[21] Bless

      Родители довозят меня до квартиры, сами уезжают домой. Рёта домой добирается с командой, и сейчас они только расходятся после короткого школьного собрания. В квартире пахнет дождём – ливень идёт с утра. Я скидываю с себя мокрую одежду, закидываю в стиралку, но не запускаю – всё равно скоро придёт Рёта, и нужно будет стирать его форму.       В моей комнате на полу огромная лужа – мы опять забыли с утра закрыть окно. Я беру ведро, тряпку, вытираю всё. И потом, уставшая, возвращаюсь на кухню. В холодильнике есть вчерашний рис и курица в соусе терияки. Ужин есть, хорошо. Проверяю заварочник – Рёта ну очень любит тот чай, что я привожу из России. Выкидываю старую заварку, мою чайник, кипячу воду. Вроде, всё как всегда, но голова какая-то ватная.       Когда я заканчиваю приготовления, ложусь на диван. Холодно. Видимо, всё-таки стоило переобуться в Токио. Но ладно, меня это мало волнует. Я натягиваю плед, включаю сериал на ноутбуке и принимаюсь ждать Рёту. За этим всем, не замечаю, как скатываюсь в сон. В нём мне снится Саша – и я не могу понять, почему. Саша держит Рёту за руку, и я замечаю, как же они похожи: светлые волосы, яркие глаза. Саша внешне пошла в маму, а я – в папу. Она смеётся, белое платье, в которое она была одета в тот день, развевается на ветру, и я слышу, как она зовёт меня:       — Ника.       — Что? — пытаюсь сказать я и вытягиваю руку. — Пожалуйста, не уходи…       Солнечные лучи пробиваются сквозь грозовой фронт, и силуэт Рёты рядом окрашивается в кровяные капли. Сердце врывается в горло, и я тянусь к ним обеим — к Саше, к Рёте, к тому, что вот-вот рассыплется.       — Ника, — голос Саши совсем рядом, — ты уже однажды отпустила. Ты сильнее, чем думаешь.       Я возвращаюсь в осознанность сквозь липкую вату сна — от резкого стука входной двери. В темноте гудит ноутбук, на экране — застыла заставка сериала. Плед наполовину сполз на пол. Сердце всё ещё бьётся в висках. Я выхожу, босая, забыв про холод и про всё, что было секунду назад. Рёта стоит в коридоре, вымокший до нитки. Волосы прилипли ко лбу, глаза чуть расширены от усталости, но он улыбается — устало, доверчиво, словно весь день шёл домой только ради этого взгляда.       — Прости, задержался, — хрипло говорит он, стягивая кроссовки. — Ты уснула?       — Ты… ты в порядке? — и прежде чем он успевает ответить, просто обнимаю его.       Он прижимается в ответ, медленно, и сам всё ещё возвращается из какого-то кошмара, в котором тоже был дождь, кровь и невозможность дотянуться.       — Всё хорошо, — слышу у уха. — Я дома.       — Я так соскучилась. Иди в душ, я пока погрею ужин.       Рёта целует меня в нос, ставит обувь на полочку и скрывается в душевой. Я грею еду на сковородке, выкладываю на тарелки, когда он возвращается. Капли с волос срываются на его лицо, и я вижу, что его глаза немного припухшие.       — Я горжусь тобой, — говорю я, когда он жуёт мясо.       — Ни-ччи… я… проиграл.       — Рёта, — я демонстративно осматриваюсь на кухне. — Я тебя, блин, сейчас чем-нибудь прибью. Ты не проиграл. Это не только твоя война.       — Я так хотел победить, — и я слышу, как он заикается, сдерживая всхлип. — Я так хотел…       …Он не смотрит на меня. Опустил взгляд в тарелку, ковыряет рис, и это помогает сдержать то, что бурлит под кожей. А я не могу сидеть напротив, обхожу стол, тихо, как если приближаюсь к дикому зверю, который сейчас вот-вот сорвётся и исчезнет в себе. Присаживаюсь рядом, кладу ладонь ему на плечо.       — Ты хотел победить, потому что тебе не всё равно. Потому что ты бьёшься за команду, за мечту. И потому что ты упрямый, как чёрт. Но это не делает тебя проигравшим, Рёта.       Он моргает. Быстро. Слишком быстро. И я вижу, как его губы дрожат — не от холода, от стыда.       — Аоминеччи… он… он всё равно был сильнее. Я старался, но этого не хватило. Я чувствовал, что всё уходит, и… и не знал, что делать. У меня не было плана на поражение, Ни-ччи.       Я медленно притягиваю его ближе, и он, не сопротивляясь, прижимается ко мне щекой — к моему плечу, там укрытие от всего этого: света, ожиданий, пустых залов, от голосов в голове.       — Планы на поражение — для тех, кто не умеет вставать. А ты — умеешь, Рёта. Я видела. Даже сегодня. Даже тогда, когда уже не мог стоять. Ты пытался снова. И если бы ты проиграл — по-настоящему — ты бы не пришёл домой. Не смотрел бы на меня вот так, с болью, но и с верой.       Он судорожно вдыхает, выдыхает.       — Мне страшно, — признаётся Рёта неохотно. — Страшно, что я больше не смогу так играть. Что это было моё всё.       Я провожу пальцами по его затылку, там, где ещё не высохли волосы.       — Это не твоё «всё», Рёта. Это просто одна глава. Очень тяжёлая. Очень важная. Но у этой книги впереди ещё страницы. Ты слышишь?       — Только останься, Ни-ччи.       С каждым вдохом он понемногу выдыхает всё то, что держал в себе. Он всё ещё дрожит от переизбытка эмоций, которые так долго не имели выхода.       — Знаешь… я всё время думаю об этом, — начинаю я. — О том, как ты оказался среди тех пятерых. Среди них.       Он замирает, не отрываясь от моего плеча.       — Ты сильный, Рёта. Даже если сам этого не понимаешь. Ты играл с теми, кого называли чудесами. И сам стал чудом. Ты не просто талант — ты настоящий игрок. Тот, кто может соединить, кого слушают, кому верят. Ты светлый. И даже сейчас, даже в поражении, ты… сияешь.       Рёта фыркает, и это звучит грустно.       — Сияю, да… как люминесцентный гриб в темноте.       Я смеюсь, целую его в висок.       — Ну пусть гриб, если тебе так больше нравится. Главное — что ты всё ещё горишь. А это значит, что ты не проиграл. Знаешь, кто действительно проигрывает? Те, кто отказывается встать. А ты — встаёшь. Всегда. Даже когда не можешь.       Его дыхание становится ровнее, и его руки — такие тёплые, немного подрагивающие — обвивают меня за талию.       — Спасибо, Ни-ччи.       Я чувствую, как его пальцы медленно скользят по моим, и на секунду мне кажется, что весь вес этого дня растворяется в его прикосновении. Мы так и сидим на кухне, пока еда не остывает, пока мир не замирает, оставляя нас вдвоём. Потом я первым движением встаю, беру его за руку, поднимаю с табурета. Он поддаётся без сопротивления — уставший, тёплый, только сейчас позволивший себе упасть в безопасность.       — Пошли? Фильм тебя ждёт. Ну что, «Дневник Баскетболиста»?       — Опять?.. — усмехается он, натягивая на плечи плед. — Третий раз за две недели, Ни-ччи?       — Ага, — я смеюсь, включая проектор. — Можем ещё пятый раз на неделе посмотреть "Гарри Поттер и Кубок Огня". Где ты снова будешь в шоке от причёски Седрика.       — А я думал, ты в шоке от того, насколько я похож на него.       — Не-не-не, — я кидаю в него подушкой, — ты красивее.       Он улыбается и, когда я устраиваюсь на диване, ложится рядом, подгибая ноги и сразу же обнимая меня. Ладонь ложится на мой живот, он хочет быть ближе, ощутить, что я здесь.       — Ни-ччи, — бормочет он, пряча нос в мою шею. — Можно я так?       — Тебе можно всё.       Фильм начинает идти, но мы почти не смотрим. Он перебирает мои пальцы, аккуратно водит большим по костяшкам. Его движения — осторожные, он боится, что я рассыплюсь, если он нажмёт слишком сильно. Но мне вовсе не хочется исчезать. Мне хочется быть для него гаванью. Тем местом, куда он может возвращаться. Тем человеком, в ком он находит покой.       — Тебя не напрягает, что я весь вечер рядом?       Рёта явно не обращает внимание ни на одну из сцен.       — Напрягает только то, что ты не целуешь меня, — отвечаю я, поворачиваясь к нему.       Он мягко касается губами моего лба, потом щеки. И, наконец, губ. Легко, но с той нежностью, от которой у меня сжимается сердце.       Слышу хохот. Причём сначала тихо — так, просто выдохнул носом. Но потом начинает хихикать всерьёз, до такой степени, что у него подрагивают плечи, а я чувствую, как его живот дёргается от сдерживаемого смеха, от той самой волны глупого, счастливого смеха, который накрывает, когда ты наконец дома, цел, любим и спокоен.       — Рёта, — говорю я с самым подозрительным выражением лица, на какое способна. — Так… "дома поговорим", да? Ну, вот мы и дома. Что это было?       — Ты же… — хохочет. — Ты же… "у меня тоже есть свои желания", — пародирует мой голос, но его уносит дальше, и он начинает задыхаться от собственных слов, отбивая пяткой по дивану. — Я думал, я там помру.       — Так вот что ты имел в виду под «дома поговорим»?! — я щипаю его за бок, и он начинает дёргаться, извиваться. — Ну ты и... идиот, Кисе Рёта.       — А ты знала, что у меня чуть сердце не выскочило?! — он выныривает из-под подушки, весь лохматый, глаза блестят, щёки покраснели. — Ты вообще понимаешь, насколько… насколько ты опасная женщина?       — Я предпочитаю «роковая», — с гордостью бросаю я, беря чашку с чаем и притворно поднимаю мизинец. — И между прочим, я не виновата, что у тебя аллергия на флирт.       — Это не аллергия, это хроническое. Ты — моя хроническая слабость.       Я не удерживаюсь и начинаю смеяться уже сама. Его серьёзная интонация, сказанная с абсолютно убитым, но довольным выражением лица, роняет меня на подушку. Он тут же ложится рядом, обнимает, заворачивается в плед вместе со мной, и в этой тесноте между подушками, пледом и его руками мне так спокойно, что даже дыхание становится ровным.       — Так и быть, — бормочу ему в волосы. — Спишу твоё «дома поговорим» на истерику от стресса.       — Ага, — он целует меня в висок. — И ты всё равно меня бы тогда поцеловала. Даже если бы я вырубился.       — Угу. Но только когда удостоверилась бы, что ты не прикидываешься.       Он смеётся снова, но уже тише. Потом целует мою щеку, потом нос, потом снова щеку.       — Я тебя обожаю, Ни-ччи. Даже когда у тебя эти… фразы из дорам. Особенно тогда.       — И я тебя. Даже когда ты истерично смеёшься, как кот под валерьянкой. Особенно тогда.       Я собираюсь что-то сказать, но он замолкает, смотрит на меня как-то иначе. Его пальцы едва касаются моей щеки, чуть-чуть, как будто боится спугнуть. И прежде чем я успеваю спросить, он наклоняется и целует меня в губы. Сначала — осторожно, как пробует температуру. Потом чуть глубже, чуть увереннее. Его ладонь ложится мне на талию, и я чувствую, как напряжение за день уходит. Я тону в этом прикосновении, мягком, немного неуверенном, но таком честном, ведь в этих поцелуях — всё, что он не может сказать словами.       Когда он отстраняется, в его глазах — свет. Но он не уходит далеко, наоборот — целует снова, теперь медленнее, немного дольше, и потом — чуть ниже. В уголок губ, в скулу, в щёку, а дальше — в шею.       Я замираю, когда он касается губами тонкой кожи под ухом, и чувствую, как пробегает дрожь. Пальцы моей руки сами собой находят его запястье, я прижимаю его к себе ближе, позволяя, позволяя…       Рёта целует шею — сначала в основание, где пульс, потом выше. Там, где чувствительно, где я прикусываю губу, чтобы не застонать. Его дыхание — горячее, чуть учащённое, и моё сердце выбивается из ритма.       — Ни-ччи…       — Я здесь, — отвечаю ему, скользя пальцами по его спине, под футболку. — Я никуда не уйду.       Я аккуратно приподнимаюсь, снимаю бинты с шеи. Мне уже можно, просто я их носила, потому что не хотела, что бы кто-то видел шрамы. Но не Рёта. Ему можно. Ему буквально можно всё. Плотная ткань оказывается на полу, и я подавляю в себе желание закрыться. Это не его вина, хотя он продолжает считать иначе. Считает, что должен был меня защитить, но не смог. Я пыталась ему объяснить, но то, что сидит в нём внутри, сможет изменить только он сам.       Я тяну руку к его щеке, неторопливо провожу пальцем по скуле и говорю:       — Всё хорошо, Рёта. Я в порядке.       Но следом вижу, как болезненно сходятся его брови, как губы искривляются в вымученной улыбке.       — Пожалуйста, Рёта. Давай поговорим об этом.       Он отстраняется, я сажусь следом и кладу его ладонь на шрам на своей шее.       — Это – не твоя вина. Она лежит только на том, кто это сделал.       С момента выписки прошло полторы недели, но он всё ещё ходит вокруг меня на цыпочках, боясь лишних вдохов в мою сторону. И меня это беспокоит.       — Просто так сложились обстоятельства. Ты не можешь этого изменить. Но если бы не вы, я бы умерла в том переулке. Пожалуйста, Рёта. Прекрати считать себя виноватым.       — Я не могу. Я был рядом, буквально в двух шагах, но я не смог! — он вскакивает с места. — Я не смог, Ни-ччи!       — Рёта, — говорю я с нажимом и встаю за ним. — Я тебе сказала, что ты не виноват.       — Я должен тебя защищать! А в итоге ты чуть не умерла, потому что я не смог вовремя среагировать!       — Прекрати. Не упрямься и послушай меня.       — Не хочу! — он срывается, отходит от меня, и даже моё дыхание его ранит. — Я не могу смотреть на эти шрамы, потому что каждый раз вижу очередное своё поражение!       Я сжимаю губы. Плечи напряжены. Сердце стучит слишком громко.       — Почему ты не злишься на меня? — Рёта резко поворачивается. В его глазах — боль и злость, но не на меня. На себя. — Почему ты снова и снова делаешь вид, что всё нормально?!       — Я не делаю вид. Потому что я выбрала не проклинать судьбу, а жить дальше. А ты застрял. Застрял в моменте, Рёта. В том самом, когда я лежала на асфальте, а ты стоял в крови. И ты не выходишь из него. Сам. И я не могу понять, почему так.       — А если бы ты умерла?! — кричит он, и голос ломается. — Если бы ты… если бы я не успел? Если бы я потерял тебя?!       — Но ты не потерял! — я тоже повышаю голос. — Ты был рядом! Ты спас меня! Почему ты упорно игнорируешь этот факт?!       — Потому что всё могло быть иначе! — его ладонь с силой ударяет по столу, и тарелка сдвигается, падает на пол, разбиваясь на осколки. И почему-то такое ощущение, что это разбиваются наши сердца. — Потому что я обязан был защитить тебя! Я должен был!       — Ты не супергерой, Рёта! Ты человек! Человек, чёрт возьми! Ты не можешь контролировать всё. Да, да, да! Да, иногда дерьмо случается. И с нами. И с теми, кого мы любим. Но если ты будешь вечно считать себя виноватым за всё, ты просто сгоришь.       — Так тебе плевать? — я вижу, как взгляд его становятся злее. — Ты правда можешь вот так просто… забыть?       — Это не плевать! — кричу в ответ. — Это жить, Рёта! Жить с тем, что уже было, и не дать этому разрушить настоящее! А ты… ты не живёшь. Ты себя караешь. И за что?       Он стирает ладонью слёзы.       — А за что ты себя винишь?! Ты же тоже считаешь, что если бы была сильнее, всё бы не случилось!       Мои руки опускаются. Губы дрожат. Попал. Да так, что я притихаю.       — Да, я думала об этом. Я думала, что если бы отскочила раньше, если бы не замерла… Но я не могу вернуть время. И ты — тоже. Так какого чёрта ты не позволяешь себе дышать?!       Рёта отступает на шаг, сжимая кулаки. Я вижу, как он трясётся — от злости, усталости, бессилия.       — Мне страшно, — признаётся он почти шёпотом. — Я боюсь, что снова не смогу. Что потеряю тебя по-настоящему.       Буквально через секунду я беру его лицо в ладони.       — А знаешь, Рёта, чего я боюсь? Что ты потеряешь себя. Прямо здесь, рядом со мной.       Он закрывает глаза, сжав зубы.       — Я люблю тебя, Рёта. Не идеального. Не "сильного". Не того, кто побеждает. А тебя — настоящего. С болью. Со страхом. С этой злой упрямой головой.       Но Рёта отстраняется. Не резко, но достаточно, чтобы я почувствовала: он отдаляется. Мысленно. Эмоционально.       — Но ты не понимаешь, Ни-ччи. Я должен быть сильным. Для всех. Для команды. Для себя. Для тебя.       — Рёта, — я пытаюсь снова дотронуться до него, но он отступает. — Это не сила. Это маска. А за ней — ты, тот, кто тонет.       — А может, я хочу утонуть, а?! — снова срывается он. — Тогда, может быть, не придётся чувствовать всё это! Не придётся просыпаться с паникой, не придётся смотреть на твои шрамы и думать, как сильно я облажался! Как сильно подвёл!       — Ты подвёл? Ты? Ты не орал, не терялся, кто боролся до конца! — я чувствую, как горит горло. — И если бы ты видел себя тогда… ты бы понял, какой ты на самом деле сильный!       Он хмурится, качает головой.       — Я не хочу быть сильным только тогда, когда ты умираешь у меня на руках! Я хочу… хочу, чтобы ты была в порядке! Чтобы мы сидели и пили чай, чтобы ты дразнила меня за мои рекламы, чтобы всё было нормально, чёрт возьми!       — А я хочу, чтобы ты принял, что нормально — это не всегда идеально! Иногда нормально — это когда ты просто рядом. Когда ты не герой, а просто человек, любимый человек. И мне этого хватает, Рёта!       — А если мне — нет?       Сама того не ожидая, я шарахаюсь назад. Если бы не диван сзади, то так бы я и упала на пол.       — Если мне этого не хватает? Если я хочу быть лучше? Хочу заслужить то, что у нас есть, а не просто получить это, будто так и надо?       Молчание. Только дождь за окном и звуки дыхания.       — Ты хочешь заслужить мою любовь?       Он опускает взгляд и кивает.       — Тогда ты уже всё сделал, — говорю, и в голосе моём больше не остаётся гнева. — Потому что любить — это не про победы. Это про то, как ты был рядом, даже когда я ненавидела себя. Про то, как ты боялся и всё равно держал мою руку. Про то, как ты сейчас, несмотря на боль, стоишь и говоришь со мной.       — НЕТ! — кричит Рёта, а я вздрагиваю. — Ты ничего не понимаешь, Николь!       Он ходит взад-вперёд, и эмоции разрывают его изнутри.       — Ты говоришь, будто этого достаточно. Будто я могу просто быть рядом, держать тебя за руку и всё! — он с яростью хлопает ладонью по груди. — А внутри меня всё орёт, что этого недостаточно! Что я снова опоздаю, что снова не спасу, что ты в какой-то момент исчезнешь, и я останусь вот так — ни с чем!       — Рёта…       — Я люблю тебя, чёрт возьми! Люблю, понимаешь?! — перебивает он. — И мне мало просто быть рядом. Я хочу оберегать. Хочу предотвратить всё, что может причинить тебе боль. А я не смог! Я не смог, Ни-ччи! Я…       Осекается, в горле у него перехватывает воздух. Он вжимает пальцы в волосы и делает шаг назад, потому что не в силах дышать.       — Я думал, что потерял тебя. Когда тебя увезли… Когда ты лежала вся в крови… Я… я...       Он не может закончить фразу. Падает на колени перед диваном, упирается лбом мне в бедро, сжимает руками мою талию, держится за единственное, что его ещё связывает с реальностью.       — Прости, — почти беззвучно. — Прости меня, Ни-ччи…       Его трясёт от холода, которого не согреешь пледом. Только временем. Только принятием. Только любовью.       — Посмотри на меня.       Рёта ворочает головой, сопротивляясь, ведь это просьба, к которой он не готов. Его ресницы дрожат, дыхание сбивается, губы приоткрыты — в нём всё говорит о том, что он на грани.       — Я тебя укушу, если ты сейчас не посмотришь на меня.       Он вскидывает брови, оторопело моргает.       — Что?..       — Бесишь, говорю, — и, не дожидаясь, целую его в нос. Он дёргается от неожиданности, морщит нос, и всё напряжение в его плечах начинает таять.       — Фигню всякую говоришь, а потом сам же и страдаешь, — добавляю, прижавшись к нему лбом.       — Эй, Ни-ччи! Это не фигня, — бормочет он, и я чувствую, как грудь его вздрагивает от лёгкого смеха. — Я просто…       — Хочешь сказать, что мечтаешь стать тыквой? Они ж надёжные.       Он зависает, не понимая, шутка ли это.       — Ты так хочешь сказать, что я ненадёжный?       — Нет, — смеюсь, — я лишь хочу сказать, что я не Золушка, а тыква мне не нужна.       — Золу… шка?.. — он моргает, искоса поглядывая на меня с искренним непониманием.       Я драматично хватаюсь за лицо.       — Боже, Рёта, — закатываю глаза. — Сказка такая старая. Девочка, платье, бал, принц, туфелька… волшебство. Не слышал?       — Ну, я слышал про Спящую красавицу. Или там Красную Шапочку… Но Золушка — это та, что обувь потеряла?       — Ага. Потому что карета стала тыквой.       Он медленно морщит лоб, и в этой светлой головушке пытаются соединиться два несовместимых паззла.       — Я бы тоже сбежал, если бы моя машина внезапно превратилась в овощ, — признаёт он с такой серьёзностью, что я захлёбываюсь от смеха.       Рёта смотрит на меня, не веря, что вызвал такую бурю веселья, а потом сам начинает смеяться — искренне, немного хрипло, с облегчением в каждом выдохе. И этот его смех как целебная волна проходит сквозь всю комнату, смывая остатки тревоги, страха, ночного холода. Он всё ещё прижат ко мне, почти уткнувшись щекой в моё плечо. Его руки обнимают меня за талию.       — Ну ты понял, к чему я, да? — я слегка покачиваясь с ним взад-вперёд. — Я не жду идеального принца. Мне хватит одного — блондинистого, но упрямого нытика.       — Это ж надо было так романтично меня назвать…       — Ой, и попробуй сказать, что это не так.       Он наконец приподнимает голову и тяжело выдыхает.       — Ни-ччи… Ты всегда так?       — Так — это как?       — Мешаешь драме своим тупым юмором.       Я театрально закатываю глаза и откидываюсь на подушки, утаскивая его за собой.       — А ты попробуй поплачь спокойно, когда рядом блондинистый мелодраматик, который грозится превратиться в овощ.       — Знаешь… если бы я и правда был тыквой… ты бы всё равно меня поцеловала.       — Только если бы ты был тыквенным латте, — бормочу, сдерживая смешок.       — Эй, Ни-ччи! Это уже пошло.       — Нет, пошло — это если бы я сравнила тебя с баклажаном.       Минута спокойствия после такой истерики кажется вечностью.       — Ни-ччи… я теперь боюсь представить, в какой сказке мы живём.       — Ну, это точно не «Гарри Поттер». У тебя шрамов нет, — пожимаю плечами.       — У тебя они есть. И всё равно ты для меня волшебство. Даже если без палочки. Хотя, может…       — Рёта! Не начинай!       — Я ничего не имел в виду! Просто… люблю тебя. Сказочно.       — Ну, если сказочно — то я, пожалуй, пойду искать своё королевское одеяло. Ибо мерзну, — бормочу, поёрзывая под пледом.       — Ищу! — вскакивает он с неожиданной бодростью, натягивая на себя второй слой одеяла. — Сейчас найдём тебе трон, королева! И подданного с грелкой!       — Тыкву?       — Ну уж нет. Сегодня я — твой тёплый плед. И никакой овощ.       Он снова прячется рядом, прижимаясь щекой к моему виску, и я понимаю: самое страшное позади. Осталась только тёплая тишина между ударами двух неидеальных, упрямых сердец.       Рёта возвращается из моей комнаты с огромным пледом – спасибо родителям, которые купили мне двуспальную кровать в комнату, ибо иначе я бы не смогла нормально спать. И одеяло у меня соответствующее. Он кутает меня в плед, приносит грелку из аптечки, наполненную водой, и ложится рядом. Я включаю продолжение сериала, и начинаю гладить Рёту свободной рукой. Вечер на вкус странный – сначала он острый, горький, а потом сладкий и тягучий. И плевать, что нам завтра в школу, сейчас я хочу как можно больше времени провести с ним.       — О, подожди. Так они вместе или нет?       На фоне Джо Харвелл пытается протиснуться между стеной и Дином Винчестером, а тот шутит про трубу.       — Ты вообще не смотришь?       — Нет, я смотрю на тебя. А что? Должен смотреть со второго сезона?       — Ты мог бы почаще со мной проводить время по вечерам, а не любоваться собой в зеркале. И тогда знал бы, что происходило в первом.       Он возмущается:       — И когда это я так делал?!       — Э-э, всегда. Я шучу. У тебя должно быть своё время, которое ты посвящаешь себе. Мы и так каждый день вместе. Буквально – день и ночь.       — Я тебе надоел?       В отместку за эту глупость я рывком наклоняюсь и кусаю его за плечо, а рукой начинаю щекотать. Он начинает изворачиваться, так как до жути боится щекотки. Я подключаю вторую руку, и зал заполняется его хохотом.       — Ни-ччи, хи-хи, прекрати, ха-ха!       — А то что?       В секунду комната делает кульбит, и я оказываюсь прижатой к дивану. Аромат яблочного геля для душа бьёт в нос, смешиваясь с кондиционером для белья.       — А, вот так, значит? Но ты не забывай, что я всё ещё в выигрышной позиции, — хмыкаю я перед тем, как положить ему руки на бока.       — Это жестоко с твоей стороны, Ни-ччи, — с трудом выговаривает он, ещё отдышавшись после приступа смеха. Щёки его пылают, пряди светлых волос прилипли ко лбу, а глаза блестят — от слёз и жара.       — Жестоко? — прищуриваюсь я и лениво скольжу пальцами по его боку. — Жестоко будет, если я начну вот так… — и резко щекочу его, зная, насколько он уязвим.       — Ника! — вскрикивает он, изгибаясь, как кошка под каплей воды. — Ни-ччи, хи-хи, прекрати, ха-ха, ты убиваешь меня!       Я смеюсь, и в этот момент случайно соскальзываю рукой чуть ниже — по его обнажённой коже под футболкой, по чётким линиям пресса, которые он прячет за привычной лёгкостью и дурачествами. Его тело вздрагивает. Мгновенно Рёта замирает. Взгляд цепляется за мо, и что-то щёлкает внутри нас обоих. Я чувствую, как сама заливаюсь краской, сердце сбивается с ритма. Этот мимолётный контакт - что-то запретное, интимное и глубоко личное.       Уже почти отдёргиваю руку, но он не шевелится. Не говорит ни слова. Просто смотрит, тяжело дышит, и не может решиться на шаг, который обоим давно хочется сделать. Я решаю за нас обоих.       — Иди сюда, — я хватаю его за ворот футболки. Он делает краткое движение — и этого хватает, чтобы я прижала его к себе и впилась в губы.       Поцелуй не нежный. Не осторожный. Он — весь изголодавшееся "наконец". В нём жар наших ссор, растерянность позднего вечера и всё то, что мы сдерживали слишком долго. Рёта тонет в этом, отвечает с тем же жаром, нарастая, как набегающая волна. Его пальцы дрожат, когда он касается моего лица, скользит вниз к шее — к шраму, которого больше не боится. Он дышит тяжело, и я чувствую, как в нём сталкиваются чувства: смущение, желание, нерешительность. Но он не отстраняется. Рёта тянется ближе, крепче, именно здесь — его убежище. И я тоже нашла своё.       Он не отрывается от моих губ, целует так, будто это его последний шанс дышать. Я чувствую, как его пальцы зарываются в мои волосы, как его ладонь скользит по моей спине, прижимая меня ближе — до дрожи в позвоночнике, до ускользающего контроля. Мы теряемся в этих движениях, в дыхании, в мягком трении кожи о кожу.       Рёта немного отстраняется, глаза его блестят, щеки пылают, он и сам не верит в то, что происходит. Его грудь тяжело поднимается, и в какой-то миг — нерешительный, но решающий — он берётся за подол своей футболки и стягивает её через голову одним движением. Ткань с глухим хлопком падает на пол. Он не позирует, не играет в соблазн. Просто сидит напротив меня — красивый, смущённый, настоящий. Его кожа чуть влажная, дыхание сбито, мышцы напряжены.       — Ты… — я наклоняюсь ближе и провожу кончиками пальцев по его груди, вдоль линии живота, задерживаясь там, где его дыхание становится более рваным. — …знаешь, тебя нужно выставлять в музее. Хотя нет. Слишком опасно. Люди же подумают, что у статуй теперь есть пресс.       — Ни-ччи, ты… ты не можешь так просто говорить такое, — мямлит Рёта. — Я же… ну, ты знаешь… сейчас…       — Возбуждён? — подсказываю я с самым невинным выражением. — О, да ты прямо весь пунцовый.       Он зажмуривается, но при этом не двигается прочь. И в его взгляде — когда он наконец открывает глаза — нет страха. Только желание остаться. Быть рядом. До конца. Я касаюсь его щёки, прижимаюсь лбом.       — Если ты не убежишь сейчас, — я ласково прикусываю его мочку, — я обещаю тебе ночь, в которой ты не захочешь прятаться. Ночь, где ты — не просто баскетболист, не просто друг. А мужчина, которого я хочу. До дрожи и до утра.       — Ками-сама, — тянет Рёта, еле складывая слоги в слова. — Что ты со мной делаешь…       Я чувствую, как тепло от его тела проникает сквозь ткань моей пижамной рубашки, как его дыхание становится чуть более прерывистым, когда я кладу руки ему на грудь. Он не сразу двигается — ждёт, спрашивает, можно ли. И я киваю — чуть-чуть, почти незаметно, но достаточно, чтобы он понял. Рёта осторожно, боясь спугнуть, раздвигает полы моей рубашки. Его пальцы дрожат — и не от страсти, а от какого-то почти священного трепета, он боится сделать что-то не так. Он смотрит на меня — не в глаза, а сквозь меня, с такой уязвимой нежностью, от которой у меня перехватывает дыхание.       — Ни-ччи… — шепчет он и прикасается губами к моей шее, медленно, сдержанно, почти извиняясь.       Я закрываю глаза и прижимаюсь к нему сильнее. Мне не нужно ничего говорить. Он чувствует, что я рядом. Что я не убегаю. Что я — здесь, с ним. Когда он замирает, уткнувшись лбом в моё плечо, я провожу ладонями по его спине, вбирая в себя его тепло, его силу, его страх. Это хрупкая, почти пугающая открытость, в которую мы оба погружаемся.       — Я люблю тебя, Рёта. И ты не потеряешь меня. Ни сейчас. Ни завтра.       Поцелуй в шею становится для меня контрольным – я буквально стону в голос, и следом получаю ответку. Он проводит языком по ключице, спускается ниже, оставляя яркий красный след. Рука его ложится на мою грудь и сжимает. Я чувствую его возбуждение не только через ткань, но и через движения, которые становятся рваными и торопливыми с каждой секундой. Рёта впивается зубами в шею, оставляя один засос за другим. Не в силах противостоять, я плавлюсь в его руках, в том, как он исследует своими ладонями мои бёдра, талию, спину. Я впиваюсь ногтями в его плечи, а он только говорит на выдохе:       — Ни-ччи, ты просто… комета… яркая, горячая, и я не могу перестать тобой любоваться.       — Комета? Скорее, я карта звёздного неба.       Я касаюсь пальцами некоторых засосов.       — Рёта. Тебе придётся взять на себя ответственность за это.       — А?       — Говорю, что я хочу тебя до трясучки в коленях. Ты же не откажешь настолько возбуждённой девушке?       Он хохочет, прижимаясь лбом к моей ключице, а потом снова впивается в шею — уже чуть осторожнее, прямо не хочет совсем испортить «карту звёздного неба».       — Звёзды, говоришь?.. — мурлычет он. — Тогда я отмечаю своё созвездие. Назову его… «Kise Major».       — Это звучит как псевдоним для поп-идола, — хихикаю я. — И, честно говоря, слишком скромно для такого самовлюблённого тебя.       — Эй! — он отстраняется, но не уходит далеко, только ловит мой подбородок пальцами. — Я тут вообще-то романтику устраиваю, между прочим!       — О, конечно, поцелуи в шею под лозунгом «я романтик» — твоя сильная сторона, — прищуриваюсь. — Но, если быть честной… работает.       Он довольно ухмыляется, совсем чуть-чуть — и этот взгляд, прищуренный, озорной, с уголками губ, предательски подрагивающими от сдержанного смеха, — вот он, мой Рёта. Настоящий.       — Значит… — он проводит ладонью по моим рёбрам, медленно, как бы невзначай. — Ты возбуждена?       — Я в отчаянии, — театрально закатываю глаза. — Всё твоё великолепие и ни одной инструкции. Как мне с этим справляться?       — Просто скажи, что хочешь, — Рёта прижимется лбом к моему. — И я буду.       — Тебя хочу. Этого достаточно?       И всё, ни слова больше с его стороны. Рёта подхватывает меня за бёдра, поднимается с дивана, а я только пользуюсь моментом – и оставляю след у основания шеи. Потом следует мягкое падение на кровать в моей комнате.       — Ты просто сумасшествие.       И он целует меня в губы. Жадно, горячо, и я совсем растворяюсь в нём. Обхватываю ногами его торс, и заставляю наклониться ещё ниже. Мои руки блуждают по его груди, животу, исследуют каждую частичку, каждый миллиметр.       — Если ты захочешь остановиться — просто скажи. Я подожду. Всегда.       — Не хочу.       Я останавливаюсь на резинке его штанов, но не решаюсь. Я хочу побольше насладиться им вот таким. Полоска от загара на шее – его любимая летняя майка прямо добавила ещё больше сексуальности на и без того возбуждающее тело.       — Люблю тебя, Рёта. Знал бы насколько…       — Ни-ччи, — взгляд у него пьяный, затуманенный. — Не говори такое.       — Ты уверен, что тебя сейчас именно эта фраза смущает?       Из-под полуопущенных ресниц я наблюдаю за тем, как он проводит рукой. Я никогда не отличалась идеальным телосложением, но, кажется, его не смущает мой маленький животик внизу, широкие бёдра. И, как бы подбрасывая дровишек в его костёр, я призывно поднимаю руки.       — Помоги мне.       Мне не нужно больше слов. Он запускает руки под край топа, а потом медленно стягивает его через мою голову. Меня окатывает новой волной красок, но я перебарываю их. Это же мой Рёта.       — Поцелуй меня, Рёта, — прошу я, когда он слишком долго и бесстыдно разглядывает мою грудь. — Нежно.       Поцелуй выходит мягким, плавным, но быстро перетекает в другой. Проникает языком, выбивая дыхание. Его ладонь оглаживает мою грудь, а потом несильно, но ощутимо сжимает сосок.       Я чертовски возбуждена. Настолько, что меня потряхивает. И с губ срывается хриплое:       — Рё..та…       И меня накрывает, когда он сначала аккуратно делает пробный укус на груди. Кожа там мягкая, и следы остаются мгновенно. Мне становится трудно дышать от того, как становится жарко в комнате. Он распаляет меня ещё больше, проводя мокрым языком по соску. Потом прикусывает его, наблюдая за моей реакцией.       Слишком много эмоций. Слишком. До той степени, что всё вокруг смешивается, полумрак комнаты отделяется ярким контрастом на фоне такого сияющего Рёты. Мои пальцы путаются в его волосах, и я прижимаю его ещё крепче к себе, чтобы не отпустить. Даже не хочется думать о том, что будет потом. Завтра, через месяц, через год. Важно только то, что здесь и сейчас. А сейчас есть только Рёта, который укладывает меня на кровать повыше, чтобы ноги оказались по разные стороны от его тела.       Сумасшествие. Просто полный дурдом. Но ни я, ни он, никто из нас не хочет останавливаться, потому что эмоций слишком много. Воздух в комнате начинает вскипать, руки дрожат.       Волосы его переливаются золотом, и свет на нём кажется настолько настоящим. И, кажется, это единственное, что есть настоящее в этом моменте. Потому что всё остальное не может быть настолько реальным.       Язык касается второй груди, и Рёта пробует меня на вкус. И ему нравится, потому что в следующее мгновение я чувствую, как он тянет с меня шорты, оставляя меня в одной белье.       Он аккуратно усаживает меня повыше на кровати, чтобы мне было удобно. Ладони задерживаются на моих бёдрах, но не с вожделением — с трепетом.       — Ты… Ни-ччи, ты как северное сияние. Слишком красивая, чтобы быть правдой. И слишком реальная, чтобы быть мечтой.       — Раз я – неправда, то позволь мне…       Я усаживаю его, сама перемещаюсь на его бёдра. Настолько возбуждённого Рёту я не помню даже в прошлом. Он елозит, подтягивая меня выше. Подушки под его спиной позволяют ему сидеть, а я отстраняюсь, прогибаюсь в спине и целую его в живот. Он вздрагивает, и едва ли не стонет.       Медленной дорожкой из поцелуев я поднимаюсь выше, иногда просто позволяя себе лизнуть выпирающие, напряжённые мышцы.       — Что, чересчур? — спрашиваю, подняв взгляд. Я стою на коленях, замерев у его груди. — Ты только скажи.       — Я просто больше не могу сдерживаться, Ни-ччи. Не знал, что ты такая…       — Скажешь хентай – и я тебя укушу.       — Я хотел сказать, что ты любишь меня дразнить.       — А, ну тогда ладно, охи-сама.       И демонстративно оставляю засос на его шее. Так, чтобы было напоминание о том, что я действительно люблю дразнить. Зрачки его расширены от желания, и я не вижу радужки.       — Ни-ччи, — просит он глухо, — пожалуйста.       Я перекидываюсь через него и тянусь к прикроватной тумбе, достаю оттуда презерватив и, придерживая его зубами, поворачиваюсь к нему.       — Чёрт…       — Ты думал, я шутки шучу?       — Ты знала?       — М-м, — я выпрямляюсь и делаю вид, что задумалась, — догадывалась.       На самом деле, я знала. Потому что такое было в прошлом. И не нужно быть ясновидящей, чтобы понять – то, как шли наши отношения, мы рано или поздно пришли бы к этому. Это было ожидаемо. И нет, у меня не было в планах совратить Рёту. Просто мы любим друг друга, и, в конце концов, это закономерный результат.       Я растягиваюсь на кровати и прикрываю глаза. Рёта снимает штаны, бельё, шелестит фольга презерватива. Мне даже не нужны дополнительные ласки, я буквально теку. До такой степени, что мне становится жутко стыдно и я закрываю лицо ладонями.       — Всё хорошо, Ни-ччи?       Когда я открываю глаза, он уже рядом. Обнажённый, открытый и такой честный, что щемит сердце. Красная дорожка на его груди начинает темнеть, как и засосы на мне. Он оглаживает внутреннюю сторону бедра, скользит выше, но замирает.       — Просто… люблю тебя, вот и всё, — повторяю я на русском, но он понимает.       — Скажи, если будет больно…       Это первый раз для него – и такой родной для меня. Его рука касается чувствительного места, и меня прошибает током. Я поворачиваю голову и закусываю ладонь. Сколько же всего в этой комнате. Сколько пошлости, интимности и откровения, от которых кружится голова.       Он входит медленно, долго. Мягкий толчок – пробное движение. Он останавливается, давая мне возможность привыкнуть к ощущению наполненности внизу живота.       — Всё хорошо?       Я киваю, и он проталкивается глубже. Я окунаюсь в совершенно новый для моего тела колодец эйфории и восторга. Когда он упирается, оказавшись во мне полностью, то снова спрашивает:       — Ты в порядке?       Он отпускает бёдра, ожидая ответа. Я даже боли не чувствую – настолько я разгорячённая, мокрая. Но Рёта переживает. Он каждый раз переживал за меня в прошлом – и не важно, первый это раз был или десятый. Постоянный перестраховщик.       — Ни-ччи, не молчи, пожалуйста.       — Да, — я беру его руку и переплетаю пальцы. — Всё хорошо.       Он начинает двигаться небыстро, стараясь адаптироваться к новым ощущениям. Темп плавный, наполненный любовью и желанием насладиться друг другом по полной. Его пальцы стискивают мои, ладони потеют. На виске выступает испарина. Рёта сосредоточен на том, чтобы не сделать мне больно.       Спустя несколько минут всё, что я могу делать, это только стонать в ответ на любое его движение и слышать жутко постыдные хлюпающие звуки. Но что может быть стыдного в том, что два человека любят друг друга? И кому какое дело, что происходит между нами наедине?       Рёта наклоняется, берёт мой сосок в рот и прикусывает, поигрывает кончиком языка. Потом втягивает его сильнее и отпускает, переходит ко второму. Кровать подо мной мокнет, а он грубо, жёстко хозяйничает языком у меня во рту.        Пару раз он останавливается, чтобы проверить, всё ли со мной хорошо. Но в ответе не было необходимости, потому что моё тело говорило всё за меня. Взвинтив темп, Рёта перестаёт сдерживаться, а я кусаю край подушки, ибо утром ловить на себе косые взгляды соседей мне не хочется. Чередование рваных, сильных толчков и ласковых поглаживаний по всему телу создают очень приятный контраст.       В один момент я слышу:       — Ни-ччи… Ни-ччи…       И замирает глубоко во мне, наклоняясь к моему лицу. Он пытается отдышаться, но руки его подводят, и он прислоняется ко мне всем телом, а пульсация во мне не даёт даже и слова связно сказать.       — Рёта…       — Ты просто сумасшествие, Ни-ччи.       — А ты немного тяжёлый…       — Прости! — он перекатывается и ложится рядом. — Боже мой…       И я слышу смех. Такой звонкий и заливной, что мне трудно не рассмеяться следом.       — Нам нужно в душ. Я пойду первой.       И, оставив смазанный поцелуй на его щеке, я поднимаюсь, замотавшись в полотенце, висящее на стуле рядом.       Душ возвращает меня в тело, но лишь частично – ноги всё ещё трясутся, колени подгибаются. Перед глазами плавают разноцветные пятна, шелестящий звук воды как в отдалении. Я коротко смотрю на кольцо на пальце. Всё идёт даже не совсем так, как тогда, потому что сейчас всё лучше. Это было осознанное решение нас двоих, а в прошлом это вышло скорее случайно. Но я ни о чём не жалею.       Я вытаскиваю из сушилки рубашку Рёты и переодеваюсь. Ему нравилось, когда я ходила в его одежде, но он никогда не говорил этого вслух. Но в спальне его не застаю – только вижу перестланное постельное бельё на новый комплект, а старый аккуратно сложен на стуле.       Рёту я нахожу на кухне. Он стоит в одних штанах, без футболки, и режет овощи.       — Не знаю, как ты, но я проголодался. Ни-ччи, будешь? — и тянет мне чашку с салатом.       Когда он оборачивается полностью, меня заливает краска смущения. На его теле, начиная от нижнего пресса и до шеи, тянется такая череда укусов, что…       — Скажи мне, что у вас завтра нет тренировки…       — М? О чём ты?       — Надеюсь, ты не будешь переодеваться в раздевалке перед Касамацу…       Рёта только хмыкает и пожимает плечами.       — Пусть завидует.       — Рёта, это не то, что стоит видеть другим людям! Бли-и-и-и-ин, уже час ночи. Как мы завтра в школу пойдём?       — А давай не пойдём? Я слишком плохо себя чувствую после сегодняшнего проигрыша. Буквально умираю от тоски.       — Хах, я заметила. Но, Рёта, на неделе триместровые контрольные.       Он нарезает огурец с видом сапёра-самоучки, который впервые пытается разминировать заряд – точно и сосредоточенно, боясь хоть немного промахнуться. Свет лампы отбрасывает тёплое сияние на его плечи и шею, и я невольно замечаю, как по спине пробегает тонкий след мурашек. То ли от холода, то ли… от моих слов.       — Ну, контрольные подождут. Можем и заболеть, — он бросает в миску листья салата и вдруг поворачивается ко мне с самым невинным лицом на свете. — Знаешь, температура у меня, наверное, под сорок. Особенно после твоего укуса под ключицей.       — Ты неисправим. Не смей никому это показывать, а то слухи потом вовек не разгребём.       — Ну, думаю, слухи уже нас не настигнут. Мы ведь официально объявили о своих отношениях… И вообще, Момои-ччи спрашивала, как ты со мной справляешься.       — Сама не знаю. Ты же неуправляем. А ещё очень и очень жестокий. Сначала целуешь так, что я забываю, как дышать, а потом вытворяешь со мной такие вещи, от которых покраснел бы сам чёрт. Где ты такому научился?       