[12] In the middle of the night

      Я не люблю проводить обеденные перерывы в школьной библиотеке. Здесь пахнет чем-то между старым клеем и временем. Но сегодня — из тех дней, когда даже собственные шаги звучат слишком громко, когда голоса в коридорах царапают кожу. Я прячусь в тишину. За книгой, которую не читаю, за столом у дальнего окна, где солнечный свет просачивается сквозь мутное стекло, выцветая ещё до того, как коснётся моей руки.       Бумага шуршит под пальцами. Но это не мои пальцы. Это — кто-то идёт мимо. Потом — останавливается. Тень падает на стол.       — Велицкая-сан?       Я поднимаю глаза. Передо мной — та самая третьегодка, о которой в последнее время то и дело шепчутся в коридоре. Та, чьё имя никто не называет вслух, но все почему-то знают. Та, с кем якобы теперь…       Высокая, изящная. Светлые волосы собраны в хвост, но несколько прядей выбились — и именно эти мелочи делают её живой, не идеальной. Она держит в руках блокнот, как щит. Даже понимаю, почему Рёта обратил на неё внимание.       — Можно? — от неё веет спокойствием.       Я молча киваю на стул напротив меня. Она садится. Складывает ноги. Раскрывает блокнот. Переводит взгляд на меня.       — Сразу скажу, — она очень негромкая, скромная, — я не встречаюсь с Кисе-куном.       Моё сердце вздрагивает, пойманное на мысли. Не знаю, что сказать, поэтому просто выдаю первое:       — Я, кажется, ничего не спрашивала.       — Знаю, — она улыбается — почти невесомо, чуть печально. — Но вы всё равно хотели это услышать.       Внутри тянется резьба: тонкая, как леска, но уже рвущая кожу. И это её обращение на «вы».       — Мы с ним работаем над одним проектом. Культура речи. Он ведёт себя очень… уважительно. Может, чуть мягче, чем с другими. Но — не более.       Я напрягаюсь, ладони соскальзывают с краёв книги, а пальцы невольно собираются в кулак.       — Я не обижаюсь, — продолжает она. — Просто… я знаю, каково это — стоять в тени собственных страхов. И ещё — я вижу, как он смотрит.       Она наклоняется вперёд, голос понижается, становясь почти интимным:       — Он думает о вас. Постоянно. Даже когда говорит о чём-то другом. Даже когда смеётся. Его глаза всегда где-то… за кадром. И это не про вежливость. Это про привязанность. Очень глубокую и настоящую.       Мне трудно дышать. Я цепляюсь за тонкую полоску света на столе. Хочется сказать что-то — умное, остроумное, дерзкое. А выходит только:       — К чему это?       — Мне показалось, что вы слишком молчите. А иногда… если долго молчать, можно потерять слишком многое, — она встаёт, поправляя лямку сумки. — Мне не нужна эта война. Мне просто захотелось, чтобы правда прозвучала хоть раз.       Я смотрю ей вслед, пока её силуэт не растворяется между рядами книжных шкафов. И только когда она исчезает, благодарю:       — Спасибо.       Ответ приходит откуда-то из-за полки, уже на расстоянии:       — Не мне.       И я снова одна. В библиотеке, где даже пыль, кажется, затаила дыхание. Она ушла, а я всё ещё сижу за этим столом, слова прибили меня к месту. Книга давно раскрыта на случайной странице, но я не вижу ни слов, ни букв — только собственные мысли, снующие туда-сюда, как мухи под потолком летом. Не встречаются. Она не встречается с ним. И он — не с ней. Это должно бы принести облегчение, развязать ком в груди. Но нет. Всё, что я чувствую, — это глупая, острая, даже унизительная неловкость. Потому что я поверила слухам. Потому что я выбрала молчать. Потому что, вместо того чтобы подойти к нему и спросить прямо, я отвернулась и додумала за него.       Иногда кажется, что проще жить в догадках, чем в правде. Правда требует шагов. Решений. Ответственности. А догадки — нет. Они просто грызут тебя изнутри, пока ты прячешься за фразами вроде «мне всё равно» и «пусть будет, как будет».       А ведь мне не всё равно. Никогда не было. Даже тогда, когда я делала вид, что нам лучше держаться на расстоянии. Даже когда улыбалась на публику, разрываясь между ролью и реальностью. Даже когда впервые увидела его взгляд — тот самый, о котором она только что сказала.       «Он смотрит на тебя.»       Сколько раз я ловила этот взгляд? Сколько раз делала вид, что не замечаю?       Я устала. Устала быть сильной. Устала бояться того, что кто-то разрушит мой хрупкий порядок. Но что страшнее? Страшнее разрушить его самой — одним неверным шагом. Одним упрёком. Одним молчанием. Может, всё ещё не поздно. Может, можно что-то исправить. Но сначала — нужно решиться. Не ждать. Не прятаться. Не додумывать. Спросить. Услышать. Понять.

