[22] Zero Eclipse

      В комнате пахнет антисептиками и пересушенным воздухом — таким, что даже тишина кажется стерильной. На экране монитора медленно перелистываются рентгеновские снимки: чёткие тени костей, сухожилий, суставов.       Врач щёлкает мышкой и долго ничего не говорит. Только щурится, склонившись к экрану. Его пальцы постукивают по столу в том ритме, от которого у меня сводит желудок. Рядом со мной — Рёта. Он молчит, как и всегда, когда боится. Сидит, опустив плечи, с руками в карманах спортивной куртки. Я слышу, как он неглубоко и рвано дышит.       — У вас начальная стадия надрыва ахиллова сухожилия, — наконец произносит врач, устало потирая переносицу. — Не критично, но это может стать опасным, если продолжите нагрузки в том же объёме.       Я чувствую, как Рёта вздрагивает, как напрягается каждая мышца под тонкой тканью рукава. Он даже не смотрит на врача — только в пол. Как будто там можно найти ответ, которого не дали снимки.       — Насколько это серьёзно? — спрашиваю я за него.       — Достаточно серьёзно, чтобы задуматься. Перенапряжение, повторяющиеся микротравмы. Если не взять паузу, не начать лечение — последствия могут быть необратимыми. Разрыв, операция, месяцы реабилитации. И тогда — никаких турниров. Возможно, вообще никакого спорта.       Рёта сжимает губы в попытке проглотить не только эту информацию, но и всё, что она означает. И я уже знаю, что он собирается сказать. Что «всё нормально». Что «можно потерпеть». Что «ещё не конец». Но я не позволю ему снова молчать. Не в этот раз.       Врач медленно разворачивает к нам монитор, чтобы сделать информацию ближе, понятнее. Хотя по выражению Рёты ясно: ничего из этого он слышать не хочет.       — Хорошая новость в том, что вы, Кисе-кун, пришли вовремя, — говорит врач, глядя прямо на него. — Тендинопатия ахиллова сухожилия… проще говоря, волокна сухожилия начали разрушаться. Это не просто воспаление, это уже микроповреждение. Но повреждение пока не дошло до стадии частичного разрыва. Баскетбол, резкие броски, контактная нагрузка — всё это накапливается.       Рёта не двигается. Глаза его прикованы к экрану, в котором, по сути, сейчас отображается его будущее. Я слышу, как он втягивает воздух через нос в попытке остаться спокойным. Но кулак на колене предательски сжимается.       — Первое — немедленное прекращение любых нагрузок. Даже ходьба должна быть умеренной. Никаких тренировок. Вам назначается ортез или полужёсткий бандаж на лодыжку, чтобы стабилизировать стопу. Второе — нестероидные противовоспалительные препараты. Третье — физиотерапия. Ультразвук, электростимуляция, холодовые компрессы. Это будет сниматься в клинике каждые два-три дня.       Врач делает паузу, давая нам время переварить.       — Четвёртое — тейпирование. Мы наложим кинезиотейпы, чтобы разгрузить сухожилие. И пятое — контроль. Через три недели придёте на повторную МРТ. Если состояние улучшится — начнём постепенное возвращение к нагрузке с реабилитологом.       — А если не улучшится? — хрипло спрашивает Рёта.       И потом, не повышая голоса, отвечает:       — Тогда — операция. И полгода восстановления. Без гарантий полного возврата на прежний уровень.       На секунду в комнате воцаряется тишина. Такая, в которой хочется закрыть уши и не слышать ничего больше. Рёта сглатывает. Его глаза по-прежнему опущены, он борется с чем-то внутри себя. Я не выдерживаю и кладу руку на его запястье. Он не отнимает её, но и не смотрит.       — И если… операция? — он выдавливает вопрос через силу.       — Тогда три месяца в реабилитации. Без спорта минимум полгода. Риски — частичная потеря взрывной силы, невозможность прежней амплитуды. Особенно опасно в вашем возрасте. Но сейчас шанс избежать этого ещё есть. Я дам вам направление в реабилитационный центр, — добавляет врач. — А сейчас — отдых, лёд, и никаких тренировок. Ни одной.       Он протягивает нам листы с назначениями и рецепт. Рёта берёт их так, будто они горят в руках.       — Спасибо.       