[20] Waste

      — Ты точно уверена, что готова?       Я натягиваю футболку и киваю.       — Такеучи-сенсей меня не допустил к скамье, так что с вами будет Ямада. И, Рёта, запомни: я буду на трибунах и никуда не уйду.       В прошлом Кайджо проиграли Интерхай в первом же матче против Тоо. Но, если взять во внимание, что настоящее уже сильно отличается от прошлого, то значит ли это, что у них есть шансы на победу? Вернее, что будет, если они выиграют? И сделает ли эта победа что-то в контексте спасения его жизни? Я не знаю.       — Я поеду пораньше, договорилась встретиться с Сацуки. Если что, то пиши.       Сегодня первый день Интерхая.       Наверное, его можно считать не просто событием — координатой. Одной из ключевых точек прошлого, откуда начинает разворачиваться настоящая история. Назовём её точкой А. Всё, что было тогда — выборы, промедления, страх, слова, не сказанные вслух — стало частью формулы, в которой вычисляется итог.       Результат Х — тот самый финал, в котором Рёта умер, а я осталась стоять под дождём, как пустая оболочка — складывается из суммы событий: Х = A + B + C + … + N, где каждая переменная — определённое событие.       Изменится одна переменная — изменится весь итог. Это элементарная логика. Классическая причинно-следственная модель, почти как в физике: если ты изменила начальное условие — поведение системы перестраивается. Бабочка машет крылом — и дальше всё идёт по другой траектории. Так вот я и машу.       А значит, и Х может стать другим. Должен стать. Но наука, при всей своей сухости, не берёт в расчёт одно: страх. Он — переменная, которую не измерить линейкой. Он вкрадывается в уравнение, как шум в сигнал, сбивает расчёты, заставляет сомневаться: а что, если всё уже предрешено? Потому что даже если я изменила формулу, даже если теперь я рядом, даже если всё идёт по новой траектории — я всё равно просыпаюсь по ночам с криком, как будто результат уже вписан в уравнение. Как будто смерть Рёты — это не Х, а константа. Что бы я ни делала. Что бы ни меняла.       Но… пока он рядом — я могу продолжать пытаться. Продолжать решать это уравнение. Не ради победы или Интерхая. А ради одного: чтобы конец был другим.       Под тяжестью этих мыслей я приезжаю в Токио. Родители, которые решили со мной поехать, ничего не говорят, позволяя мне всецело погрузиться в размышления.       Вообще, по задумке, наша школа должна была играть больше матчей, но из-за особенностей построения турнирной сетки, мы играем с четвертьфинала. Нашим противником будет команда, выигравшая матч в прошлом раунде. Ну тут к гадалке не ходи, Аомине Дайки собственной персоной выиграет матч и встретится с нами.       Кафе, в котором мы договорились встретиться с Сацуки, находится в соседнем здании от главного спортивного зала Токио, где и решили проводить Интерхай. Прямо как и в прошлом, ага. Я захожу в помещение и замечаю Сацуки — взгляд её прилип к окну, и она старательно кого-то высматривает в толпе. И когда я сажусь рядом, её лицо расслабляется.       — Ни-тян…       — Привет, Сацу. Как ты?       — Я в порядке. А ты как себя чувствуешь? Извини, что я не смогла приехать к тебе, просто у нас в школе…       Она замолкает, подбирая слова, а я улыбаюсь, чтобы сбросить с неё напряжение.       — Всё хорошо, Сацу. Я всё понимаю. Признаться, у нас в школе тоже аврал был из-за отборочных и конца триместра. Кстати, я хотела тебе отдать, — я достаю из рюкзака небольшой пакет. — Это ничтожная благодарность в сравнении с тем, что ты спасла мне жизнь, но хоть что-то.       Там новая рубашка взамен той, которой она остановила кровь. Ещё родители, которые знали Сацуки со средней школы из-за наших постоянных тусовок друг у друга, настояли на том, чтобы подарить что-то ценное. Поэтому на дне пакета есть коробочка с кулоном, которое зовётся «Древо жизни». Символично.       Момои смущённо принимает пакет и ставит его под стол.       — Не нужно было, Ни-тян. Ты же знаешь, что…       — Что-то сегодня дождит сильно, — я меняю тему, так как вижу, что Сацуки боится сказать что-то, что, по её мнению, может меня «флешбекнуть» в произошедшее. Это наша первая встреча после больницы. — А я, как назло, в кедах вышла. Теперь вся обувь мокрая.       — Ни-тян, ты правда хочешь поговорить о погоде?       — А о чём ты хочешь поговорить? — я вскидываю бровь в вопросе. — Только не о нападении, ладно? Было и было, я не хочу говорить об этом, потому что все эти темы меня утомляют.       Знаю, что грубо. Знаю, что некрасиво. Но если все вокруг меня только и будут делать, что говорить шёпотом и опасаться слова «нападение», то я свихнусь в край через месяц.       — Да, извини, я как-то не подумала… — шепчет она.       — Всё в порядке, Сацу-тян. Ты будешь что-нибудь? Я бы съела сладенькое.       Я подымаюсь из-за стола и подхожу к стойке. Покупаю два вишнёвых муссовых десерта, стаканчик красного чая для Сацуки и тёплый кофе себе. Я обязана придерживаться диеты и не есть ничего, что, цитируя Кисе: слишком горячее или холоднее; слишком острое; слишком горькое; слишком кислое; слишком твёрдое. В общем, я питаюсь мягкой пищей с минимальным количеством приправ и соли. Но вот про кофе никто ничего не говорил.       — Держи, я взяла то, что ты обычно брала. Как я успела заметить, твоим вкусы не особо поменялись.       