***

      После уроков школа постепенно успокаивается — сначала из классов исчезают крики, потом из коридоров исчезают шаги. Остаточное эхо учебного дня ещё витает в воздухе, как тепло от солнца на бетонной стене. Я иду знакомым маршрутом — мимо раздевалок, вдоль стендов с наградами, по скрипучему полу. И чем ближе подхожу, тем громче становится стук мяча.       Рёта на площадке один. Он не замечает, как я открываю дверь — слишком сосредоточен. Мяч в его руках летит легко, как продолжение его пальцев. Два шага, рывок, разворот, бросок — и мяч с идеально выверенной дугой влетает в корзину.       Я стою у двери, держась за косяк.       — Привет.       Его лоб блестит от пота, волосы растрёпаны, футболка прилипла к спине. Он на секунду теряется, прежде чем выпрямиться и улыбнуться — немного натянуто, как-то не искренне.       — Ника-чан… Честно сказать, не ожидал.       — Это видно, — говорю я, подходя ближе. — Но у меня к тебе предложение.       Он вытирает лоб тыльной стороной руки, криво усмехается.       — Надеюсь, не фотосессия в стиле «спорт и страсть»?       — Баскетбол, — отзываюсь. — Один на один. Только ты и я. Без посторонних. Как в старые добрые.       Да-а, ещё во времена Тейко у нас была такая «традиция» — если мы ссорились (а такое бывало, как ни странно), лучшим местом примирения для нас была баскетбольная площадка в сквере и потёртый мяч. Годы идут, ничего не меняется.       Рёта моргает. Наступает почти театральная тишина. Потом он наклоняет голову в сторону, и в его голосе появляется лёгкое, осторожное удивление:       — А ты уверена, что хочешь этого?       — Да. Очень.       — Даже если проиграешь?       — О, особенно если проиграю.       Он наконец смеётся — искренне, звонко, как в старые времена, и протягивает руку к мячу.       — Хорошо. Только без обид, Ни-ччи.       В это время в зал заглядывает Ямада-семпай — тот самый второгодка, который теперь заменяет меня как менеджер. Он уже привык к сюрпризам, потому что, заметив нас, только приподнимает бровь.       — Случайно не нужна помощь?       — Нам нужен вбрасывающий, — быстро говорю. — Не хочешь поучаствовать?       Он бросает сумку у скамьи и с деловитым видом берёт мяч.       — Только не переубивайте друг друга, ладно?       Мы выходим в центр площадки. Пол под ногами скрипит. Рёта напротив. Свет заливает его фигуру с боковых окон, глаза блестят — и не от напряжения, а от того, что внутри него проснулся кто-то прежний. Не модель, не звезда. А парень, который когда-то просто полюбил игру. Я сжимаю кулаки. В этот раз — я не убегу.       Ямада поднимает мяч и — свисток.       Вбрасывание.       Всё начинается с лёгкого толчка — мяч оказывается в воздухе, и мы оба одновременно взмываем вверх. Он выше, чуть быстрее, но я касаюсь мяча следом за ним. На какую-то долю секунды — и этого достаточно, чтобы перехватить. Я всегда прыгала невероятно высоко для своего роста…       Стук мяча о паркет отзывается в груди, как сердце. Я сразу ухожу влево, зная, что Рёта постарается закрыть путь к кольцу. Он настигает меня за два шага, дыхание у него ровное, движения — отточенные до автоматизма. Но мои тоже.       — Ого… — слышу его, пока ухожу в низкий дриблинг. — Не зря Ни-ччи тренировалась с Аомине-ччи, да?       Я не отвечаю — только ухмыляюсь и резко разворачиваюсь через плечо, имитируя ложный финт вправо. Он ведётся на мгновение, и я врываюсь к кольцу. Бросок с отскоком от щита — не самый зрелищный, но верный.       — Два очка, — сообщаю, отступая назад.       — Начинаю волноваться, — отвечает он с лёгкой усмешкой, подхватывая мяч.       Теперь он в атаке. И я сразу чувствую — он не будет сдерживаться. Мяч исчезает из его рук и появляется в другом месте. Его тело не подчиняется обычной логике — он скользит по полу, как по льду. Но я не отстаю. Я вижу его движения не глазами, а кожей. Я знаю, где он окажется, прежде чем он туда шагнёт. Он делает резкий рывок, я — зеркальный блок. И всё равно — он проходит. Под кольцом, снизу, ловко и красиво, как всегда.       1:1.       — Всё-таки ты слишком хорошо знаешь меня, — Рёта тяжело дышит, запыхался. — Даже когда я ускоряюсь, ты не отстаёшь.       — У тебя нет монополии на инстинкты, Кисе-кун.       Следующие пять минут — танец. Мы не просто играем. Мы читаем друг друга. Мои движения — точные, резкие, я держусь низко, ускользаю из его зоны зрения, пока он атакует. Он блокирует, реагирует молниеносно, и всё равно я несколько раз успеваю сделать ход раньше. Я слышу, как он тихо смеётся — не из издёвки, а от восторга.       — Да-а, видно, что ты тренировалась с Аомине-ччи, — выдаёт он между рывками.       — Ага, три года. Он считал, что я «прыгучая заноза».       Рёта смеётся вслух.       — Это он точно сказал?       — С акцентом на «заноза», да.       Игра затягивается. Мы уже оба запыхались, рубашки мокрые, волосы прилипают ко лбу, но ни один не отступает. Паркет под ногами оживает от нашего ритма. В какой-то момент мы почти сталкиваемся — он хочет обойти, я перехватываю мяч и чуть не врезаюсь в его грудь. Он хватает меня за локоть, удерживая, и говорит сквозь смех:       — Ни-ччи, ты уверена, что не хочешь в женскую сборную?       Я смеюсь, отталкиваюсь от его руки, ухожу вправо и бросаю — с дальней линии, вслепую. Мяч в кольце.       — 5:4. Рёта, блин, не поддавайся.       Он разводит руками, качая головой.       — Это не игра, это… магия какая-то. Ты знаешь, где я буду, до того, как я туда пойду.       — Потому что я тебя чувствую, Рёта. Лучше, чем кто-либо может себе представить.       Он замирает. Мяч отскакивает в сторону, но никто его не подбирает. И в этой паузе, среди тяжёлых вдохов и запаха зала, наступает почти абсолютная тишина. Слова повисают между нами, как капля, готовая упасть.       — Значит, всё ещё чувствуешь, — он звучит почти неуверенно.       — Никогда и не переставала.       Он отходит назад, подбирает мяч с пола дрибблингом, и на секунду наши взгляды пересекаются. Что-то в его лице меняется — исчезает мягкость, исчезает усталость. Осталась только концентрация. И азарт.       — До семи, — произносит он. — Без форы.       Я не отвечаю. Только киваю.       Он идёт в атаку. Шаги — молниеносные, сливаются с ритмом зала. Финт вправо, уход влево, резкая остановка, разворот на носке — и снова движение. Я срываюсь за ним, не давая ни сантиметра простора. Его плечо почти касается моего, мяч стучит рядом, но я держусь, предугадываю каждое движение. Но он хорош. Чертовски хорош. Рёта уходит за спину, делает ложный пас себе в подкат, и в тот момент, когда я инстинктивно тянусь перехватить — он уходит в отрыв, отрываясь буквально на одно касание, и укладывает мяч в кольцо.       5:5.       Я стираю пот со лба. Дыхание тяжёлое, ноги подрагивают, но внутри — только одно чувство: я не отступлю. Хоть физическая подготовка у меня достаточно хорошая, но я и рядом не стою с Рётой.       — Ты серьёзно играешь, — слышу между вдохами. — Это не похоже на просто «хочу потренироваться».       — Это и не просто. Это вопрос уважения.       Выхватываю мяч, хожу в дриблинг, быстрый, низкий. Он готов. Но теперь я меняю темп — обманка, ускоряюсь, потом замираю и, пользуясь его инерцией, скольжу под кольцо. Он тянется, но я укладываю мяч в щит почти под рукой.       6:5.       Он чертыхается.       — Ни-ччи… — тянет Рёта и качает головой. — Ты не представляешь, как это по мне ударило.       Я не успеваю ответить — он уже в атаке. Вся его фигура теперь — движение. Быстрый финт ногой, ложный шаг — он растворяется, потом снова появляется передо мной, мяч отскакивает от паркета с глухим стуком, и я понимаю: он всерьёз хочет победить. Показательный уход в правый фланг, резкий разворот — я падаю на этот финт, но в последний момент срываюсь, прыгаю, блокирую… чуть-чуть — и он всё же бросает. Траектория — идеальная. Мяч входит в кольцо с мягким щелчком. Чёрт, и до копирования Шинтаро уже дошёл.       6:6.       Теперь каждый вдох — как пламя. Влажная спина прилипает к футболке, локоны сбились в потные пряди, но я не отступаю. И он — тоже. В зале уже кто-то аплодирует — я слышу шорохи, лайв-комментарии, дыхание одноклубников где-то сбоку. Кто-то снимает. Кто-то затаил дыхание. Но я не слышу ничего — кроме своего сердца.       Мой мяч. Последняя атака. Я выпрямляюсь. Делаю глубокий вдох. И иду. Он встречает меня на трёхочковой. Его взгляд — острый, как лезвие. Мы оба знаем: сейчас будет всё. Я начинаю медленно. Обычный дриблинг. Он не двигается. Тогда — ускорение, внезапное, как выстрел. Он подстраивается, но я уже в другом ритме. Ложный шаг вправо — он клюёт. Разворот. Смена руки. Обводка за спиной. Ещё один финт корпусом. Он тянется заблокировать… и тогда — бросок.       Тишина.       Мяч летит в замедленном времени. Мы оба застываем, как в кадре. Вся толпа вокруг — словно вырезана из воздуха. Щелчок.       7:6.       — Я выиграла. Ты поддавался!       Рёта долго смотрит на кольцо, потом — на меня. Губы его дрожат — то ли от дыхания, то ли от смеха.       — Ни в коем разе! Ты выиграла. Ни-ччи… ты чертовски опасна.       Мы стоим друг напротив друга, почти не веря в происходящее. Где-то за спиной кто-то начинает аплодировать. А кто-то свистит. Ямада орёт «БОЖЕ, Я ВИДЕЛ ЭТО!» А я просто стою. Дрожу. И смотрю в глаза тому, кого всё ещё люблю.       — …Ты выиграла, — повторяет Рёта, проверяя себя на реальность.       Он вытирает лицо воротом футболки, и в следующий момент раздаётся оглушительный, театрально взволнованный крик:       — Я влюблён! — во всю орёт Морияма, размахивая руками с намерением присесть на одно колено прямо посреди зала. — В эту прекрасную, неуловимую, смертельно опасную богиню баскетбола! Прошу, выйди за меня!       — Заткнись, идиот, — сквозь зубы шипит Касамацу, но даже он выглядит так, словно его только что по голове ударили мячом. Он стоит, приоткрыв рот, с полотенцем в руке, и всё ещё не понимает, как вообще допустил это зрелище.       — Э-э-э? — хлопает глазами Хаякава. — А… а я не знал! Не слышал, что в Поколении Чудес была девушка! Кто-нибудь, объясните, что тут происходит! Это что, особая скрытая участница?! Фантомный седьмой игрок?!       — Хаякава, закрой рот, — одновременно вздыхают трое второгодок.       Я же всё это время стою перед Рётой — еле как дыша, пот капает с висков, руки немного дрожат от перенапряжения. Я сажусь на пол прямо в том месте, где стояла. Внутри — лёгкость. Редкая. Как в детстве, когда ты наконец выпрыгнул выше перекладины, до которой не мог дотянуться годами.       — Спасибо за игру, Рёта, — я прикрываю глаза рукой из-за назойливого лучика солнца, бьющего ровной полоской.       Рёта протягивает мне руку, и я неохотно поднимаюсь. Поправляю бриджи, закатываю рукава рубашки чуть выше локтей. И протягиваю кулак. Он усмехается и бьётся кулаком в ответ.       — В следующий раз, — говорю, глядя ему прямо в глаза, — не поддавайся.       Он хохочет — искренне, звонко, впервые за много дней.       — Ни-ччи… ты правда пугающая, — качает он головой.       Сзади вновь гремит Морияма:       — Ну точно! Всё! Я выхожу из команды. Иду в кино. Мы с ней — идеальная пара для драмы!       — Убери свой кинотеатр с глаз долой, — рявкает Касамацу, но даже в этом рявканье проскальзывает смешок.       А я — я просто стою в центре зала, и впервые за много недель чувствую, что стою на своём месте. Что контролирую своё дыхание. Свои шаги. Своё сердце. Свою игру.