И только когда мы выходим из кабинета в коридор, я понимаю, как дрожит его плечо под моей ладонью.       — Сколько это… продлится? — глухо спрашивает Рёта.       Его спина напрягается под моей рукой.       — Мы справимся, Рёта. Я рядом.       — Угу, — он кивает и гаснет на глазах. — Ладно, Касамацу-семпай просил заехать в зал после больницы…       — Да, пойдём.       Когда мы едем в метро, я пишу смс-ку маме о результатах — именно она нам и посоветовала этого врача, так как сама наблюдалась у него из-за травмы плеча.       «Кажется, у нас пасмурно. Рёта сидит так тихо, что, кажется, дышит через раз. Травма ахилла, теперь никаких тренировок на месяц. Даже пробежки утренние теперь под запретом. Да уж… хотя бы, всё поправимо»       Я убираю телефон в сумку и касаюсь плеча Рёты. Он не отзывается. Только взгляд его упрямо устремлён в окно, за которым мелькают станции, тусклый свет, люди с усталыми лицами. Его отражение в стекле выглядит… не как обычно. Слишком угловато, слишком хрупко. С него сдёрнули его привычную маску «вечно сияющего». Смотрю на него. На поджатые губы, на плечи, которые больше не расправлены, а опущены, как под весом в тысячу килограмм. На пальцы, сжимающие ручку рюкзака так, как если бы от этого зависит его равновесие.       — Рёта.       Он медленно поворачивает голову, но в его глазах — всё тот же штиль. Я улыбаюсь, очень мягко. Потом наклоняюсь и шепчу:       — Хочешь, мы купим мороженое и съедим его, сидя под одеялом в пижамках? Даже прогуляем завтра школу, сославшись на то, что мы оба болеем. У нас даже справки есть.       Уголок его рта едва заметно дёргается, но не вверх.       — Ну, не хочешь — просто помолчим. Можно и так.       Рёта не отвечает, но вдруг перекладывает мою ладонь на своё колено и накрывает своей. Мы едем дальше — через туннели, станции, и что-то внутри меня подсказывает: это будет сложный месяц. Но он пройдёт. Потому что я рядом. И потому что он позволит мне быть рядом.       Мы приезжаем в школу в разгар обеденного перерыва. Пару раз Рёта останавливается, разминая лодыжку. Да уж, вчерашний матч тяжко дался ему. В прошлом Кисе Рёта, звезда Кайджо, тоже повредил ногу. Но нет ничего неожиданного в этом. Тело любого из «Поколения Чудес» — это тело подростка, таланта у них, как у главных имён в НБА, а запаса прочности — как у обычных шестнадцатилетних парней. И пока другие проходят путь к пику формы через годы тренировок, «Чудеса» сгорают изнутри, выжимая из себя всё — быстрее, выше, ярче. Так, что к третьему курсу каждый из них уже узнает, что такое физическая цена гениальности.       Мы сворачиваем на дорожку, ведущую к спортзалу, и он снова тормозит у стены, упираясь ладонью. Нога не выдерживает долгой нагрузки, и он, кажется, злится на себя за каждый шаг, что даётся с усилием.       — Не смотри так, — говорит он, не оборачиваясь. — Я не инвалид, Ни-ччи. Просто… немного поломанный.       Я встаю рядом, мимолётно проводя пальцами по его плечу.       — Ты не поломанный. Ты — временно в ремонте. Огромная разница.       Он хмыкает, но голос у него всё ещё тусклый.       — Интересно, у Кагами-ччи или Куроко-ччи хоть раз была трещина ахилла?       — Ты хочешь, чтобы я написала им и спросила?       — Не стоит. Ещё решат, что я им завидую.       — А ты завидуешь?       — Нет. Я просто… боюсь. Я всегда знал, что могу упасть. Но теперь… теперь мне придётся встать. А что если я не смогу играть, как раньше?       — Значит, будешь играть по-новому. Но ты будешь. Рёта, ты не просто талантлив — ты упорный. Ты не бросаешь. Даже если ноет, болит. Даже если ты сам не веришь в себя.       Не успеваю я завершить мысль, как вдруг прокатывается волна — и до того напряжённый воздух мгновенно меняется. Голос Мориямы звучит громко, с интонацией трагического актёра:       — О-ой, Ника-чан! Кисе!       Я вздрагиваю, потому что этот голос узнаёт даже директор из подвала. Он буквально взрывается из-за угла, на бегу поправляя волосы. Пиджак, как всегда, наполовину надет. Лицо — смесь радости, ужаса и искреннего сочувствия.       — Морияма-семпай… — начинаю, но уже поздно.       — Как вы? Как твои шрамы, Ника-чан? Не болят? У меня вот из-за смены погоды сегодня весь день жутко горит шрам на ноге… — и он с невероятной скорбью заглядывает мне в глаза. — Серьёзно, просто ад. Тянет, как будто прошлые жизни вспоминает.       — Ты же просто упал с лестницы в первом классе, — флегматично вставляет Ямада, появляясь за его спиной с банкой колы в руке.       — Это был героический прыжок, — Морияма приподнимает бровь, — ради спасения кошки с дерева!       — Дерево было пластиковым, и ты был пьян от сахара после трёх «Покки».       Пока те спорят, к нам подходит Касамацу.       — Кисе, — отрывисто кивает он, — Ника-чан. Рад видеть.       За ним — Кобори. Его тёплая улыбка гасит напряжение. Он тоже слегка хлопает Рёту по плечу, но аккуратно — так, чтобы не нарушить границ.       — Как вы? — спрашивает он мягко. — Как твоя нога, Кисе? Держишься?       Рёта молча кивает. Его плечи всё ещё сжаты, но я замечаю, как он слегка приподнимает подбородок — собирается с силами. Я же отвожу взгляд, чувствуя, как в груди ноет от тепла. Вот они, его друзья. Не идеальные. Не сверхлюди. Но рядом. Именно сейчас, когда это важнее всего. И я не могу не улыбнуться, глядя, как Рёта, откинув голову назад, вдруг говорит с тяжёлым драматизмом:       — Да-да, господа. Я выбыл из строя. Ахиллова пята великого Кисе… стала реальной. Ни-ччи теперь будет таскать меня в рюкзаке.       — Только не забудь уменьшиться, — отвечаю я, подбоченившись. — У меня и так спина болит от твоей харизмы.       — Ууууф, — корчится Морияма, — у вас флирт в комплекте даже во время травмы! Касамацу-семпай, нам тоже надо завести кого-нибудь!       — …Я тебя сейчас заведу обратно в спортзал, если не заткнёшься.       В спортзале висит тёплый запах лакированного паркета, старой формы и чего-то нервного — то ли предвкушения, то ли усталости. Мы с Рётой заходим под пристальные взгляды всей команды. Мяч, ударившись о щит, гулко падает — и всё замирает. Второй состав Кайджо останавливается, смотря на появление того, кто вчера, на самом-то деле, умудрился накрыть самого Аомине Дайки.       — Ага, пришли, — замечает кто-то. Но никто не двигается, все смотрят на Кисе. Он бросает короткий взгляд на кольцо, сжав челюсть, и явно уже мысленно делает рывок в игру. Но я аккуратно касаюсь его локтя и подаю голос первой.       — Тренер, можно вас на минуту?       Я подхожу ближе и вытаскиваю сложенный вчетверо лист бумаги. Он чуть мят, но печать читается чётко.       — Мы только что от врача. У Рёты травма — надрыв ахиллова сухожилия. Врач запретил любые нагрузки как минимум на месяц: никаких пробежек, никаких прыжков, только поддерживающая физиотерапия, мази, холодные компрессы и противовоспалительные. Ещё сказал — если форсировать, это может привести к разрыву.       Тренер хмурится, берёт справку, пробегает глазами. Потом отводит взгляд на Кисе.       — С сегодняшнего дня ты выбываешь на месяц.       — Что?! — голос Рёты срывается. — Я же… я же в порядке!       — Ты не в порядке. И я не собираюсь рисковать твоим будущим ради тренировок. Даже если ты и Кисе Рёта из «Поколения Чудес».       — Это не повод исключать меня, — Рёта сжимает кулаки, и ярость в нём кипит. Это не сухожилие, а его гордость надорвали.       — Это повод беречь тебя, — подаёт голос Касамацу, шагнув вперёд. — Я тоже был уверен, что могу играть с травмой. Потом пропустил целый сезон. Знаешь, что хуже, чем быть на скамейке? Быть вне игры навсегда.       Рёта выдёргивает руку из моей ладони.       — Неужели никто не понимает?! — его голос летит сквозь зал, гулко отскакивает от стен, заставляя даже мяч на дальнем краю поля замереть. — Я должен тренироваться! Мне нельзя просто сидеть! Вы что, не слышали? Это не разрыв! Я могу играть! Могу!       Он уже почти кричит, грудь его вздымается, и в нём закипает нечто, чего он не в силах остановить. Зрачки расширены, голос дрожит от напряжения — и даже рука, сжимающая справку, трясётся.       — Мне нужно подготовиться к матчу с Аомине-ччи, чёрт возьми! Он же просто разнёс нас в прошлый раз! Я не могу проиграть ему снова! Не могу быть слабее! Не могу… снова провалиться!       Команда молчит. Даже Морияма не делает попытки вставить шутку. Все знают: Кисе не просто сорвался. Он рвёт себя изнутри. Потому что в нём слились и страх, и ярость, и эта безжалостная внутренняя планка, что не даёт права оступиться.       — Я сказал, я могу играть!       Звук мяча, с которым тренировался кто-то в углу, стихает. Несколько ребят застывают на месте, не зная, как реагировать.       — Кисе, — Касамацу поднимает руку в успокаивающем жесте, — закрой рот и послушай старших. Это не конец света. Это временно.       — Временно? — он фыркает с нервным смехом, ведь от этих слов становится только хуже. — Ты знаешь, что для меня значит эта игра? Знаешь, как много я вложил в это чёртово тело? А теперь вы все говорите мне: «Отдохни». «Полежи». «Подожди месяц»!       Следом идёт кулаком по ближайшей стене, от чего по пальцам тут же идут красные пятна. Я испуганно дёргаюсь — но Рёта отстраняется, не давая подойти.       — Я не могу просто сидеть! — кричит Рёта. — Я… я должен быть на площадке! Я должен тренироваться! Я… должен победить Аомине-ччи. Он ведь… он ведь уже далеко впереди… Я и так отстаю…       — Это не соревнование на выживание, Кисе, — Касамацу качает головой, но в его голосе звучит сталь. — И ты не проиграл только потому, что получил травму. Хватит грызть себя.       — Легко тебе говорить! Ты не знаешь, каково это — быть слабее своих друзей. Отставать. Видеть, как все бегут вперёд, а ты… ты снова сидишь на скамейке.       Он проводит рукой по лицу, запыхавшись, как после бега, и на мгновение закрывает глаза. Молчание звенит даже у меня в ушах.       — Рёта, послушай меня. Тебе действительно нужно время на восстановление. Позволь себе это. Пожалуйста.       Но мои слова благополучно игнорируются. Рёта тяжко выдыхает и опускается на ближайшую лавку, прижимая локти к коленям, глядя в пол.       — Я просто… не хочу снова всё потерять. Не хочу снова быть «почти». Я устал быть «не дотянул».       — Кисе, лучшее, что ты можешь сделать — восстановиться. Чтобы потом дотянуться. Не через силу, а с умом. Я не допущу тебя на площадку, пока ты не будешь в порядке. Это мой долг, как капитана.       Рёта сжимает кулаки… но больше не спорит, лишь прячет глаза — потому что если кто-то из команды и видел его настоящего, то только сейчас. Эта тишина висит над тренерской натянутой струной, которая вот-вот порвётся. И это вопрос времени, потому что зная характер Рёты…       — Вы не понимаете! Это не просто игра. Это… это всё, что у меня есть.       — Рёта, послушай, — начинаю я, делая шаг ближе, но он вскакивает.       — Не начинай, Ни-ччи! — Рёта вскрикивает так громко, что я в ужасе делаю шаг назад. — Если бы ты не притащила эту грёбаную справку, никто бы вообще не узнал! Я бы играл! Я бы нормально тренировался! Я бы был в форме! А теперь… теперь меня просто выкинули из команды из-за тебя!       — Кисе! — Касамацу вскакивает, но Рёта уже хватает спортивную куртку и рвёт дверь на себя с такой силой, что она с грохотом врезается в стену. И уходит.       Все трое остаются в комнате — я, Морияма и Касамацу, а тренер опускается на стул, устало проводя рукой по лбу.       Я стою в центре комнаты. Воздух не проходит сквозь горло. Пальцы дрожат, и я чувствую, как по щекам начинают катиться слёзы. Закрываю лицо, но глухой всхлип срывается, и я падаю на скамейку, прижавшись к стене. Рёта ушёл. Ушёл, потому что я хотела, чтобы ему стало лучше. Потому что я подумала, что это правильно.       — Эй… — Морияма опускается рядом, аккуратно касаясь моего плеча. — Это не ты виновата. Кисе просто… он сам боится. Не тебя. Не нас. Себя.       Я не отвечаю. Только сжимаю пальцы, пряча лицо. Потому что больно. Потому что я только хотела помочь.       