О да, в аналитических навыках мы обе хороши. И если бы не было этого прыжка в прошлое, я бы больше времени уделяла анализу, а не тому, как спасти Рёту.       — Спасибо. Ну, ты одна здесь? Я думала, Ки-чан с тобой приедет…       — Он с командой. Я приехала с родителями, они захотели меня отвезти и заодно заехать в гости к друзьям. А где Дайки?       — Здесь я, драма ходячая, — Дайки появляется за спиной и хлопает меня по плечу. Я просаживаюсь от силы, с которой он это делает. — Блин, Сацуки, ну и место вы выбрали. Почему нельзя было пойти в Макдональдс. Блин, я хочу бургер терияки…       — О, привет, Дайки. Думала, ты с командой.       — Они ещё не приехали. Меня Сацуки притащила. Ну чё, ты как? — и садится вразвалочку напротив меня, немного подвигая Сацуки.       — В порядке. Спасибо, что вы мне помогли. Без тебя, Дайки, вряд ли бы поймали преступника так быстро.       — Да бли-и-и-ин, — он закатывает глаза и запрокидывает голову. — Ну хватит уже. Где этот придурок?       — Он приедет к открытию. Почему ты не в зале? Матчи начнутся через полтора часа, тебе нужно разогреться.       — Потому что они и без меня выиграют, мне лень.       — Ты как всегда, — я хмыкаю, но ничуть не удивлена этому.       — Ага, — и я снова вижу эту дурную привычку — Дайки опять ковыряет в ухе мизинцем.       — Ни-тян, — Сацуки касается моей ладони, и её лицо расслабляется. — Мы играем сегодня с вами второй матч.       — Я в курсе. И давайте не мешать личное с баскетболом. Так что, пожалуйста, играйте в полную силу. Это к тебе относится, Дайки. Вы мои друзья и спасители, но всё-таки, баскетбол — отдельная война.       — Да блин, Ника, чё за фигню ты говоришь. Я и напрягаться не должен, чтобы вас обыграть.       Я смеюсь. Да, Дайки, ты себе не изменяешь. Только вот, скорее всего, Кагами стянет с тебя все лавры победителя. Но никто, кроме меня, этого не знает. Так что дело приобретает интересные обороты. Надо будет как-нибудь поговорить с ним после Интерхая о его «непобедимости».       — Конечно, Дайки. В следующий раз, когда мы с вами встретимся, мы будем уже противниками. Так что желаю удачи. Я пойду первой.       Я обнимаю Сацуки на прощание, стукаю Дайки в предплечье кулаком левой руки и направляюсь к выходу. Забираю свой зонтик из стойки и выхожу под ливень.       «Вы где?» — пишу я Рёте.       «Переодеваемся. Ни-ччи, я тебя встречу. Ты же в «Млечном пути»?»       «Я уже вышла оттуда. Минут через десять буду. Я купила тебе моти с сакурой.»       «Ты лучшая, Ни-ччи!»       В зале просто огромная толпа людей, да такая, что меня сжимает эта давка, пока я пытаюсь протиснуться в сторону раздевалок. Но, конечно, просто так меня не пускают, и я достаю из картхолдера свою карточку менеджера Кайджо.       «Я у раздевалки»       Следующая секунда — дверь открывается, меня затягивают в помещение, прижимают к стене и утыкаются носом в шею.       — Я соскучился.       Хорошо, что в раздевалке никого нет. Видимо, все ушли в зал, а Рёта остался подождать меня. Сам он в спортивном костюме, но на нём майка с номером 7. Белизна семёрки режет глаза. Но вот от чего у меня щемит сердце, так это от его взгляда. Мне хочется плавиться под ним как минимум от тепла его рук на моей талии.       — Всё нормально? Ты не промокла?       — Двусмысленно звучит, — говорю я на русском и со смехом щёлкаю его по носу.       — Что ты сказала?       — Говорю, что нормально всё, хотя ноги немного промокли. Я тоже соскучилась, охи-сама.       И целую его в губы. Настойчиво, горячо, да так, что колени дрожат от желания. Я настолько сильно люблю его, что мне становится страшно от осознания объема моих чувств к нему. Скорее всего, у него ещё нет настолько крепких чувств, потому что он ещё не переживал того, что было между нами в прошлом.       Я кусаю его за губу, потому что Рёта слишком увлекается поцелуем.       — Тебе идти разве не пора?       Он, раскрасневшись, наигранно обиженно фыркает.       — Весь кайф обламываешь, Ни-ччи. У меня ещё есть десять минут до начала разминки.       — Ну раз так…       Я притягиваю его к себе за воротник олимпийки, чтобы снова поцеловать. Но Рёта перехватывает инициативу, тянет меня за собой, садится на скамейку, а меня усаживает к себе на колени. Страсть накрывает его с головой, и я чувствую, как он углубляет поцелуй, касается языком моей нижней губы, потом кромки зубов, а потом нагло скользит языком в мой рот. У меня перехватывает дыхание, длинные пальцы Рёты забираются под футболку, касаются спины…       — Рёта, — я отстраняюсь. — Давай отложим наши нежности до дома. Тебе нужны силы для того, чтобы выйти на корт.       Он измождённо стонет, как ребёнок, у которого забрали любимую вещь.       — Ты жестокая, Ни-ччи. Я только вошёл во вкус.       — Хах, — я кладу руки ему на плечи. Бинты касаются оголённого кожи, и он пару секунд смотрит на них, потом на меня. — Не думай об этом. Просто смотри на меня.       — Ты и есть источник моих сил, Ни-ччи. Не представляю, что бы я делал, если бы ты не пошла со мной на матч.       — Хм, нашёл бы себе другой источник сил?       Моя шутка не приходится ему по нраву — и я чувствую укус за выпирающую ключицу. Я встаю и поправляю шорты.       — Чёрт, Рёта. Будешь так продолжать — придётся взять ответственность за последствия.       — П-последствия?       Милое заикание заставляет меня расхохотаться.       — А ты думал, что я железная? Вообще-то, — я наклоняюсь к нему и провожу кончиком пальца по линии его челюсти, — у меня тоже есть свои желания.       Эта фраза забивает последний гвоздь в крышку гроба стойкости Кисе Рёты. Заливаясь ярким пунцовым стеснением, он прячет лицо в ладонях и упирается локтями в колени. Свет от лампы падает ровно сверху, и на нём причудливые глубокие тени в местах, где он старательно пытается не напрягаться и не дрожать.       — Охи-сама, тебя уже потеряли, — сверяюсь с наручными часами. — Иди, иначе мне Касамацу-семпай пендалей отвесит. После тебя, конечно.       — Дома поговорим, — он быстро выбегает из раздевалки, не глядя.       Я ещё пару минут сижу на деревянной скамейке, пытаясь отдышаться.       Ну и что ты творишь, Николь? Хочешь смутить Рёту и совратить его? Он же ещё ничего не знает о том, что было между нами. А учитывая наши текущие отношения, то и близость — вопрос времени.       Кисе Рёта. Со стороны — раздолбай, профан и в целом местный Вася. Но если узнать его поближе, то можно заметить, что он яркий и открытый, местами простой, но искренний и честный. А если ещё ближе, то он открывает с совершенно новой стороны: внимательный, чуткий, да настолько, что трепещет всё внутри.       В общем, погрузившись в мысли, я выхожу в коридор. И настолько задумываюсь, что врезаюсь в… Имаёши?       — Ой, извини, не заметил, — Имаёши протягивает мне руку, и я поднимаюсь. — О, кажется, ты та модель, что играла с Кисе из Кайджо?       Точно, Сацуки же писала про то, что Имаёши приметил меня. Но тогда она не знала, что я уже была знакома с Имаёши в прошлом. Как оказалось, Имаёши неплохо дружит с Касамацу, хотя по ним со стороны так и не скажешь. Ну и как-то раз я с ними встретилась в клубе с настольными играми. В общем, достаточно быстро мы подружились и стали регулярно играть в разные игры, как онлайн, так и в клубе. Таким образом, я быстро перетекла в ещё одну компанию: Айда Рико с никнеймом «R3k0», Мияджи из Шутоку по прозвищу «PAIN-apple» (я пыталась пошутить про то, что правильно Pineapple, но кто меня послушал бы?), Шоичи с погонялом «dEvil» и сам Сейджуро «Emper0r». В субботу вечером мы рубились в онлайн-покер, а по утрам в воскресенье с Юки-чаном и Шои-чаном ходили поиграть в DnD в клубе.       Конечно, здесь Шоичи меня ещё не знает. Вернее, не дружит со мной до той поры, что мы вполне спокойно можем встретиться и пойти порыбачить в искусственном пруду, а потом ещё и перекусить угорь-грилем с рисом. Интересно, сложатся ли в этой ветке так?       — Ты в порядке?       Я отряхиваюсь.       — Спасибо, Имаёши-семпай.       — О, ты знаешь меня?       За лоском любопытства мелькает мелкое удивление.       — Имаёши Шоичи, капитан баскетбольного клуба. Один из блистательных игроков элитной академии Тоо. Твои движения непредсказуемы, а ещё у тебя есть способность набрать большое количество очков всего за несколько подходов. Владея достаточно быстрой скоростью, ты можешь иногда выполнять сложные атакующие движения прямо из ниоткуда. И это прекрасно подтверждает твой фирменный приём «двойного сцепления», который…       Я кусаю себя за язык. Он же его ещё не использовал. Чёрт!       — О, вот как, — он улыбается, — а ты внимательная…       — Николь-сан.       — Ты очень наблюдательная, Николь-сан. Ты прямо-таки аналитик.       Из вежливости делаю маленький поклон, хотя мне немного хочется посмеяться:       — Я занимаю должность менеджера баскетбольного клуба старшей школы Кайджо.       — Велицкая?       — Знаешь меня? — и тут уже неподдельно вздрагиваю я.       — Момои-сан много о тебе рассказывала. Почему ты здесь одна? Где твоя команда?       Ну, как сказать — где? Готовится к матчу с вами… Но вместо этого я пожимаю плечами:       — Я на данный момент не могу находиться на скамье во время матча, так что я просто пришла поддержать. Имаёши-семпай, можно вопрос?       — Конечно, — он поглядывает на часы на стене.       — Ты веришь в судьбу и в то, что всё предопределено? — спрашиваю, стараясь сохранить ровный тон. Но голос дрожит, выдавая волнение, несмотря на маску спокойствия.       Имаёши-семпай поднимает брови — не удивлённо, а скорее… с интересом. Как человек, который вдруг обнаружил на шахматной доске фигуру, о существовании которой не знал.       — Ну надо же, какой глубокий вопрос с самого начала, — он проводит пальцами по подбородку, кажется, и правда обдумывает. Его улыбка остаётся той же — мягкой, вежливой, почти обволакивающей, но в глазах что-то изменилось. — Что ж… если говорить честно, я думаю, судьба — это, знаешь ли, такая… приятная отговорка. Очень удобно. Сделал что-то подлое — «не судьба». Проиграл — «так было предрешено». Влюбился не в того человека — «не мог ничего поделать, свела судьба». Очень удобный способ снять с себя ответственность.       Я смотрю на него, пытаясь прочесть за словами хоть крупицу искренности. Но он играет, как всегда. Плавно, умело, словами — как пинцетом.       — Хотя, — продолжает он, ближе наклоняясь ко мне, — я встречал таких людей, с которыми, кажется, судьба действительно играет в напёрстки. То дарит шанс, то отнимает всё. Интересные они, эти люди. Иногда — опасные.       Кажется, он чувствует, что мой вопрос не из праздного любопытства. И, скорее всего, уже просчитал, что за ним стоит.       — А ты, Николь-сан? Веришь, что всё предопределено? — в голосе всё тот же мягкий южный акцент, но в его интонации проскальзывает нажим.       