***

      Дверь захлопывается за моей спиной мягко, почти неслышно. Квартира встречает прохладной тишиной и запахом апельсинового моющего средства — мама, похоже, снова решила «немного прибраться» в моём отсутствии. Я разуваюсь на автомате, бросаю спортивную сумку в угол и почти сразу направляюсь в ванную. В голове гул — не от шума в спортзале, не от матча. А от переизбытка всего. Событий, взглядов, слов.       Вода стекает по шее и плечам, забирает с собой напряжение, остатки адреналина, чужие выкрики. Я стою под струёй дольше обычного, позволяя себе не думать. Тело ноет, как после длинного похода. Волосы прилипают к лицу. В зеркале я вижу распаренное отражение — покрасневшие щёки, блестящие глаза. Но без следов слёз. Сегодня — без слёз. Я выхожу из душа, обматываюсь полотенцем, по пути вытаскиваю из шкафа мягкую футболку и шорты, натягиваю их, как в трансе. Только потом вспоминаю о телефоне.       Он валяется на подоконнике в моей комнате безвольно погасший. Я поднимаю его и сразу замечаю — уведомлений больше пятидесяти. Пропущенные звонки, непрочитанные сообщения, отметки на фото. И… куча постов.       Я открываю первую ссылку в ленте и замираю. Видео. Кто-то снял часть матча. Заголовок кричит: «Кто эта девушка, которая уделала Кисе Рёту один на один?!» Ниже — уже десятки репостов, обрезанных клипов, монтажей с эпичной музыкой. Под одним из постов кто-то написал: «Это же Велицкая из Тейко. Менеджер мужского баскетбольного клуба. Она всегда была странной. Но ТАК играть? Серьёзно?!»       Я листаю дальше — везде наша игра. Фрагмент, где я накрываю Рёту на входе в трёху. Замедленная съёмка моего финта, после которого он теряет равновесие на долю секунды. Даже момент, когда мы даём друг другу кулачок, попал в сеть. И, конечно, подписи в духе: «Пара будущего», «Величайшее камбэк-возвращение?», «Она будто тень самого Аомине из Тейко!». Комментарии валятся десятками. Кто-то пишет, что это пиар. Кто-то — что я всё подстроила. Но большинство… восхищены. Пишут, что это лучшая игра, которую они видели в зале Кайджо. Что я — тёмная лошадка. Кто-то вспоминает мои модельные обложки. Кто-то делает фан-арты за считаные часы.       Меня распирает. От стыда, радости, тревоги и ужаса одновременно. Потому что это не просто видео. Не просто матч. Это — я. Я, которая больше не прячется. И которую теперь видят все. Откидываюсь на кровать, уронив телефон рядом. Закрываю лицо руками. Теперь уже нельзя притвориться, что ничего не произошло. Я снова тянусь к телефону, хотя пальцы дрожат — то ли от переутомления, то ли от переизбытка эмоций. Экран пульсирует белым светом, и я, загипнотизированная, продолжаю листать. Ни один кадр не ускользнул. В сеть выложили даже момент, где я поправляю штаны перед «кулачком» с Рётой — и, конечно, в комментариях уже вовсю шутят:       «Это была угроза или обещание?»       «Когда твой стиль — комбинация Тейко и Prada.»       «Кисе, как ты вообще собрался выигрывать после ТАКОГО?»       Смешно. Необъяснимо неловко. И почему-то — больно приятно.       Один из постов выложил сам школьный клуб Кайджо: короткий отрывок из матча с заголовком «Простая тренировка после уроков». Но подпись ниже уже не скрывает восхищения:       «Даже капитан не знает, что только что произошло. И мы тоже. Но это было потрясающе.»       На фото — я в прыжке, тень от жёлтоватого света режет по лицу, как полоса заката. Рёта напротив, в защите, почти касаясь моего плеча. Рамка кадра не идеальна, но эмоция в ней живая. Напряжение, от которого замирает дыхание. Ещё немного — и я нахожу пост Мориямы.       «Моё сердце разбито. Эта девушка только что вбила гвоздь в гроб моему самолюбию. Я официально влюблён.»       Подпись сопровождается его характерным селфи с преувеличенно трагичным выражением лица и подписью «RIP, Морияма Йошитака. Умер на глазах у свидетелей от переизбытка чувств.»       А потом нахожу пост… от Шутоку. Кто-то из их клуба выложил монтаж под музыку с подписью:       «Новое имя, не вписанное в историю?»       И тут до меня доходит: этот матч стал чем-то большим, чем просто тренировкой. Большим, чем доказательство себе. Это — заявка. Громкая, дерзкая, в стиле той меня, которую я сама забыла. Или боялась помнить. Я делаю скриншот. Потом ещё один. Просто чтобы оставить это у себя. Не для кого-то — для себя. Чтобы, когда станет плохо, можно было посмотреть и сказать: я умею. я стою чего-то. я могу. Пальцы замирают над экраном. А потом сами собой открывают чат с Рётой. Он там. «Набрать сообщение…» — мигает снизу.       Рёта меня опережает.       «Ты это видела???»       Он кидает ссылку на пост. Я открываю — и сразу начинаю смеяться. Это видео. Кто-то из зрителей снял момент, когда я в прыжке обвожу Рёту через спину, резко разворачиваюсь и забиваю. Музыка — эпично нарочитая, как трейлер к дешёвому голливудскому боевику. На замедленной съёмке слышно, как кто-то на фоне выкрикивает:       — ЧТО ЭТО ЗА ДЬЯВОЛ В ЮБКЕ?!       Внизу подпись:       «Когда думал, что играешь с девочкой, а попал в адский уровень сложности.       #баскетбол #Кайджо #ПоколениеЧудес? #никтоНеВыживет»       Просмотров — уже под полмиллиона. Комментарии усыпаны шокированными смайлами, восклицаниями и мемами. Я закусываю губу и пишу в ответ:       «Не юбка, а тренировочные штаны. Они не уважают мой стиль, фи.»       Через секунду появляется его реплика.       «Так вот почему ты поправляла их с таким выражением лица. Я думал, это угроза.»       «Ты правильно понял. Это была угроза.»       Он присылает смайлик с руками вверх и второй — плачущий от смеха. Меня накрывает лёгкое волнение. После долгого шторма появляется первый солнечный просвет.       «Все спрашивают, кто ты, Ни-ччи. Одни пишут, что ты из Тейко, другие — что тебя собираются подписать в сборную Японии по уличному баскетболу. У Мориямы теперь новая заставка на телефоне. Это твой дриблинг. В замедленной съёмке, кста.»       Я смеюсь, прижимая телефон к груди, и отвечаю:       «Скажи Морияме, что он слишком чувствительный для такой сложной женщины, как я.»       «Поздно. Он уже сказал, что напишет завещание и передаст тебе свою коллекцию журналов.»       Я отвожу взгляд от экрана, вдыхаю. Мир становится ярче, как через сетку, сквозь которую так долго смотрела на всё вокруг. И это… кажется правильным. Телефон пиликает снова — на этот раз имя на экране заставляет меня выпрямиться и моментально разблокировать экран.       «НИИИИКАААААА-ТЯЯЯЯН!!!»              Сразу следом — ворох вложений. Видео. Сторис. Репосты. Отрывки, где я врываюсь в трёхочковую зону, а Рёта пытается меня накрыть. Снизу подпись:       «Когда думаешь, что ты главный красавчик на площадке, а внезапно появляется новая главная героиня.»       Следующее видео — монтаж, в котором мои броски и обводки нарезаны под бодрую музыку. Рядом в кадре замирают выражения лиц команды Кайджо. Морияма с открытым ртом. Касамацу, схватившийся за лоб. Даже Хаякава смотрит, как на фантом.       «Ты сломала интернет, Ни-тян. Я не шучу. Это уже на фан-аккаунтах Тейко, на страницах Поколения Чудес, на канале одного спортивного обозревателя. Дай-чан смотрел повтор три раза. Он теперь официально хочет тебя вызвать один на один.»       «Пусть отстанет. У меня и без него достаточно унижения. Я уже проиграла Рёте — хотя он, конечно, поддавался, потому это выглядит, как победа. А теперь ещё и Дайки? Я не заказывала полное разрушение deluxe.»       «Ты не проиграла. Это был матч-икона. Мне теперь все пишут: «А эта девочка раньше с вами в Тейко была? А почему она не играла? А где она тренировалась?». Даже Имаёши-семпай, капитан нашего клуба, говорит, что, э-эм, цитирую: «непозволительное упущение, что она не играет в школьный баскетбол. За ней однозначно интересно наблюдать».       «Место тренировок — секретный подвал. Спарринг с тенью собственного провала.»       «XD Дай-чан сказал: «У неё ноги как у пантеры и взгляд, как у чёрта.»       «Он всегда был скрытым романтиком.»       «А ещё сказал, что если ты согласишься, он приедет завтра в Кайджо. С мячом. И без милосердия.»       Я выдыхаю, облокачиваюсь на подоконник и смотрю на уличный свет. Что ж… похоже, это правда было началом чего-то большего, чем просто баскетбольная партия.       «О, да уж милосердием он никогда не отличался, лол. Но он должен принести мне шоколадку. И моральную поддержку.»       «Справедливо. Ты теперь — национальное достояние женского школьного баскетбола.»       Следом идёт новое сообщение. Отправитель — сам Аомине Дайки собственной персоной.       «Yo, ё-моё, ты чё там творила в кайджо? это ты типа рил так двигаешься или у вас в кайджо deepfake научились делать??? третий размер и вырез на майке — я ещё могу понять. но ты реально чуть не обыграла Кисе? офигеть, Ника. это уже на грани святотатства.»       Я хмыкаю:       «Ты знаешь такие умные слова, как святотатство? И вообще, я тебе что, грудь с вырезом, Дайки?»       Ответ приходит почти сразу:       «ну… не только, но с этого было приятно начать наблюдение. тебе норм вообще ТАК играть? ты знаешь, что кто-то на фоне орал, что ты новая часть Поколения Чудес? а вообще — ты выглядела норм. даже очень.»       «Значит, следующая цель — тебя размотать.»       «ха-ха. хорошая попытка. но победить меня могу только я сам. ты — максимум потянешь на 10 минут развлечения. но я не против поиграть. если вдруг захочешь — зови. мне скучно бывает.»       «Так ты реально предлагаешь мне один на один?»       «не. я предлагаю тебе шанс попасть в мою коллекцию поражённых соперников. и если хорошо сыграешь — может, даже куплю тебе чай. или новый топик с вырезом. в честь великого события.»       «У тебя словарный запас ограничен, да?»       «ограничен хорошими вещами, которые запоминаются. как твоя подача и твой взгляд перед броском. дерзкий. мне нравится. но всё равно проиграешь.»       «Тогда не удивляйся, когда я тебя обойду. И без выреза.»       «оууу, вызов принят.»       Я пару секунд колеблюсь, а потом, не удержавшись, пересылаю переписку с Дайки Рёте. Всю. Со смайликами, с его фирменной наглостью, с репликой про вырез и грудь — ну пусть знает, как его бывший товарищ шутит. Но «прочитано» так и не появляется.       Попытки как-то отвлечься, пока остатки смущения не сгорели от внутреннего жара, проваливаются с треском. Только я открываю холодильник, как слышу негромкий звонок в дверь. Один раз. Второй.       В школьной форме, с немного растрёпанными волосами и пакетом из ближайшего кафе, на пороге стоит Рёта.       — Привет, Ни-ччи! Принёс еду, потому что вдруг ты там, э-э, в компании великого Аомине-ччи, забыла поесть. Знаю я вас — флирт, баскет и ни крошки за день.       — Ты не читал переписку, — замечаю, отступая, чтобы впустить его.       Он проходит в коридор, разувается, будто живёт здесь с самого своего рождения.       — Конечно читал, — отвечает слишком бодро. — Просто проигнорировал, чтобы прийти лично и заявить: Аомине-ччи официально в уязвлённой гордости. Там, где раньше было «никто меня не победит», теперь будет «кроме этой девушки в штопанных штанах».       Я фыркаю.       — Перестань. Ты же поддавался. Если бы ты играл хотя бы в половину силы — уделал бы меня влёт.       Рёта, уже разложивший пакеты на столе, медленно поворачивает голову.       — Правда думаешь, что я поддавался?       