамьи под стеклянным козырьком. Светлый джемпер сполз с одного плеча, чёрная рубашка не застёгнута на две верхние пуговицы. Со стороны он кажется обычным старшеклассником, решившим подкараулить кого-то важного. И это «кого-то» — я. Он сразу замечает моё присутствие. Не улыбается, не машет рукой, просто смотрит — немного растерянно, немного неловко. Я останавливаюсь.       — Привет, — Рёта подходит ближе. — Я попросил Ино-сана… ну… не ставить нас вместе. Хотел, чтобы по отдельности поговорили. Чтобы не… мешать тебе.       Он мнётся на месте, избегая смотреть прямо в глаза. Пальцы судорожно поправляют манжету рукава. Такой растерянный, непривычно неуверенный. Мой Рёта — который обычно шутит в лоб, задирает бровь и швыряет комплименты, как баскетбольные пасы. Я сглатываю.       — И часто ты его о таком просишь?       — Только если это касается тебя, — признаётся он. — Я… просто хотел, чтобы ты могла сказать «да» или «нет» без меня рядом. Без давления. Даже… даже если это «нет».       Он опускает взгляд, а у меня перехватывает дыхание. От этой простоты. От честности. От того, как сильно он всё ещё держит меня — даже если отпускает. Солнечный свет отражается в его ресницах. А где-то в глубине себя я чувствую: мир действительно меняется. И это — его часть.       — Пошли, нечего тут стоять.       В молчании между нами нет злости, нет обиды, нет даже недосказанности — только пустота, натянутая между нами, как тонкая проволока. Не порвана, но и не звенит. Я краем глаза слежу за ним — за тем, как он идёт сбоку, держась на расстоянии вытянутой руки, явно боится нарушить границы. Рубашка аккуратно заправлена, пальцы сцеплены в замок в кармане худи. Он смотрит вперёд, не на меня. И это, почему-то, больнее, чем если бы он кричал.       — Спасибо, что подождал, — говорю я.       — Конечно, — отвечает он быстро, почти формально. — Ты ведь… заслуживаешь, чтобы тебя ждали.       Мы сворачиваем с шумной улицы в более тихий переулок, ведущий к станции метро. Обычно мы бегаем здесь на перегонки, смеёмся, спорим, кто первый нажмёт на кнопку турникета. Сейчас — только шаги по плитке и вежливое молчание.       — Как прошла встреча?       — Нормально, — киваю. — Новый проект. Совсем другой. Не знаю, приму ли.       Он не поворачивает голову, глядя на меня только боковым зрением.       — Тебе стоит попробовать. Что-то новое иногда помогает… разобраться в себе.       Пожалуй, это и есть самая честная фраза за весь день.       — А ты? Как прошёл разговор с Ино-саном?       — Он сказал, что я выгляжу «как человек, который перестал быть собой». Что-то в этом духе, — он усмехается, но взгляд всё ещё тусклый. — Я сказал, что это… переходный период.       — Звучит как оправдание.       — Возможно. Но это лучше, чем признать, что я просто не справляюсь.       Мы доходим до лестницы метро. Я останавливаюсь, придерживая ремешок сумки, достаю свой проездной, и впервые за всё это время смотрю ему прямо в лицо. Он ловит мой взгляд — и замирает. Мы стоим посреди потока людей, как на крошечном островке, отрезанном от всего остального. Народ спешит мимо, сливаясь в поток голосов, шагов, телефонных разговоров. А мы вынырнули из всего этого — стоим, не двигаясь, да и улица приостановила дыхание вместе с нами.       Я первая отвожу взгляд.       — Мне нужно ещё в одно место, — говорю, опуская глаза на наручные часы. — Не по делам, просто… пройтись. Одна.       Он соглашается кивком, не настаивает, не спрашивает куда. Хотя раньше бы спросил. Вернее, не так. Раньше бы увязался за мной — даже без приглашения. А я и не была бы против.       — А тебе, вроде, на другую ветку, да?       — Угу. Через платформу.       Мы спускаемся в метро вместе, этого требует вежливость. Вместо слов между нами — сухое гудение эскалатора. Я смотрю на бегущие вверх ступеньки, он — в пространство перед собой. Рядом, но не вместе. И вдруг — резкий, короткий виброзвонок. Он достаёт телефон, бросает взгляд на экран и, даже не моргнув, гасит экран. Жест слишком быстрый, слишком отточенный, как у человека, который делает это не в первый раз.       Я косо смотрю в его сторону:       — Нехорошо так, — в моих словах легко считывается укол. — Вдруг это что-то важное. Или кто-то важный.       Он оборачивается, глаза прищурены, как при ярком свете. В них не злость — нет, — в них недоумение, обида и странная, тёмная усталость.       — Ты серьёзно? — спрашивает он, а в этом всём уже: видно, что ему и голос поднимать не хочется. — Ты правда думаешь, что у меня кто-то есть?       Я медлю с ответом, на весах в голове крутятся все те разговоры, шёпоты в классе, взгляды подруг, догадки и предположения. Всё то, во что я ни разу не захотела вникать, но, видно, впитала против своей воли.              Господи, Ника. Ты же любишь его. Просто скажи ему об этом. Перестань молчать.       — Люди говорят, — пожимаю плечами. — Третьегодка, кажется.       — Люди говорят, люди говорят, — передразнивает он с горькой усмешкой. — А ты? Ты веришь?       Это не просто вопрос. Это выстрел в упор. Не по злобе. По правде. Он сжимает пальцы на ремешке рюкзака, вжав подбородок.       — Я сам не понимаю, как всё так… покатилось. Но если ты думаешь, что я… просто пошёл и… нашёл замену — значит, ты правда ничего не поняла.       Я чувствую, как под кожей пульсирует что-то неловкое и острое. Но вместо того чтобы промолчать, я вдруг произношу:       — Может, я и правда ничего не понимаю… но ты флиртуешь с третьегодками. Это видно невооружённым глазом.       Слова звучат жёстче, чем я собиралась. Они повисают в воздухе, как хлёсткая пощёчина. Сразу — тишина. Он замирает, даже дыхание перестаёт идти. В его взгляде — не гнев. Не защита. Там боль. Открытая, прямая, как шрам, который никто не собирается скрывать.       — Я… — он начинает, но обрывается. Пальцы на ремешке рюкзака побелели. — Правда вот так думаешь?       И теперь уже стыд сминает меня изнутри.       — Извини, Кисе-кун, — шепчу. И наклоняю голову, как перед кем-то, кого ранила.       Он не отвечает. Просто стоит, как оглушённый. Моё "Кисе-кун" выбило из него воздух. На секунду он кажется даже меньше ростом. Или, может быть, это я впервые вижу его не сверкающим. Поток людей проносится мимо, закручивая нас в воронку будничной суеты. Я разворачиваюсь и ухожу — быстро, не оглядываясь, потому что не выдержу его взгляда. На ватных ногах захожу в вагон, двери с шипением закрываются, отрезая меня от него, как ножницы по фотографии. И только когда поезд трогается, я чувствую, как по щеке скатывается первая слезинка. А за ней — вторая. И третья.       Телефон дрожит в ладони, когда на экране загорается уведомление. Сердце сжимается, прежде чем я успеваю нажать.       «Если я и флиртовал — то только с тобой. Всегда только с тобой.»       И всё. Больше ни слова. Ни упрёка, ни попытки объяснить, ни требований. Только это. Голое, незащищённое, обнажённо-искреннее.       Слёзы срываются, стекают по щекам, падают на колени. Я пытаюсь держаться, но тело начинает дрожать, изнутри выходит вся усталость, сжавшаяся в ком за последние недели. Эта короткая строчка с его дурашливо-звонкой интонацией, звучащей в моей голове, — последняя капля в сосуде, который давно должен был треснуть. Люди в вагоне стараются не смотреть, или делают вид, что не замечают. Кто-то отводит глаза, кто-то наоборот косится с беспокойством. Но мне всё равно. Сейчас весь мой мир — это чат с ним.       «Всегда только с тобой.»       Я закрываю рот ладонью, чтобы не всхлипнуть вслух, прижимаю телефон к груди, глупо надеяясь, что от этого боль станет меньше. Но не становится. Только сильнее. Только реальнее. Сижу, сжавшись на узком пластиковом сиденье, пытаюсь сделать себя меньше — чтобы никто не заметил, не услышал, не тронул. Мир вокруг — размытые силуэты, гул метро, стук колёс. Всё это звучит, как под водой, я вдруг провалилась внутрь самой себя. Туда, где темно и холодно, и где греет только одно — его слова.       «Всегда только с тобой.»       И я думаю: если это правда, то почему мне так больно? Почему мы стали чужими, если всё это время мы — «только друг с другом»? Я вспоминаю, как он когда-то смеялся, склоняя голову вбок, как в шутку дергал меня за локон, как внимательно слушал, даже если я молчала. Я вспоминаю, как он смотрел — с тем самым светом в глазах, как будто я не просто девушка из Тейко, не просто одноклассница, не просто соседка по кадру, а кто-то важнее. Кто-то настоящий.       Я вспоминаю, как сама всё испортила. Своими страхами. Своим «давай подождём». Своим «мне нужно время». Своим вечным бегством, когда становилось слишком близко, слишком остро, слишком реально.       «Если я и флиртовал — то только с тобой.»       