Руки становятся влажными, и всё же отвечаю:       — Иногда мне хочется верить. Потому что если всё уже решено, то с меня снимается вина. Значит, я не могла ничего изменить.       — Ах… — он наклоняет голову. — Но ведь ты всё равно пытаешься, да? Изменить. Переписать.       Я замираю. Он не знает. Он не может знать.       — Момои-сан была права, — говорит он после паузы. — Ты действительно другая. Тихая. Но совсем не простая. А ещё… слишком умная, чтобы верить в оправдания. Даже если иногда хочешь.       Он выпрямляется, бросает короткий взгляд на часы.       — Что ж. Приятно было поговорить, Николь-сан. Надеюсь, матч будет таким же интересным, как наш разговор.       — Он будет, — тихо говорю я, и только он может услышать, как под тонким слоем вежливости стучит в голосе страх.       Имаёши уже разворачивается, но вдруг останавливается и бросает вполоборота:       — Ах да. Когда ты будешь менять будущее — осторожней, куда ставишь новые переменные. Иногда, знаешь ли… результат бывает хуже исходного уравнения.       И исчезает за поворотом, оставив меня стоять в коридоре с ощущением, что меня взломали изнутри. Грёбанный Шоичи! Его привычка смотреть на тебя, а читать всё, что внутри, даже бесит!       Я выхожу на трибуны, сажусь на первый ряд и закидываю нога на ногу. Сегодня на мне — короткие шорты, футболка с ассиметричным вырезом и удлинённым рукавом, высокие кеды, которые всё ещё хлюпают от влаги в них. Ну ничего. Пока идёт официальная разминка, я поглядываю на Рёту и пересекаюсь с ним взглядом — он целенаправленно ищет меня, а когда находит — сияет яркой и такой смущённой улыбкой, что мне трудно сдерживаться.       Параллельно мне пишет мама:       «Солнышко, вы как там?»       «Нормально. Они разминаются. Сегодня играем против Дайки. Матч обещает быть интересным.»       «И что ты чувствуешь?»       О, мама — жуткий аналитик. Я в неё пошла складом ума. Да и мои «прогнозы» матчей почти всегда сбывались.       «Хочу, чтобы выиграли, но сердце чует, что что-то пойдёт не так. Всё как обычно, короче говоря.»       «Вы сегодня домой поедете? Если да, то мы можем подождать вас после матча, чтобы отвезти»       «Вряд ли. Посмотрим.»       «Мы хотим посмотреть на матч. Можно?»       «Конечно, я в секторе С-4, первый ряд. Приходите.»       Они появляются в зале под конец разминки. Садятся рядом, а я по привычке кладу голову на папу. Он протягивает мне пачку Поки, я вытягиваю вкусняшку со вкусом матчи, хотя жую автоматически — игра начинается.       Вбрасывание выигрывает Кобори, перекидывает мяч Касамацу. Зал визжит:       — Кайджо завладели мячом!       И почти сразу начинается месиво. Ну, точнее, опека Рёты в исполнении Дайки. И прорыв заканчивается так же, как и в прошлом: Дайки выбивает мяч из-за спины. Тоо уходит в контратаку, и действие перетекает под кольцо. Вакамацу против Кобори. Передача в сторону Рё Сакураи, открытый счёт трёхочковым…       Мои родители о баскетболе знают не так много, да и те небольшие крупицы знаний засеяны были мною, когда я умудрялась ворчать, что что-то не так в тренировках. Так что они наблюдают за матчем с открытым непониманием.       — Первые очки за Тоо, — я делаю глоток воды из своей бутылки.       — Насколько это плохо для Кайджо?       — Ну, три очка — это один бросок, разница минимальна. Но вот в моральной части… как бы так сказать… — я пытаюсь подобрать слова, но в голову ничего не идёт, — это могло бы пошатнуть их баланс и настрой, но, мам, уж поверь — Касамацу-семпай таких пенделей навешает, если ты вздумаешь расстроиться, что мало не покажется. Он очень сильный капитан. Наверное, сильнейший капитан, которого я знаю.       Кисе копирует бросок Сакураи, но Дайки умудряется коснуться мяча, и тот отскакивает от щита, немного не долетев.       — Они быстро закрыли Рёту. А Рёта — ас команды. Он очень важен. Тоо сейчас контролируют игру. Знаете, Дайки и Рёта постоянно играли в средней школе, но Рёта у него ни разу не выигрывал.       Хитрый Касамацу выбивает мяч у Имаёши и забрасывает в корзину. Он не настолько великодушен, чтобы так просто отдать ход игры. И он выравнивает счёт. И краем глаза замечаю, как Кисе кратко переговаривает с капитаном, а потом… огребает люлей. Добротных таких! Видимо, Юкио таким образом мягко намекнул Рёте, чтоб тот не сдавался и не вздумал проигрывать Аомине. Но не в стиле Рёты сдаваться. Этот мальчик-солнышко как-то мне сказал, что он ещё не настолько свихнулся, чтобы использовать логику в желании победить Аомине. Получается, что Рёта копирует Аомине. Я копирую Рёту и Аомине. Интересно, если нас троих выпустить на площадку, то что будет?       — Что б я там ни говорила, Рёта не настолько взрослый, чтоб в его игре разум преобладал над инстинктами.       — Вот как? — мама вздыхает, смотря на противостояние Рёты и Дайки.       — Да, как и Дайки — они оба движутся на инстинктах. Знаешь, это как та самая ситуация, в которой мозг напрочь отключается, и ты следуешь за телом. У меня так было во время тренировок.       — Тренировок?       — Э-э, кстати, да, забыла сказать. Я в начале июня пошла в наш баскетбольный клуб. Думаю, что как рука чуть восстановится, начну давать себе небольшие нагрузки.       