Я не отвечаю сразу. Потому что правда — сложная штука. Потому что когда я видела, как он играет на полную — это было… нечто. Не во время школьных матчей. Не даже в клубе. А тогда — на турнире, когда он вышел против Джаббервок. Когда вошёл в Поток, и я впервые увидела его Идеальное Копирование в полном объёме. Он был как… собран из теней и света. Как чистая формула победы. Беспощадный, молчаливый, сосредоточенный. Ни одной лишней эмоции. Он и мяч — это одно существо, а остальной мир — лишь геометрия движения.       — Я видела, каким ты можешь быть, — говорю, не глядя. — И ты — монстр, Кисе Рёта. Один из тех, кто рождается один на поколение. Ты просто хорошо это скрываешь.       — А ты всё равно не испугалась. Не убежала. Не отошла. Наоборот — постоянно лезешь в драку.       Я смотрю на него, и только сейчас замечаю: он устал. Не телом, а чем-то глубже. Но в его голосе нет упрёка. Только… благодарность?       — Так что, — добавляет он, доставая палочки, — давай поедим. Пока тебя ещё не вызвали в профессиональную лигу и не отправили в США к другим монстрам.       На столе — коробочки с чем-то странным, явно не из привычного меню школьной столовки: обжаренные рисовые шарики с соусом терияки, удон с беконом и яйцом-пашот, и какая-то сумасшедшая пицца с васаби и ломтиками кальмара. Я приподнимаю бровь.       — Это… что?       — Экспериментальное кафе за парой кварталов, — гордится Рёта. — Сказали, что это хит недели. А если и нет — будет чем страдать ночью.       Протягивает мне палочки, устраивается напротив и с видом гурмана берёт первый рисовый шарик. Молчит, разжёвывая, и вдруг щурится:       — Вау. Это как… если бы твоя бабушка решила быть шефом в Токио и перепутала сахар с соевым соусом.       Я захохатываю. Почти с облегчением. В этой кухне, под тёплым светом лампы, мы оба — не герои школьного скандала, не часть баскетбольной элиты, не вирусные видео. Просто два подростка с больной душой и экспериментальным ужином.       — Всё равно, — говорю, когда смеёмся, — я не понимаю, зачем это вообще снимали. Это был просто матч. Я не… я не рассчитывала на публику. Прости. Я хотела…       — Хотела помириться?       Рёта откидывается на спинку стула, вытягивает ноги, криво ухмыляется:       — А получился хайп на всю школу. Издержки публичной жизни, Ни-ччи. Особенно, когда ты — такая же яркая, как Аомине-ччи, но в юбке.       — Я была в спортивных штанах.       — Ага, но в них ты была эффектнее, чем Момои-ччи в любой форме чирлидера. Прости, Момои-ччи, если ты услышишь, — он театрально кланяется в сторону телефона.       — Это не смешно, — щеки опять заливает жар.       — Ни-ччи, — он вдруг становится серьёзнее. — Это нормально. Мир вокруг всегда будет реагировать. Говорить. Писать. Но то, что было между нами на площадке… это было только наше. И я рад, что это случилось.       Внутри оттаивает. Медленно, но неотвратимо. Как лёд, что трескается от первого солнечного луча весной.       — Я тоже. Просто не думала, что всё это станет… таким.       — А ты привыкни. Потому что, если ты снова начнёшь играть, то вирусные ролики станут твоей новой нормой. Привыкай к свету, Ни-ччи. Ты в нём хорошо смотришься.       Мы доедаем в тишине, но она не неловкая — скорее тёплая, умиротворяющая, оба стараемся прожевать не только ужин, но и события последних дней. Я ковыряю васаби-пиццу, морщусь и вздыхаю.       — Рёта.       Он, занятый разбором того самого рисового шарика, поднимает на меня глаза.       — Я, кажется… соглашусь. На проект Ино-сана.       Он замирает на секунду. Моргает. Медленно проглатывает.       — Правда?       Я киваю, отодвигая тарелку.       — Это что-то новое. Страшное. Безумное. Но мне кажется… мне это сейчас нужно. Поменять всё. Проветрить голову. Вырваться. И — да. Я… я скажу «да».       Рёта улыбается слишком широко. Как-то… подозрительно.       — Тогда, наверное, самое время…       Он суетится, залезает в рюкзак и достаёт из него папку с логотипом киностудии. Протягивает её мне.       — Что это? — я принимаю документы, чуть нахмурившись.       — Утверждённый список актёрского состава. Раскадровки. Сценарий — черновик, но уже с ролями. Только не злись, ладно?       Я открываю папку. Листаю. Первый лист — логлайн. Второй — титульная страница. На третьем жирным шрифтом: «ГЛАВНЫЕ РОЛИ: НИКОЛЬ ЛЕВИЦКАЯ — ХАСЭГАВА ХИНА / РЁТА КИСЕ — ООНО РЕН».       Мир немного кренится вбок.       — …Ты?       Он кивает, хотя уголки губ дрожат.       — Я. Подал заявку ещё в начале мая, по просьбе Ино-сана. Но не был уверен, утвердят ли. Не хотел говорить тебе, пока всё не подтвердится.       — Но ты же… ты ведь баскетболист, Рёта. Актёр? Серьёзно?       Он пожимает плечами, всем своим видом показывая, что это не самая странная новость месяца.       — Актёр — не актёр. Но у меня тоже бывают моменты, когда хочется выйти из привычной схемы. Этот фильм — не просто кино. Это шанс сказать что-то важное. Через искусство. Через чувства. И… через нас. Ино-сан так сказал, когда предложил мне. Говорит, что режиссёр хотел видеть меня с тобой в главных ролях, но не был уверен в наших решениях.       Я уставилась на своё имя, напечатанное рядом с его.       — Ты знал?       — Подозревал. Когда Ино-сан говорил «она», я догадывался. Но не мог поверить, пока не увидел окончательный список. Тогда — да, я понял. И решил, что если ты скажешь «да»… то это будет самым правильным безумием в нашей жизни.       Молчание не звенит напряжением, а скорее тяжестью понимания: впереди — не просто фильм. А, возможно, история, способная вытащить нас обоих из той трещины, куда мы рухнули весной.       — Это не сон, да?       — Нет. Это режиссёрская ставка на нас двоих.       