Мой вопрос ставит его в тупик. Он нервно хихикает и чешет щёку.       — Ну… я просто изучал этот вопрос, потому что хотел, чтобы… э-э… тебе было приятно, если мы… ну, ты понимаешь…       — Так ты хотел этого именно со мной?       Я льну к нему, утыкаюсь носом в основании шеи. Он всё ещё немного пахнет потом и солью. Сердце под моей ладонью стучит ровно, умиротворённо.       — Ну…       — Как давно?       — Достаточно давно, чтобы я успел подготовиться к этому.       Я стукаю его кулаком в грудь — несильно, скорее игриво, но он всё равно делает преувеличенно обиженное лицо и начинает кашлять.       — Ни-ччи, ты жестокая!       — Так как давно? — настаиваю, вскинув брови.       Он отводит взгляд, а потом медленно выдыхает и, почесав затылок, признаётся:       — Я понял, что ты мне нравишься, когда ты в первом классе средней школы вцепилась в третьеклассника, который задирал тебя на перемене. Он был в два раза больше тебя, но ты зарычала на него, как тигр, и врезала так, что он сел прямо на землю.       Я моргаю.       — Я что?..       — Ты стояла, с разбитой губой, и вытирала кровь рукавом, при этом глядя на него так, что сейчас закопаешь. А потом обернулась ко мне и сказала: «Чего уставился, красиво же получилось».       Он смеётся, вспоминая.       — С тех пор ты мне и запала, — продолжает он. — Такая маленькая, но дерзкая, как ураган. И с каждым годом становилась всё сильнее. Я наблюдал за тобой. Думал, как бы подступиться. Потом мы стали с тобой играть в баскет — и всё, крышу снесло.       Я опускаю голову, прячась у него на груди.       — Ты серьёзно… столько лет это носил в себе?       — Ага. Потому что хотел, чтобы, когда настанет момент, я был готов. Чтобы не облажаться.       Он проводит ладонью по моей спине — не спеша, с трепетом. Я чувствую, как в этой простоте — целый мир.       — Дурак ты, Рёта. Ты и так бы не облажался. Я же всё равно уже по уши.       — Ладно, комета. Значит, всё не зря.       — Извини, но после такой ночи даже у меня язык не повернётся сказать, что мне что-то не понравилось. Хотя нет, есть кое-что.       — Что?       — Мало. Хочу ещё. Больше и больше. Мне кажется, что времени всего мира будет недостаточно, чтобы насладиться тобой полностью.       Рёта вдруг прикрывает мои глаза ладонью — тёплой, широкой, пахнущей шампунем и чем-то… родным.       — Ты чего? — возмущаюсь я, щёлкая ресницами у него в ладони.       — Не говори такие вещи, Ни-ччи!       — Почему это? — я поднимаю бровь, пытаясь нащупать его логику.       Вырываюсь из его руки, и он делает драматический вздох, отводя взгляд.       — Ну уж нет, ты меня смущаешь!       — О боже, — закатываю глаза. — У тебя на животе целая дорожка от моих зубов, и полчаса назад я стонала под тобой так, что, кажется, все соседи вызывали полицию… а ты говоришь, что я слишком откровенно флиртую?       Рёта резко фыркает и прикрывает лицо ладонью, уткнувшись локтем в подоконник. Я хихикаю, и в его глазах тоже вспыхивает свет — тот самый, домашний, от которого внутри становится тепло.       Мы едим стоя, лениво. Я наваливаюсь на него плечом, он неторопливо жует, глядя в окно, за которым город дышит тишиной раннего утра. Пальцы его всё ещё чуть дрожат от перенапряжения — или от нежности, которую он так старательно прячет.       Потом он идёт в душ, прихватив с собой полотенце на бедре, и я замираю на секунду, просто глядя ему вслед. Только после этого возвращаюсь в спальню и, уже под тёплым одеялом, ощущаю, как ломота в теле постепенно сменяется приятной усталостью.       Минут через двадцать возвращается — волосы ещё влажные, пахнет мятой и паром. Слов ни у кого не остаётся: он ложится рядом, притягивает меня к себе за талию, и я автоматически устраиваюсь на его груди, чувствуя, как ровно бьётся его сердце. Мы засыпаем.       Утро. Его дыхание урывистое, глубокое — Рёта спит, прижавшись ко мне, одна рука всё ещё лежит на моём бедре. Я медленно выскальзываю из-под одеяла, стараясь не разбудить. Холодный пол обжигает ступни, но я не жалуюсь — просто подбираю с кресла свою одежду, переодеваюсь и собираю маленькую сумку. В комнате тихо, и только свет раннего солнца пробивается сквозь шторы, разливаясь мягким золотом.       На выходе, уже обутая и одетая, оставляю записку Рёте, вытаскиваю телефон из кармана и набираю знакомый номер.       — Привет, мам. Извини, что так рано…       Пауза.       — Нет, всё хорошо. Просто мне нужно с тобой поговорить. Мне опять снилась Саша.       По ту сторону слышен вдох. Мама молчит пару секунд, а потом мягко, но серьёзно говорит:       — Сходи в храм, Николь. Иногда душа всё ещё бродит рядом, когда её зовут… или когда она зовёт.       Я прижимаю телефон к уху и киваю, хотя она этого не видит.       Иду по пустым улицам, держа в одной руке сумку, а в другой — свой пульс, стучащий почему-то громче обычного.       Утренний ветер с моря пахнет солью и чем-то хвоистым — наверное, деревья, цепляющиеся за склоны рядом с храмом, до сих пор помнят зимние бури. Я поднимаюсь по каменным ступеням медленно, каждая из них впитывает мои шаги, не оставляя следов. Наверху, на высоком прибрежном утёсе, раскинулся храм. Он не большой, не вычурный — сдержанная красота дерева, обтянутого временем, с красными акцентами на воротах тории и резьбой, потемневшей от морской влаги.       Я прохожу под тории, слегка наклонив голову, как учила мама. Дальше — каменная дорожка, с которой уже видно воду. Волны медленно накатываются на берег внизу, шум их ровный, почти убаюкивающий. Всё здесь дышит в ритме природы: храм, море, ветер, и даже я — часть этого.       Перед заходом на территорию я подхожу к омидзуя — стоящей сбоку крытой водяной чаше, где положено очищаться. Беру ковш из бамбука, как учили: сначала омываю левую руку, затем правую. Потом наливаю немного воды в ладонь, подношу ко рту, споласкиваю и только тогда опускаю остатки воды на ручку ковша. Всё медленно, спокойно. Почти священно.       Снимаю ботинки и захожу внутрь. Там пусто — только старик-священник дремлет в тени за перегородкой. Я не тревожу его. Просто подхожу к коробке для монет, бросаю внутрь пятиюэнку — так положено, чтобы желание сбылось. Дважды кланяюсь, дважды хлопаю в ладони, закрываю глаза.       — Саша… Если ты ещё здесь — прошу, отзовись. Если не можешь — хотя бы отпусти меня.       Я не знаю, что именно хочу услышать. Или почувствовать. В груди тяжесть, но и странное облегчение. Молчание храма обволакивает, становится крепче любых слов. Потом вынимаю из сумочки эмамэ — небольшую деревянную табличку, купленную на входе. На ней я заранее написала чёрной тушью: "Чтобы Саша обрела покой, а я — силу не бояться." Вешаю табличку на специальную доску, рядом с сотнями других — пожелания о здоровье, любви, сдаче экзаменов. Чужие молитвы рядом с моей.       Перед тем как выйти, я задерживаюсь у деревянной стойки с подвешенными эмамэ. Они покачиваются на ветру, поскрипывая — и в этом звуке мне вдруг слышится её смех. Лёгкий, звонкий, с хрипотцой, как у ребёнка, который смеётся до икоты. Мой взгляд застилают слёзы, и я поджимаю губы, потому что знаю: стоит позволить себе заплакать — меня не остановить.       