Мама явно хочет сказать «береги себя», но вместо этого охает от финта Дайки — мнимый пас, разворот и перехват. Очередной сайд-ап, бесформенный бросок, который Кисе блокирует…       — Они каждый день играли. Учитывая способность Рёты к копированию, неудивительно, что он может предугадать движения Дайки и повторить некоторые из них. Он знает его лучше всех.       Мысли отдают смутными воспоминаниями, в которых Рёта и Дайки играют в школьном спортзале. Дайки кроет Рёту под кольцом, а тот просит ещё один розыгрыш. Я вбрасываю мяч, он хохочет, Сацуки рядом поправляет юбку и радостно смотрит на то, как Аомине в очередной раз обходит Кисе…       — Это первый раунд только? — мама трогает меня за руку.       — А? Что, так быстро? — и быстро переключаюсь на табло. 18-13 в нашу пользу. — Да, первая четверть. Всё идёт хорошо, но что-то мне тревожно.       Тревожно, потому что всё это бьёт узнаванием. Пока всё идёт ровно так, как было тогда. Чёрт.       Со стартом второй четверти стало ясно, что ничего не меняется. Четверть превращается в театр одного актёра, имя которому «Аомине Дайки». Я боюсь, что Шоичи был прав — моя попытка изменить что-то одно — это, конечно, здорово. Но вот почему я никогда не задумывалась над тем, что взмах крыла здесь может повлечь обвал в будущем?       Нет, нет, нет! Ну нельзя же так! Что мне сделать? Господи, что мне сделать, чтобы спасти того, кого я так люблю? Где та самая координата, от которой судьба решила, что Рёта должен умереть спустя неделю после семнадцатилетия?       …Может быть, я ошиблась вовсе не в начале. Может, не точка А была отправной. Может, всё пошло наперекосяк гораздо позже — когда я вмешалась, где не следовало. Когда нарушила один ритм, сломав другой. Я пыталась построить новую формулу, но уравнение перестало сходиться.       На табло цифры начинают напоминать обратный отсчёт. Всё складывается в ту самую хрупкую цепочку, где каждое звено слишком легко сломать. Аомине, танцор в своей стихии, снова и снова врывается в зону Кайджо, бросая вызов всему, что я пыталась изменить. Я стискиваю пальцы на коленях, не в силах даже дышать.       «Точка бифуркации.»       Всплывает в голове из ниоткуда. Термин из теории хаоса. Момент, в котором система делает выбор — необратимый, нестабильный. Одно маленькое изменение — и всё идёт по другой ветви. Я думала, я знаю, где она. Думала, что смогу её обойти. Обмануть. Но что, если мы уже пошли по ложному пути?       Я украла у судьбы фрагмент — выдернула нить и теперь держу её в руках, а она режет ладони, потому что не предназначена для того, чтобы быть удержанной.       Где ты, координата Х? Где тот единственный момент, когда мне следовало кричать, а не молчать, оставаться — а не уходить, обнять — а не сдержать дрожь в пальцах? Почему я думаю об этом сейчас, когда всё снова повторяется? Когда Рёта всё ещё играет, но я уже чувствую, как из-под ног уходит почва?       — Николь. Ты дрожишь. Всё хорошо?       Я киваю. Автоматически. Хотя внутри — пустота. Если мир — это система, а люди — переменные, значит, ошибка была во мне. В той, что не рассчитала. Не поняла. Полагалась на чувства, а не на расчёт.       На площадке всё так же: Аомине неуловим, Рёта старается догнать ветер. Но может быть, мне стоит перестать быть наблюдателем. И снова — вмешаться. Только на этот раз точнее. Жестче. Больнее, если надо. Потому что речь идёт не о победе в игре. А о том, чтобы Рёта не стал призраком снова.       Может, я и правда всё рассчитала неправильно. Может, я как тот ребёнок с линейкой, который пытается измерить океан — уверенный, что если поднажмёт, всё получится, но каждый шаг лишь доказывает, насколько глубоки воды. Я думала, что любовь — это константа. Что, если она достаточно сильная, она выправит любое уравнение. Как будто можно собрать ускользающую правду, опираясь только на эмоции. Как будто хватит одной переменной — меня — чтобы всё пошло иначе. Но, возможно, именно в этом и ошибка. Я поверила, что сила моего чувства способна свернуть судьбу с рельсов, по которым она давно уже мчится на полной скорости. Я переоценила себя. Или, что хуже, недооценила саму судьбу.       Может быть, в этой системе у меня не роль Бога. А роль наблюдателя, который должен смотреть — и страдать.       А что, если это всё цикл? Что если я просто попала в петлю — где Рёта всегда умирает, а я всегда возвращаюсь, чтобы остановить это, и каждый раз терплю поражение, потому что не могу нарушить главное правило: всё, что однажды началось, должно закончиться? Вдруг моя любовь не лекарство, а фактор риска? А все мои действия — лишь ускорители конца, даже если я этого не хотела? Как бы я не старалась, система сохраняет свой баланс. Потому что живыми выходят не те, кого больше любят, а те, чья смерть ещё не стала детонатором.       Я наклоняюсь вперёд, обхватывая себя руками. Не физическая боль, а глухой, вязкий страх растекается под рёбрами. Но если всё так… тогда зачем мне был дан этот шанс? Почему я помню его смерть? Почему мне дали возможность вернуться? Зачем мне была дана память, если я не могу изменить исход? Это жестокая шутка? Или испытание, которое я должна пройти, чтобы понять — не все битвы выигрываются, даже если ты знаешь, где они начнутся?       Я поднимаю взгляд на Рёту. Он в этот момент на скамье. Дышит тяжело, локти на коленях, капли пота медленно стекают по шее. Он даже не знает, как сильно я за него борюсь. Как каждый его вдох для меня — доказательство, что я пока справляюсь.       