И в этот момент я понимаю — Ино-сан всё знал. Или чувствовал. Потому что некоторые истории слишком личные, чтобы играть в одиночку.       Я сжимаю папку, в ней сейчас не несколько страниц, а огнемёт, нацеленный прямо в лицо. Но любопытство сильнее — открываю черновик и начинаю листать бегло, строчка через строчку, выискивая хоть какой-то намёк на сюжет.       — Откуда у тебя вообще черновик? — я хмурюсь.       Рёта делает невинное лицо. Действительно, это же не он только что подкинул коробку с эмоциональной бомбой.       — Милая девушка — ассистентка сценариста. Очень отзывчивая. А я очень обаятельный, — подмигивает он, жуя последние остатки пиццы. — Мне просто нужно было убедиться, что всё по-настоящему. Что я не выдумал.       Я закатываю глаза, но, на всякий случай, переворачиваю следующую страницу чуть медленнее. И тут взгляд цепляется за жирный курсив в середине текста. Читаю про себя. Потом перечитываю. Потом…       «Хасэгава тянет его к себе, её руки скользят под ткань на его спине. Ладони Ооно ложатся на её лицо, потом — на талию, прижимают ближе. Поцелуй становится жаднее, воздух между ними — горячее. Ткань сминается под пальцами, кожа обнажается под ладонями. В дыхании появляется дрожь. Кто-то сдерживает всхлип. Они не говорят — только смотрят и снова касаются. Молча. Бережно. Будто учатся заново быть живыми. Ооно проводит губами по её ключице. Хасэгава касается его подбородка, чуть царапая ногтями. Свет слабо мерцает. Где-то далеко станция подаёт глухой сигнал тревоги, но здесь — в этой капсуле забвения — нет ни будущего, ни прошлого. Есть только кожа, губы и сердце, бьющееся рядом.»       Папка захлопывается с глухим хлопком.       Я сижу абсолютно красная. Как помидор в июльскую жару. Как выжатый на солнце арбуз. Как позор на родительском собрании.       — Э-это… это в каком смысле… это?       Рёта бросает на меня взгляд из-под ресниц, в котором и искреннее удивление, и капля нарочитой невинности.       — А, ты дошла до… сцены в отсеке? Хм. Да, она… сильная. Эмоционально. Интимно. Ключевая, кстати. Режиссёр особенно подчёркивал — момент уязвимости, доверия, телесной памяти…       — Рёта, — мой тон       Он вздрагивает — и тут же смеётся.       — Ладно, ладно. Я молчу. Просто… ну, ты же понимаешь: если мы играем влюблённых, но обречённых, придётся быть убедительными. Это работа. Профессия. Погружение в роль.       — Я модель, а не актриса! — шиплю я, вжимаясь в спинку дивана. — И не собиралась целоваться! И… и вообще! «Скользят по коже»? Это что вообще за уровень?       — Уровень рейтинга 16+, — невинно парирует он. — Ну, может, с пометкой «на усмотрение родителей».       Я закрываю лицо руками и что-то жалобно бормочу себе под нос, вроде «на что я подписалась» и «интерхай был бы проще». А Рёта откидывается на спинку стула, явно наслаждаясь моментом. Диван под моей задницей служит своеобразным ориентиром в пространстве.       — Ну, если что, — он жуёт воздух в попытке продолжить сцену. — Я обещаю: никаких неподготовленных прикосновений. Только с согласия. И с репетициями. Профессионально, — и, чуть тише, с дьявольской ухмылкой: — Хотя если хочешь, можем начать прямо сейчас. Пройтись по диалогам.       Подлетевшая подушка из дивана влетает ему аккурат в плечо.       Снова открываю папку. На этот раз аккуратно, боюсь, что оттуда вывалится не сценарий, а, скажем… красные труселя стыда и растерянности. Мельком пробегаю глазами по диалогам — героиня, к слову, на меня действительно чем-то похожа. Но когда взгляд цепляется за выделенный курсивом фрагмент, я спотыкаюсь о собственные мысли.       »…и в этой дрожащей тишине он касается её ключицы. Медленно. Почти благоговейно. Она задерживает дыхание. Их лбы соприкасаются. Его губы скользят к её…»       Щёлк. Папка снова закрывается. Уши горят, даже кончики пальцев кажутся горячими.       — Э-э… — выдавливаю я, не глядя на него. — Это обязательно?       — Что именно? — Рёта с видом святого облокачивается на стол, вообще не понимает, в чём дело.       Он сияет, но потом замечает, что я действительно покраснела. Он моргает, и на щеках у него тоже появляется розоватый оттенок.       — А, ты… всё о том же, — бормочет он, почесывая затылок. — Ну… да. Там сцена… ну, она же типа важная. Атмосферная. Интимная… — он закашливается. — Д-даже режиссёр сказал, что это типа «катарсис отношений». Но там не так всё откровенно, как мне сказали.       — «Катарсис», — повторяю я, уставившись на него. — Катарсис — это когда человек отпускает боль, а не когда его раздевают на камеру.       Он вскидывает бровь и хмыкает:       — А вдруг это одно и то же?       Я запускаю в него салфетку.       — Рёта, блин, придурок! Не смешно!       — Да это ты не видела своё лицо, — смеётся он, прячась за подушку. — Честно, Ни-ччи, у тебя был вид, как будто тебе предложили сыграть в драме с инопланетянами и при этом раздеваться под Шопена или как его.       — А не это ли нам и предлагают? — бурчу я. — Я правда не знаю, справлюсь ли. Ну, с этим всем. С поцелуями. С прикосновениями. На публике. Даже если это кино. Даже если это просто роли…       — Эй. Если тебе будет хоть чуть-чуть некомфортно — просто скажи. Никто тебя не заставит. Ни режиссёр, ни сценарий. Даже я.       — Ага, сценарий как раз-таки и заставит.       — Ну, мы что-нибудь придумаем. Разве это так сложно?       Я поднимаю глаза. Рёта краснеет тоже — по-своему, смешно. Не знает, куда деть руки. В итоге просто прячет одну в волосы, поправляет челку, а другую… медленно тянет ко мне и стучит кулаком в моё плечо. Легонько.       — Мы сыграем, если ты захочешь. И если не захочешь — не сыграем. Всё просто. Ну, почти.       — Ты и вправду умеешь быть не идиотом.       — Ну… стараюсь, Ни-ччи. Для особенных случаев.       