Саша…       Она всегда казалась немного волшебной — с огромными глазами, в которых отражалось небо, и веснушками, которые появлялись только летом. У неё была одна дурацкая кукла — облезлая, с потёртыми ручками, но она называла её «Собачка», потому что в детстве перепутала слова и не захотела менять имя. Мы делали для неё «квартиру» из обувных коробок и кормили ватными комочками — якобы пирожными. А по воскресеньям, когда мама делала блины, Саша всегда старалась украсть один, ещё горячий, и пряталась с ним под стол, где жевала с вареньем и сахаром, оставляя липкие отпечатки на скатерти.       Я сажусь на ступени перед храмом, прикрывая глаза ладонью. Морской ветер треплет мои волосы, и вдруг всё кажется настолько близким, что она снова рядом — с этой своей улыбкой, в пижаме с котиками, вся в муке от того, как «помогала» месить тесто. И такой живой.       А потом — чёрная дыра. Озеро. Летний день, пахнущий водорослями и солнцем. Я на минуту отвернулась. Всего на минуту.       — Подожди меня, Саш… — говорила я тогда, поправляя что-то в рюкзаке.       Когда обернулась — её уже не было.       Внутри всё сжимается до судорог. Я не закричала. Не заплакала. Я просто побежала, рвала воздух горлом, звала её, не веря. Надеялась, что она всплывёт с дурацкой шуткой, с мокрой головой и фразой «бу!» Но её не было. И больше не будет.       Я прикрываю рот рукой.       — Прости. Прости, что не уследила.       Храм молчит. Море шумит внизу — как тогда, на том озере. Я знаю, что никогда не прощу себя до конца. Но, может… может, в этот раз, я не зря пришла. Пусть хотя бы ветер унесёт мою молитву. Пусть Саша услышит.       Я встаю. Тихо. Медленно. И, прежде чем спуститься, кладу под тории маленький бумажный журавлик — такой мы складывали с ней в детстве. Один из тысячи. Для счастья. Или для прощения. Рядом с храмом стоит дерево, связанное красными лентами. Говорят, если повязать ленту и загадать что-то искреннее, духи услышат.       Я достаю тонкую шёлковую ленту из внутреннего кармана, завязываю узел на ветке и молю:       — Пусть она больше не плачет. Пусть я больше не боюсь. Пусть Рёта будет счастлив.       Когда я разворачиваюсь, солнце уже взошло выше. Линия горизонта чиста, словно кто-то аккуратно провёл её кистью. Я спускаюсь вниз — медленно, как и поднималась. И с каждым шагом мне дышится чуть легче.       — Ни-ччи, — я слышу голос Рёты сбоку. Он всегда меня находит, где бы я ни была. — Всё хорошо?       Он целует меня в нос, а я киваю. На душе всё ещё паршиво от мыслей о потерях. Мы покидаем храм, и я тяну его к нашим камням, где мы любим сидеть. Оказавшись там, я тру лицо и начинаю:       — Ты – самое дорогое, что у меня есть. И я знаю чувство потери, потому что когда-то я потеряла близкого. У меня никогда не было от тебя секретов, но есть вещь, о которой я не рассказывала, потому что это было слишком больно.       Признание режет болью, такой контрастной с тем наслаждением, что было вчера.       — У меня была сестра. И она погибла по моей вине.       — Ни-ччи…       — Мы плескались в озере, и я на секунду отвлеклась. Она утонула, а я не могла её найти под водой. Я до сих пор помню, как плакала мама по ночам, а папа просто сидел, обняв, потому что должен был быть поддержкой.       Рёта не перебивает. Он просто садится рядом, молча обхватывая мои плечи рукой, притягивает к себе, давая опору, не требуя объяснений. Его ладонь тёплая, сердце — близко. Но эта близость не глушит боль — она делает её громче.       — Я помню её лицо, — я вцепляюсь пальцами в ткань его брюк. — Помню, как волосы у неё прилипали ко лбу, как она хохотала, если я щекотала ей пятки. Как она тянула меня за руку на ярмарках, и как всегда ела блины, обмазав всю себя вареньем…       Я сглатываю, глядя на море.       — А потом — просто вода. Вода, куда она исчезла. Мгновенно. Без звука. Без крика. И эта тишина… она до сих пор у меня в ушах.       Ветер усиливается. Он бьёт в лицо, холодный, как тогда, когда я выскочила из озера в истерике, когда в горле жгло от паники, когда мои руки были все в водорослях и ссадинах от камней, потому что я ныряла снова и снова, не чувствуя ног.       — Я думала, что тоже утону. И, честно? — я поворачиваюсь к нему, в глазах — пепел. — Хотела.       Рёта хмурится, но не осуждает. Не говорит «не говори так», не трясёт за плечи, не требует выбраться. Просто слушает. Просто остаётся рядом — этим и спасает.       — Я не знаю, как вообще после этого можно было жить. Но я жила. Встала, как мама. Улыбалась, как папа. Притворялась, что всё нормально. И вот теперь… — я делаю паузу, с трудом выдыхая, — …теперь ты стал самым светлым, что у меня есть. А я до сих пор боюсь, что однажды потеряю тебя так же внезапно. Так же глупо. И останусь одна с этим холодом в груди.       Слёзы катятся по щекам, солёные, едкие. Я не вытираю их. Пусть текут. Рёта гладит мои волосы, прижимая лоб к моему виску.       — Ты не одна, Ни-ччи. И больше не будешь. Сколько бы лет ни прошло — я рядом. Даже если ты меня прогоняешь, кричишь, упрямишься… я всё равно рядом. Не потому что жаль. А потому что люблю. До дрожи, до боли, до безумия.       Я смеюсь сквозь слёзы. Звук получается неровным, потому что рвётся изнутри.       — Ты как сгусток света, Рёта. Я держу в руках что-то слишком яркое — и не знаю, заслужила ли это.       — Даже если не знаешь — я всё равно здесь.       И в этот момент я не знаю, что сильнее — боль от прошлого или любовь, переполняющая сердце сейчас. Всё смешивается. И это странное, хрупкое ощущение называется, наверное… надеждой.       — Мне казалось, что весь мир рушится, — он сжимает губы в тонкую линию. Я вижу, как его кадык подрагивает, ведь он пытается проглотить всё это вместе с воздухом. — Ты умирала. Реально умирала, Ни-ччи. Им пришлось трижды запускать твоё сердце. И я… сидел у двери и смотрел, как мимо бегают врачи. Смотрел, как одна из медсестёр плачет. А я… просто сидел. Потому что если бы я встал — то развалился бы.       Я не могу ничего сказать. Внутри всё скручивается. Я помню, как чувствовала — не боль, нет, — а пустоту. Всё уже кончилось. А он, оказывается, всё это время ждал.       — Я тогда решил, если ты выживешь… если ты хоть раз снова посмотришь на меня — я сделаю всё, чтобы ты больше никогда не чувствовала себя одинокой. Даже если будешь меня ненавидеть. Даже если не выберешь меня. Лишь бы была жива.       Я прячусь у него на груди. Его сердце стучит громко, почти глухо, как гул волн под прибоем.       — Мне страшно от одной только мысли тебя потерять, — я вжимаюсь носом в его шею. — Потому что даже если я держусь, даже если улыбаюсь — без тебя всё не настоящее.       Рёта ничего не говорит. Только гладит меня по волосам. А потом вздыхает:       — Ты настоящая. Мы настоящие. И я никогда не позволю тебе снова исчезнуть. Даже если мир сгорит дотла.