Я слышу, как Касамацу с тренером переговариваются шёпотом, а потом выходят, оставляя нас вдвоём. Дверь закрывается мягко, но всё равно отзывается в груди глухим эхом. Морияма остаётся рядом. Он не давит, не трогает сразу. Просто садится, делая вид, что рассматривает плакаты на стене, и не замечает, как я размазываю слёзы рукавом. Только спустя минуту, осторожно и почти по-кошачьи, он сдвигается ближе, касается волос.       — Эй, Ника-чан… Можно я скажу кое-что, что, наверное, не поможет, но… вдруг станет хоть немного легче?       Я молча киваю, не отрывая взгляда от пола.       — У меня брат есть. Старший. Он играет в футбол. Типа полузащитник, или защитник — я в этом ничего не понимаю, я больше по уличному футбику. Но характер у него… просто огонь. Хуже, чем у Кисе, если честно. Вечно всё через эмоции.       Он приобнимает меня одной рукой, неловко, но по-доброму. Так, как обнимают старшие братья своих младших сестёр.       — Один раз мы с ним чуть не подрались, потому что я сказал, что баскет круче футбола. А ещё он как-то орал, что у него колено болит, что он не поедет на игру, а потом всё равно поехал и травмировался сильнее. Лежал потом и молчал. Думал, если сказать, что больно, то станет слабым.       Он замолкает, касаясь подбородком моей макушки, проверяя — слушаю ли я. Я слушаю. И всё ещё плачу, но дышать становится немного легче. Не так жжёт внутри.       — Он, конечно, упрямый осёл, но в глубине души просто боится быть ненужным. Не сильным — именно ненужным, — Морияма усмехается. — Похоже, у нас тут вирус такой: «если ты не на поле, значит, ты никто». Но это не так, Ника-чан. Правда. Ты же это знаешь?       — А ты? Когда тебе больно… ты что делаешь?       Он пожимает плечами.       — Иногда беру мячик и зову друзей на поле. А иногда… вот так сижу рядом с кем-то, кто плачет, и просто надеюсь, что моя дурацкая болтовня поможет хотя бы чуть-чуть.       Я всхлипываю, натягивая на себя половину его объятия. И вдруг, как-то неожиданно даже для себя, успокаиваюсь:       — Спасибо, Морияма-семпай.       Он кивает, прижимая меня чуть крепче.       — Всегда пожалуйста. Только давай без вот этого — «семпай». Мы свои. Семья, как ни крути. Баскетбольная семья.       — Ага, с нытиком…       — Ну таков он, Кисе Рёта, не так ли? Ты же с ним в Тейко была.       — Угу. Но тогда всё было проще, потому что… потому что не было бойни среди Чудес. Все играли под одной формой, а теперь, когда все разбрелись по разным школам… тяжело бывает с ним.       Я умалчиваю о том, что тяжело ругаться с Рётой, потому что однажды это закончилось тем, что он умер, и мы не смогли помириться. Морияма переглядывается со мной, чуть криво ухмыляясь, так как подловил момент, который можно аккуратно поддеть.       — Ну, что сказать. Нытик упрямый — это целая категория персонажей. Мой брат, к примеру, официально носит титул «главный нытик семьи Морияма». Правда, он предпочитает называть себя «чувствительный стратег».       — А вот это уже по-нашему. На следующем турнире сделаем Рёте баннер: «Самый упрямый нытик Юго-восточного Побережья».       — Ага. Ему ещё кубок дать: «За особые заслуги в области драматизма и эмоционального саботажа».       Морияма играет бровями:       — О, не забудь добавить — «и за попытку пробиться в сборную Японии на одной только харизме». Без ахилла, зато с горящими глазами.       Но где-то в глубине всё ещё гложет чувство вины, не отпускает. Я снова откидываюсь на спинку скамейки, делаю вдох, потом выдох.       — Просто… с ним бывает тяжело. Особенно сейчас. Когда он весь на взводе, рвётся на площадку, будто если остановится — его кто-то обгонит. Или забудет.       — Ну, Ника-чан, ты не забывай, что он уже обогнал всех, просто не в том, что сам считает важным. В людях, Ни-чан. В доверии. Ты — с ним. Мы — с ним. Даже Касамацу, хоть и орёт, как проклятый.       Я молча киваю, прижав кулаки к коленям.       — И это его спасёт, — добавляет Морияма после паузы. — Не мяч. Не победа. А ты.       