А я? Я ведь тоже… всегда смотрела только на него. Только на Кисе Рёту. Даже когда отворачивалась. Даже когда делала вид, что всё уже неважно. Ладони сжимаются. Сердце стучит неровно, как баскетбольный мяч, который выскользнул из рук и катится по пустому залу. Я хочу вернуться. Сказать, что была неправа. Что он мне нужен. Что страшно, да. Но без него — пусто. Но поезд уже мчится вперёд, и между нами — слишком много пауз, слишком много слов, не сказанных вовремя. Я сижу в этом вагоне, всё внутри гудит — от любви, боли и глупой, подростковой надежды, что ещё не всё потеряно. Нутро срывается эхом. Я ни разу не пискнула, но слёзы всё равно текут. Горячие. Тяжёлые. Не потому что он меня обидел — нет. Потому что я сама всё это сделала. Потому что поняла слишком поздно. Потому что есть вещи, которые не возьмёшь обратно — даже если очень хочешь.       Телефон всё ещё тёплый от его сообщения, кажется, он сам только что держал его в ладонях. Хочется стереть текст, выкинуть из памяти, сделать вид, что ничего не было — но рука не поднимается. Я читаю его снова и снова, как заклинание, как молитву:       «Если ты больше не хочешь, чтобы я был рядом — я уйду. Но если хочешь, чтобы остался — просто скажи.»       А я не знаю, как сказать. Язык едва ли не прирос к небу, голос в горле застрял между «прости» и «останься». Вокруг люди — кто-то в наушниках, кто-то листает телефон, кто-то просто смотрит в окно. А я — обнажённая, с содранной кожей со всего тела, ошпаренная прошлым, на этом сиденье, ранимая до дрожи, и в то же время — одна на всей планете. Мне хочется вскочить, вырваться, добежать до него, пока он ещё где-то там, на той платформе. Пока ещё не стало слишком поздно.       Я хочу, чтобы ты остался, — кричу я внутри. — Но я не умею это говорить вслух. Потому что если скажу — всё изменится. А я так боюсь перемен.       Вагон проносится по тоннелю, а я — всё в том же прошлом, где мы были ближе, чем пара. Где он был моим, а я — его. Где всё казалось простым. Где всё только начиналось.       Может, ещё не поздно?       Может, если просто набрать…       Я не чувствую, как закрываются за мной двери вагона. Экран подсвечивается новым сообщением:       «Извини, что не смог объяснить. Я правда пытался.»       Этого хватает, чтобы всё сорвалось. Молча, почти беззвучно, но с такой силой, аж внутри что-то хрустнуло — не кость, не мышца, а что-то более живое, более важное. Я отворачиваюсь к окну, вжимаясь лицом в стекло. Ладонь на лице — не защита, а слабая попытка собрать себя обратно, не дать распасться. Холод стекла жжёт кожу, но только он кажется настоящим.       Я вдыхаю резко, боюсь утонуть. Но воздух вязкий — не проходит, застревает где-то между горлом и грудной клеткой. Меня качает — то ли поездом, то ли внутренним дрожанием. Дыхание рвётся на короткие судорожные вдохи, как у человека, пытающегося не заплакать в людном месте. Горло саднит как после крика длиной в несколько часов, хотя не проронила ни звука.       Ты сама всё это сломала, Николь. Сама. Не дала ни шанса, ни слова. И теперь смотри, как остатки расползаются между пальцев. Ты не сможешь остановить.       За мутной плёнкой слёз проносятся станции. Свет платформ, обрывки вывесок, безликие серые стены. Всё размыто, как мысли. А мир больше не хочет быть резким, чётким, настоящим. Он отражает меня — размытое, не собранное, ускользающее.       Может, надо было спросить тогда. Когда он впервые замолчал. Когда не пришёл после съёмки. Когда сел на другой конец дивана и сказал, что устал, а я улыбнулась, сделала вид, что не заметила. Я выбрала молчание — и получила его сполна. Он теперь где-то там, за спиной, с болью в глазах и недосказанностью, которая гложет. А я — здесь. С телефоном в руке и сердцем, которое не просто болит. Оно сыпется. Распадается на куски.       Мне больно. Мне так больно, что не вмещается в грудь. Всё тело — одна сплошная рана. Боже. Боже. Боже, Николь, какого хрена ты наделала?..       Эта боль бросает меня назад — в самое страшное. В то, от чего я пыталась убежать все эти недели. Я снова стою у его могилы. Той, где он был мёртв. Той, где я ничего не могла изменить. Только теперь — он жив. Но, кажется, мне снова его не спасти.       Вагон тормозит. Станция. Люди выходят. Кто-то садится. Никто не смотрит. Я — просто ещё одна девочка в школьной форме, с затенёнными глазами и дрожащими руками. Не модель, не героиня обложек, не подруга знаменитости.       Просто я одна. И это, почему-то, больнее всего.