Особенных случаев. Почему-то снова смущаюсь. Сама. Как дура.       Рёта вытягивается на диване, закидывая одну ногу на другую, и разворачивает планшет с раскадровками. Пальцем указывает на один из слайдов — крупный план, свет сбоку, лёгкая тень на шее.       — Вот здесь будет промо-съёмка, — он щёлкает дальше. — Эти кадры пойдут на баннеры, обложки, трейлер… ну, всё как у взрослых.       — То есть теперь мы… кинозвёзды? — фыркаю я, хотя сердце снова делает тот странный скачок, как на первом дриблинге.       — Почти, — Рёта кидает на меня лукавый взгляд. — Главное, чтобы я в кадре не мигнул. И ты не смущалась.       Мы оба смотрим на раскадровки. Несколько минут молчания — уютного, мягкого, почти ленивого. А потом я поворачиваюсь к нему, подтягиваю ноги на диван и сажусь боком. Что-то во мне закипает — не вдруг, не импульсом, а растёт изнутри. Из долгого молчания. Из тоски. Из тех часов, когда я смотрела, как он уходит. Из всех слов, что так и не были сказаны.       — Можно я сделаю одну глупость?       Он моргает.       — Ни-ччи, мы сейчас сидим в твоей гостиной, обсуждаем будущий фильм, в котором ты целуешь меня на восьмой минуте. Учитывая всё это, боюсь представить, что ты считаешь глупостью.       Я наклоняюсь ближе. Ближе, чем обычно. Настолько, что вижу, как у него дергается бровь, а зрачки расширяются — чуть-чуть, но я замечаю.       — Разрешаешь?       Он театрально вздыхает.       — У меня есть выбор?       — Звучит так, будто ты этого не хочешь.       — Хочу.       И я целую его. Без сомнений. Без оглядки. Не дразняще, не игриво — с той самой дрожью, что годами копилась под рёбрами. Пылко. До боли в пальцах, которыми вцепляюсь в его футболку. До тихого стука собственного сердца, которое решает, что жить — это вот так. Так близко. Так горячо.       Он не отстраняется. Только застывает. На долю секунды — его выбросило за пределы времени. А потом я чуть отдаляюсь, выдыхаю в его губы:       — Я же предупреждала. Глупость.       — Чёрт, Ни-ччи, — он осип, как после десяти кругов пробежки без остановки.       И в следующий миг он хватается за мою талию, тянет меня к себе — и целует уже сам. Не сдержанно, не по сценарию. С напором, с жаром, с нетерпением, которое в нас обоих скопилось, как гроза перед бурей. Его руки скользят вверх по моей спине, мои пальцы путаются в его волосах. Мир сжимается до этого дивана, до наших тел, до того, как мы наконец, наконец перестаём быть просто друзьями, просто одноклассниками, просто кем-то рядом.       — …и это не катарсис, — шепчу я, когда отрываюсь, едва переводя дыхание.       — Это — начало, — отвечает он. — И, честно, я не против переснять эту сцену. Сколько угодно раз.       Я смеюсь, задыхаясь. Впервые — от счастья. И не успеваю ничего ответить — поцелуй накрывает с головой, как волна: глубокий, тягучий, с тихим выдохом между. Его ладони на моей спине, крепкие, горячие, запоминают форму — или давно её знали. Я вдруг осознаю, что сижу у него на коленях. Как-то естественно, так и должно было быть. Мои колени по бокам от его бёдер, руки — у него на плечах, и мы двигаемся ближе, ближе, нас тянет каким-то старым, знакомым магнитом, которому нет и не надо названия. Я впервые за долгое время не боюсь быть слишком близко.       Он отрывается на мгновение — покраснев, совершенно смущённый, явно сам не верит в то, что происходит. Его лоб касается моей ключицы, потом скользит, пока он не утыкается носом в шею, и вдруг — тихий, сдавленный смешок.       — Чёрт, Ни-ччи… ты просто… ты полное сумасшествие.       — Само собой, — всё ещё запыхавшись, я ладонями зарываюсь в его волосы. — А ты думал, я нормальная?       Рёта хохочет уже громче, плечи вздрагивают под моими ладонями. Потом поднимает голову, и глаза у него почти светятся — нежностью, растерянностью, тем, что он, видимо, пытался так долго прятать.       — Знаешь, мне вообще кажется, что мы перепутали сценарий. Это точно не была та сцена, где нас должны снимать.       — Ну… — я усмехаюсь, склонив голову. — Репетиция. Метод погружения. Или как там это у актёров зовётся?       Он снова смеётся, а я думаю, что, может быть, это и правда начало. Чего-то нового. Чего-то реального. Чего-то, в чём можно остаться — без камер, без лайков, без чужих слов. Просто я и Рёта. Продолжает держать меня за талию, но взгляд его соскальзывает вниз, на наши переплетённые пальцы, и замирает. Я ощущаю, как он становится тише, что-то обдумывает. А потом он вдруг сглатывает и выдыхает:       — Эм… Ни-ччи?       — М?       — А… ты бы… ну, типа… может… ну… — он запинается, потом хмурится сам на себя, как мысленно даёт подзатыльник. — Господи, я даже не знаю, как это спрашивают…       Я жду. Он вздыхает, резко — как перед прыжком в холодную воду.       — Я просто… Я думал, может, мы же… ну, типа… не просто целуемся и всё такое, а… получается, теперь… встречаемся?       Мои брови поднимаются. Я не могу сдержать усмешку.       — Мы парень и девушка? — уточняю, целуя его под линию челюсти.       Он багровеет моментально. Почти до ушей.       — Ну… получается… да?.. Если ты не против?..       — Хм, — я наигранно всерьёз обдумываю, глядя ему в глаза. — А ты будешь покупать мне сладкое и не злиться, если я съедаю последнюю клубнику?       — Буду, — быстро кивает он. — Ну, не злиться. А клубнику можешь съесть. Даже мою.       — Тогда я, кажется, согласна.       Он дышит так громко, что я невольно смеюсь. А потом — он сам заливается хохотом. Немного стыдно, немного счастливо.       — Чёрт… я должен был сказать это как-то красивее. С цветами там, или…       — С цветами, — перебиваю я, — было бы подозрительно. И не в твоём это стиле, Рёта.