Сердце на секунду дергается. Больно. Может, именно эта боль мне и нужна.       — Только бы он сам это понял. Спасибо, Морияма. Ты мне очень помог.       — Рад помочь, Ника-чан.       Он уходит в зал, я сижу в тренерской ещё какое-то время, пока окончательно не успокаиваюсь. И еду домой к родителям. Не хочу возвращаться в квартиру, хотя и уверена, что его там нет.       Рёта, Рёта, Рёта. Что ж ты делаешь, придурок ты упрямый?       Неужели он не понимает, что я не пытаюсь его вывести с площадки, а наоборот хочу как лучше? Чтобы он восстановился и вышел на Зимний Кубок, а не сорвал сухожилие к херам собачьим на тренировке?       За окном льёт дождь. Погода в Иокогаме окончательно испортилась, и мне приходится кутаться плотнее в мастерку, чтоб не замёрзнуть. Удивительно, как погода попадает под настроение. Я еду, прижав лоб к прохладному стеклу, и капли дождя на нём словно откликаются на мысли внутри — тоже бегут, сталкиваются, дрожат, исчезают. В груди пусто. Всё, что я хотела сказать, осталось где-то в зале, в воздухе между Касамацу, тренером и этим хлопком двери.       Он ушёл. Ушёл, потому что не смог справиться. Потому что злость оказалась ближе, чем понимание. Потому что Рёта — не просто игрок. Он человек, который любит через действия. Через мяч, пас, забег, бросок. Отнять у него игру — всё равно что выдернуть почву из-под ног, как сказала мама.       И всё же… если бы он только услышал меня. Я не враг. Я не судья. Я просто… рядом. И мне больно видеть, как он себя губит.       Слёзы не катятся. Просто ком в горле. Просто тяжело дышать, воздух сегодня особенно густой, как кисель. Время замирает, когда я выхожу с платформы и поднимаюсь к улицам — всё такое серое, мокрое, кто-то выключил насыщенность. Сквозь звон капель и гул машин повторяю:       Придурок ты упрямый…       Мне бы накричать на него, встряхнуть. Или наоборот — прижать к груди без слов. Я не знаю, что из этого ему нужнее. Он как костёр: дотронешься — обожжёт. Отойдёшь — погаснет. И я вечно между этими двумя крайностями, разрываюсь на части, не зная, как быть правильной.       Но я всё равно иду. К родителям. Туда, где пахнет жареными лепёшками, где меня не осудят за то, что я снова взрываюсь, снова плачу, снова тащу на себе чужую боль.       Рёта обязательно всё поймёт, правда же? Спрашиваю у серого неба, у мокрых деревьев, у рыдающего неба. Но ответа нет. Только ветер, от которого хочется закрыться — и надеяться, что завтра будет хотя бы чуть-чуть легче.       Я прихожу домой к пяти часам. Перед этим захожу в магазин, покупаю немного вкусняшек, чтобы попить чай с родителями, хотя и не хочется. Мама шуршит чем-то на кухне, я сбрасываю туфли, вешаю куртку на сушилку и прихожу к ней, предварительно крикнув:       — Тадаима.       Она выходит ко мне с удивлённым лицом:       — Ника? Ты чего не в школе?       Но замечает моё расстроенное лицо и тут же обнимает.       — Я устала, мама, — шепчу я в плечо и начинаю снова плакать.       — Всё хорошо, Солнышко, ты дома. Иди переодевайся, а то вся вымокла.       В комнате пахнет свежестью. Через приоткрытое окно слышно, как дождь расходится всё сильнее, и начинает холодать. Стягиваю рубашку — на груди видны засосы. Чёрт, это было меньше суток назад, но за сегодняшний день прошло столько всего, будто бы это было в прошлом году. Я провожу пальцами по коже — следы от его губ тёплые, сохраняют частицу того вчерашнего тепла, которое мы оба не удержали. Глупо. Эти метки — как напоминание, как доказательство того, что всё это было. Что он был. Что не приснился. Что держал меня за талию и смеялся, и щекотал, пока не взмолилась о пощаде. И теперь — эта зияющая тишина.       Я беру футболку из шкафа, мамину, немного растянутую, домашнюю, с запахом порошка и знакомого уюта. Закутываюсь в неё, как в панцирь. Падаю на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Интересно, где он сейчас? Наверное, в своей комнате, сгорбившись в кресле, пока свет от лампы бьёт в его волосы. Или стоит на балконе с бутылкой минералки, прижимая её к губам, как делает, когда думает о чём-то особенно тяжёлом. Или швыряет мяч в стену спортзала, снова и снова, пока пальцы не сотрёт в кровь.       