Но сколько ещё? Сколько мне осталось ходов, прежде чем я снова увижу белый лист, на котором будет написано чёрными буквами его имя… и дата окончания всего? И всё же… если даже я не могу победить систему — то, может быть, я всё ещё могу нарушить её. Поменять не финал, а путь к нему. Чтобы, если этот кошмар повторится, в этот раз он знал всё. Знал, как сильно я любила. И почему боролась. Даже если проиграла.       Во время перерыва между второй и третью четвертями, я оставляю сумку родителям и срываюсь на бег. Я мчусь через толпу, проталкиваюсь между очередями к вендинговым машинам, сворачиваю за угол, перепрыгнув через ограждения. Я вижу спины Кайджо, и ускоряюсь, чтобы поймать Рёту за руку. Касамацу и тренер поглядывают на меня, а мне дерёт глотку от того, как быстро я дышала.       — Прошу прощения, — я делаю поклон. — Я буквально на секунду задержу Рёту, если позволите.       Они заходят в раздевалку, и я вижу, как Рёта мечется между тем, чтобы пойти к ним и обсудить стратегию, и между мной. Я делаю два глубоких вдоха и прижимаюсь к нему грудью. Он взмокший от пота, липкий, да и пахнет он… как человек, которого я люблю, и который выкладывается на все сто десять процентов на площадке.       — Ты — самый сильный человек, которого я знала. Пожалуйста, не сдавайся. Ты всё сможешь. Я верю в тебя, охи-сама. Борись, Рёта. Я тебя всегда поддержу и сделаю всё ради твоего счастья.       Его это немного смущает, он кратко обнимает меня одной рукой и извиняющимся взглядом смотрит. Я и так понимаю всё без слов.       — Иди, Рёта.       — Спасибо, Ни-ччи.       Я возвращаюсь к родителям, когда началась третья четверть. Задержалась на три минуты, так как у автомата с напитками была небольшая кучка первокурсников. Покупаю себе холодный кофе, бутылку минералки для Рёты.       — Всё хорошо? — спрашивает мама, когда я только сажусь.       — Угу. Ходила Рёту подбодрить. А где папа?       — А, покурить пошёл. Кажется, видел китсуэнджо рядом с парковкой. Как у вас с Рётой?       — Нормально всё, — я кусаю трубочку, параллельно наблюдая за игрой. В ней я вижу, как приободрилась Кайджо. — Правда, местами ещё как-то всё остро, но это так, мелочи.       — Остро? — мама смотрит на меня внимательнее, и я понимаю, что этот разговор ей нужен больше, чем просто родительская проверка.       — Да, — я вздыхаю и откидываюсь назад, прижав холодный кофе к щеке. — Просто… знаешь, я Рёту очень люблю. Прямо… очень. Но иногда мне становится страшно от того, насколько сильно. И я страшно боюсь его потерять. Потому что я уже знаю, как это, — мои пальцы сжимаются на баночке, и голос едва не срывается. — Я не хочу снова привязываться так, будто это всё — моя жизнь. Но, чёрт, мам, я уже привязалась. Слишком сильно. Я просто не знаю, как жить, если он… если с ним что-то случится.       Мама молчит. И в этой тишине я чувствую, как она понимает — куда всё ведёт. Я выдыхаю через нос. Горло сжимается острыми, тонкими порезами, что не кровоточат, но ноют. Особенно в темноте. Особенно, когда он держит меня за руку — и я внезапно понимаю, насколько боюсь, что он однажды не дотянется.       Привязанность — странная штука. Сначала она тёплая, как плед на в зимнюю ночь. А потом — она петля. Сначала тебя прижимают, потом ты сам держишься — изо всех сил, пока не сдавит горло. Я знаю, что это значит. Слишком хорошо знаю. И вспомнилась мне Саша. Ей было шесть, мне — восемь. Мы купались в тёплой воде, я игралась с каплями на поверхности, расплывалась от её смеха. Мне казалось, у нас впереди целая жизнь. А потом я отвлеклась на секунду, пока родители отошли в машину за соком для нас. Отвлеклась на птицу, на шум с берега, на ерунду. И когда обернулась… её уже не было. Вода — только вода. Секунды расползались, как грязь по ногам, и я кричала, звала, не верила.       Никто не винил меня. Ни мама, ни папа, ни десятки голосов психологов с мягкими взглядами. Но я-то знала. Я отвлеклась. Я не удержала.       И вот теперь — я снова держу кого-то крепко. Я снова привязалась. И снова боюсь, что если отпущу — будет слишком поздно.       — Вы такие… взрослые, — вдруг говорит мама. — Странно это говорить, когда ты рядом. А всё равно. Как будто вчера ты рисовала маркерами на обоях.       — Иногда мне хочется быть именно той девочкой, мам.       Но я больше не пустая. Я — полна. Любви. И страха. До самого горла.       — Скажи честно, — неожиданно смелею я, — ты винишь меня за Сашу?       Мама сжимает мою руку.       — Никогда тебя не винила. Ты ни в чём не виновата. Почему ты снова говоришь об этом?       — Потому что однажды я потеряла сестру, потому что отвлеклась. И однажды потеряла Рёту, потому что не смогла вовремя сказать «останься». Я… видела сон, который был очень похож на реальность. Настолько похож, что я до сих пор не могу прийти в себя. В нём Рёта умер. И я до сих пор помню то чувство потери, которое с головой накрыло меня.       Мама молчит. Не от того, что не знает, что сказать — просто смотрит на меня. Очень внимательно. Так, как смотрят на человека, который стиснул зубы и держится из последних сил. Её ладонь всё ещё сжимает мою, и в этом сжатии — не жалость, а что-то более глубокое, почти хрупкое. Тихая молитва матери, что её дочь не сломается прямо сейчас, посреди этой шумной трибуны, залитой светом дня.       — Потеря — это не то, к чему можно подготовиться, — наконец говорит она. Голос ровный, но в нём есть то, чего я никогда раньше не слышала. Надлом. — Я тоже всё ещё помню тот день. Как пахла вода. Как ты сидела на корточках в углу, не проронив ни слова. И как мне казалось, что у меня теперь не одна потеря, а две.       Я чувствую, как во мне зашевелилось что-то древнее, осадок от старой боли всплыл со дна. Я сжимаю пальцы, чтобы не заплакать прямо здесь.       — Мы переехали, чтобы начать всё сначала, — продолжает она. — Но, милая, ты с собой ничего не забыла. Ни боль, ни вину. И теперь, когда ты любишь кого-то по-настоящему, вся эта боль снова оживает. Потому что ты боишься.       Я киваю, иначе разорвусь.       — Я не хочу терять. Больше никого.       Мама гладит мой кулак большим пальцем.       — Ты не потеряешь его, потому что ты уже не та девочка на берегу. Ты выросла. Ты борешься, и ты научилась говорить. Даже если это страшно. Даже если сердце колотится, как загнанная птица.       — Я очень его люблю, — тихо говорю я. — Наверное, слишком сильно. Так, что боюсь даже позволить себе быть счастливой.       — А ты попробуй. Быть счастливой, несмотря на страх. Не убегать от него, а взять за руку и идти вместе.       На площадке раздаётся свисток, и все на трибуне гудят от предвкушения. Третья четверть заканчивается. А я сижу — и в груди, вместо гудящей боли, появляется что-то почти новое. Похожее на… веру. Или надежду. Или, может быть, это и есть счастье — такое, с примесью страха, но всё же живое.       Я снова смотрю на площадку. Рёта морщится от боли. В прошлом, когда он повредил ногу на Зимнем Кубке, у него был надрыв сухожилия. И мы ещё несколько месяцев потратили на восстановление — больницы, ЛФК, физио. И первые звоночки начались именно в этом матче.       Четвёртая четверть — это не просто финальный отрезок игры. Это предельная точка давления, когда каждый вдох отдается болью в рёбрах, а каждый шаг — эхом в уставших коленях. Зал дрожит от напряжения, и сам не может решить, кому отдать последнюю каплю своей веры: легендарному Аомине из Тоо или восходящему Кисе из Кайджо.       На площадке — только истерзанные тела и чистая воля. Обе команды измотаны до предела. Пот пропитывает форму, движения замедляются, но в глазах игроков всё ещё горит огонь.       Шоичи Имаёши, сдержанно улыбающийся, как всегда, пытается совершить свой хитрый, выверенный пас на Ре Сакураи — но руки того предательски дрожат, чувствуют, что игра на исходе. Мяч срывается, пальцы не ловят — и Кисе, как хищник, рвущийся из клетки, перехватывает его. На секунду кажется, что воздух сгустился от напряжения.       Он мчится вперёд. Свет прожекторов бликует на его лице, а каждый удар мяча об паркет звучит как отсчёт времени. Но с другой стороны площадки, как воплощённая тень, врывается Аомине. Его блокировка приходит неотвратимо, точно волна цунами — быстрая, разрушительная. Она прерывает пас на Касамацу, и мяч снова вырывается из рук Кайджо. Всё переворачивается. Кисе теряет равновесие, и вместе с ним — всё хрупкое преимущество. Аомине бросает взгляд через плечо, его глаза пылают чем-то, что едва ли можно назвать просто азартом.       И Рёта бросается вперёд. Последний рывок. Последняя попытка быть кем-то большим, чем копия. Он поднимается, словно крылья расправляются — но в следующий миг Аомине оказывается выше. Быстрее. Точнее. Он забрасывает мяч через его голову, закрывая крышку над последним шансом Кайджо.       Свисток. Конец.       Молчание, наступающее после броска, тянется вечность. Звук удара мяча о кольцо — как последнее слово, которое уже нельзя отозвать.       Сквозь неоновый свет, размазанный бликами по лакированному полу, я вижу, как Рёта пытается подняться. Колени дрожат, они не могут вспомнить, как держать вес. Он судорожно упирается ладонями в паркет, пробует подняться — один рывок, другой — и тут же оседает обратно, и поражение выдёргивает у него опору изнутри. Он злится. Он злится так, как только может человек, который выложился до последнего мускула. Кулак обрушивается на пол, оставляя глухой, резонирующий удар, отдающийся во мне болезненным эхом.       Это не просто удар в паркет — это стук в грудную клетку, это звук, которым ломаются мечты. Я ощущаю, как внутри что-то смещается, обнажая старую рану.       — Мам, прости, — выдыхаю я, едва сдерживая ком. — Я должна быть там.       Она только кивает, и в её глазах нет упрёка — только понимание. Я целую её в щеку, сердце бьётся где-то в горле. Сквозь людской шум, сквозь команды и выкрики, сквозь хлопающие двери и стук мячей — я бегу, как будто от этого что-то зависит.       Но в тот момент, когда я вижу их — моё дыхание перехватывает. Всё внутри падает, как карточный дом. Касамацу и Морияма тащат его под руки, один с правой, другой с левой, как держат хрупкий груз, который может рассыпаться от одного неверного шага. Его лицо — искажённое, перекошенное от боли и истощения. Он не кричит, он не стонет. Он плачет. Глухо, рвано, почти по-детски.       — Я… хотел победить… — срывается с его губ, и у меня что-то ломается внутри. Словно невидимая нить тянулась между нами всё это время — и теперь кто-то перерезал её без предупреждения.       Я резко сворачиваю за ближайший угол, прячась, потому что просто не в силах больше смотреть. Слёзы сами находят путь, и я прижимаюсь спиной к стене, чтобы хоть как-то удержаться в вертикали. Воздуха не хватает, и кажется, если я вдохну глубже — он сразу взорвётся криком.       «Касамацу-семпай…» — ещё одно слово, уплывающее в тишину перед тем, как захлопывается дверь раздевалки. За ней захлопывается и та часть его, которая мечтала. Всё затихает. Я сползаю вниз, обнимаю колени, сжимаю рот руками, тупо надеясь, что этим можно остановить рыдания.       Неужели история снова повторяется? И как быть с этим страхом, если он в тебе — на генетическом уровне?       Минут через двадцать команда начинает выходить — и мне приходится перейти чуть подальше в тень, чтобы ни с кем не встретиться. Я не хочу встречаться ни с кем из них, потому что я, как ни крути, их менеджер, пусть и во временной отставке. Мне грустно. И пускай моя грусть будет только на мне.       Приходит смс:       «Прости, Ни-ччи, я проиграл. Где ты?»       Я не отвечаю, вижу весь состав Кайджо, кроме Касамацу. Я тихо проскальзываю к раздевалке, убедившись, что вокруг никого нет. И сквозь приоткрытую дверь вижу, как Юкио ударяется головой о шкафчики. Должна ли я заходить? В прошлом я не зашла, просто развернулась и позволила ему дальше убиваться в одиночестве. Но если я сейчас зайду, чтобы изменить будущее Рёты, будет ли это скотским поступком — использовать горе Касамацу в своих целях?       Через какое-то непродолжительное время Касамацу успокаивается, и говорит:       — Заходи, Ника-сан.       — Извини, я не хотела, просто…       — Всё нормально.       Прохожу в полутьму помещения и сажусь на ту же скамейку. Мы сидим спиной друг к другу.       — Прости, капитан. Я просто проходила мимо, хотя увидела, что вся команда ушла, а тебя не было. Я понимаю твои чувства, — и вздыхаю.       Он не отвечает сразу. Тишина между нами не звенит — она стелется густым, тяжёлым полотном по бетонному полу раздевалки. В нём нет утешения. В нём — только усталость. Я слышу, как его дыхание выравнивается. Как кулак разжимается. Как скрипит резиновая подошва кроссовки — он на секунду хотел снова встать, но передумал.       — Ты… — его голос хриплый. Интересно, скольке же он кричал внутрь себя? — Ты ведь всегда всё видишь, да?       Я молчу. Просто сжимаю колени сильнее, уткнувшись подбородком в ткань джинсовки.       — Даже тогда… в те моменты, когда никто не смотрит. Ты всё равно замечаешь. Я боялся… что если упаду перед ними, то они подумают, что мы слабее, чем были. А теперь даже не знаю, было ли это важно.       Я сжимаю губы. От его слов веет той самой болью, которую не осмеливаются назвать по имени. И всё же я отвечаю, почти шёпотом:       — Это было важно. Но ты не обязан держать всё на себе.       Он не отвечает, и я ощущаю, как немного меняется воздух. Как что-то внутри него сдвигается, давая место чему-то новому — или давно забытому.       — Николь…       — Ты лучший капитан, которого я видела. Ты ведёшь за собой команду. И они верят в тебя.       Он не смотрит, но я чувствую, как эти слова впитываются в него, как вода в сухую землю.       — Ты не обязан быть идеальным. Никто из нас не обязан. Они следуют за тобой не потому, что ты безупречен, а потому что ты идёшь первым — несмотря на страх, несмотря на ошибки. Именно это делает тебя сильным.       И он наконец поворачивает голову. В свете тусклой лампы его лицо кажется резче, усталые черты подчеркнуты тенями. Он выглядит не как капитан элитной школы, а как парень, который вложил в матч всё — до последней капли. Пот, высохший на висках, солью въелся в кожу. В глазах — не слёзы, нет. В них что-то другое. Беззвучное упрямство, боль и гордость.       — Ты говоришь так, что я начинаю думать о том, что это ты капитан.       — Нет, — улыбаюсь. — Просто тот, кто очень любит одного из твоих. И потому что всё это — моё тоже.       Я опускаю глаза, стараясь не выдать, как колотится сердце. Потом снова поднимаю взгляд и решаюсь:       — Юкио-семпай, надеюсь, ты меня не ударишь за то, что я зову тебя по имени, но… поражение — горькая херня. Как таблетка. И такие горькие лекарства надо просто проглотить. Чем дольше держишь её во рту, тем хуже вкус. Но лекарства полезны. И поражение, как бы странно то ни звучало, тоже полезно. Ты не сможешь стать сильнее, не познав его.       Он хмыкает. Не смеётся, но в этом выдохе — что-то похожее на облегчение. Плечи опускаются, часть груза с них исчезает. Я смотрю на его руки — натёртые костяшки, всё ещё подрагивающие от перенапряжения. В этих пальцах было столько точности, столько воли… и всё ради команды, ради цели, ради победы.       — Горькая херня, да, — повторяет он. — Но, может быть, ты права. Может быть… с этой таблетки и начнётся что-то новое.       Я киваю:       — С неё и начнётся. Только, пожалуйста, не отпускай их. Они всё ещё смотрят на тебя.       И мы остаёмся в тишине, в которой больше нет отчаяния. Только послевкусие горькой таблетки — и предвкушение нового дыхания.       — Мы не всегда выбираем, когда падать. Но подниматься — это всегда наш выбор. Так что… просто не оставайся на полу, Юкио-семпай. Не сдавайся. Как-то Сейджуро сказал, что иногда земля под ногами крепчает только после дождя.       — Спасибо, Ника-сан.       — Было бы за что. Я пойду первой.       Уход из этой раздевалки оставляет в глотке чёрное и вязкое ничто. И ответное сообщение Рёте тоже звучит как-то пусто.       «Скоро буду. Я горжусь тобой, Рёта.»