Ты хоть понимаешь, как я тебя люблю, идиот?       Я говорю это вслух, но голос теряется в тишине комнаты. Как письмо, отправленное в пустоту без обратного адреса. Смотрю в окно. Дождь действительно усилился. Мелкий, упорный, он сдирает с улиц краску, обнажая их настоящую, серую суть. И в какой-то момент я начинаю думать: а вдруг он… не вернётся? Не потому что злится. А потому что стыдно. Или потому что снова уходит в себя, закрывается, как он умеет — улыбаясь, чтобы никто не догадался, как сильно внутри всё рушится.       Я встаю, включаю настольную лампу и беру блокнот. Страницы немного влажные от воздуха, но мне всё равно.       «Кисе Рёта. Ты мой самый любимый человек. Ты умеешь сводить меня с ума. Ты умеешь ранить. Ты умеешь любить — так, как мало кто может. Я не хочу быть без тебя. Но я и не могу смотреть, как ты сгораешь. Вернись ко мне не сильным. Не идеальным. Вернись — собой.»       Вырываю лист и складываю его пополам. Не знаю, отдам ли я его когда-нибудь. Но мне легче, что эти слова больше не только внутри. Стук дождя становится ровным и даже убаюкивающим. Я сажусь у окна, кутаясь в плед, и думаю, что если он вдруг сейчас тоже глядит на небо — может быть, он думает обо мне. Хотя бы чуть-чуть. Хотя бы через злость.       — Ника?..       Мама стоит в дверном проёме и держит кружку с чаем.       — Мы поругались с Рётой, мам. Я хотела, как лучше, а получилось… через жопу, в общем.       Как бы ни хотелось, пришлось рассказать, чтобы стало легче. Тяжело, потому что повторять слова Рёты больно и неприятно. Понятно дело, что всё это сказано на эмоциях, и он так не думает.       Мама ничего не говорит сразу. Просто подходит, ставит кружку рядом, и садится рядом со мной на подоконник — аккуратно, стараясь не мешать моему кокону из пледа. Мы сидим молча какое-то время. Только дождь всё говорит за нас.       Потом она произносит:       — Знаешь… я с твоим папой тоже ругалась. Не часто, но бывало. Однажды мы вообще неделю не разговаривали — он уехал на конференцию, а я осталась дома одна с двумя детьми и обидой. А когда вернулся, первым делом сказал: «Я забыл взять магнит с аэропорта». Я тогда тоже расплакалась, как ты сейчас. Знаешь почему?       Я всхлипываю, прижимаю колени к груди и качаю головой.       — Потому что поняла: любовь — это не всегда про спокойствие. Это про выбор оставаться, даже когда трудно. Даже когда всё… ну, через жопу, как ты сказала. Вы с ним — два очень сильных человека. А когда два сильных сталкиваются, искры летят.       Я не выдерживаю и снова прижимаюсь к ней щекой, как в детстве, — под её подбородок. Она гладит меня по голове, по волосам, не торопясь.       — Он любит тебя, Ника. Я это вижу. И ты его. Так что дайте друг другу немного времени. Иногда любовь — это и есть: посидеть в разных комнатах, остудить пыл, а потом прийти с кружкой чая и сказать: «Прости».       Я глубоко вздыхаю, в носу щекочет от её запаха — ваниль и жасмин, привычный с детства. Тихо бормочу:       — А если он не придёт?       Мама улыбается.       — Тогда иди ты. Он же упрямый, как сто чертей. Уступи первой.       — Опять я…       — Так ты у меня храбрая. И у тебя — главное сокровище. А сокровища не бросают. Даже если они блондинистые, громкие и порой… несносные нытики.       — Я вчера так его и назвала. Блондинистый нытик.       Мы сидим ещё немного. Потом я беру кружку и делаю глоток. Чай сладкий, с имбирём — мама всегда чувствует, когда меня начинает знобить не только от погоды. На душе легче. Не совсем — но хотя бы уже не так больно. И в груди, под рубашкой с его засосами, начинает снова биться что-то похожее на надежду. Потому что любовь — это не слова. Любовь — это когда даже после ссоры ты всё равно не отпускаешь. Даже если дверь захлопнулась слишком громко.       — Он просто распсиховался из-за того, я рассказала тренеру о его травме. И теперь я враг номер один, так как из-за меня его отправили на больничный на месяц… Я не хотела ехать к себе, потому что, э-э, не хотела с ним пересекаться.       — Может, оно и правильно, — хмыкает мама. — Ты же знаешь, что Рёта — зажигалка. Ему нужно остыть. И тебе тоже.       — Я просто устала, мам. Я чувствую, что не справляюсь. Конечно, учёба идёт, в баскетболе я тоже преуспеваю, как говорит Ачи-семпай. Даже в модельном всё хорошо. Только вот, мам, что-то не так. Не знаю, что именно, но я чувствую, что бег по кругу рано или поздно приведёт меня к срыву.       Мама смотрит на меня долго, прищурившись, пытается разглядеть не слова, а то, что я прячу между ними. Потом мягко кладёт ладонь на моё колено.       — Ника, это нормально — чувствовать, что всё слишком. Знаешь, иногда мы так боимся упасть, что забываем: можно просто сесть и передохнуть. Ты же бежишь без остановки — и в прямом, и в переносном смысле.       — Но если я остановлюсь, всё посыпется…       — Нет, посыпется не всё. Посыпется то, что и так держится на честном слове и скотче. А остальное, важное — останется. Ты просто должна позволить себе не всё тащить одной.       Я отвожу взгляд в сторону окна, где дождь полосует стекло.       — Просто… иногда мне кажется, что если я не буду тянуть всё сама, меня никто не подстрахует.       — Ну, у тебя есть один упёртый блондин, который, может, и орёт сейчас на весь город, но если что-то случится — побежит первым. И есть я. И есть люди, которым ты не безразлична. Даже твой Морияма этот — он ведь сегодня не отпустил тебя одну.       — Он, кстати, сравнил Рёту со своим братом и сказал, что я встречаюсь с нытиком.       — Вот видишь. Значит, у тебя есть команда. Просто иногда надо позволить им играть, а не всё время быть единственным защитником.       Я молчу, чувствуя, как внутри что-то чуть-чуть отпускает. Мама допивает свой чай, встаёт, и, уходя, бросает через плечо:       — Переспи с этой мыслью. А утром… может, захочешь сама к нему пойти.       В груди всё ещё тяжело, но в её словах есть что-то правильное. Что-то, что греет, несмотря на холодный стук дождя по стеклу.       Но ночью я просыпаюсь резко, меня выдернули из сна ледяной рукой. Грудь сжимает так, что в голове звучит только один инстинкт: вдохнуть. Но воздух упирается в горло, как в стену. Рот открыт, но лёгкие пусты.       — Ма… — пытаюсь позвать, но выходит какой-то рваный шёпот. Я срываюсь на хрип и кашель. — Мам!       Дверь распахивается так, что бьётся о стену.       — Ника?! — голос мамы дрожит. — Господи…       Я пытаюсь подняться, но руки дрожат. Горло сдавливает всё сильнее, а в ушах уже звенит от паники.       — Что с ней?! — отец почти влетает в комнату. Мгновение — и я уже на его руках, прижата к груди. — В больницу. Сейчас же!       В коридоре я ловлю обрывки фраз — мамины быстрые шаги, звон ключей, звук открывающейся двери. На улице пахнет мокрым асфальтом и холодом, дождь бьёт по лицу, когда отец садит меня на заднее сиденье, сам обходит машину и уже через секунду мы мчимся.       — Дыши, Ника, слышишь? Всё хорошо, мы едем… всё будет хорошо…       Я пытаюсь сделать вдох, но он обрывается посередине, и в груди поднимается паника. Слёзы текут сами, от бессилия и страха. Кажется, что каждая секунда растягивается в вечность, а ночь вокруг сжимается до звука дождя по крыше машины и тяжёлого, рваного биения моего сердца.       Двери приёмного отделения распахиваются, и яркий, почти болезненный свет бьёт в глаза после тёмной, мокрой улицы. В следующую секунду меня буквально вырывают из отцовских рук — резкие, быстрые движения людей в белых и голубых халатах.       — Девочка, сколько лет? Симптомы? — голос медсестры звучит как из-под воды.       — Шестнадцать! Внезапно начала задыхаться! — отвечает отец, но его уже отталкивают в сторону.       Меня кладут на холодную поверхность каталки, ремни защёлкиваются на груди и ногах, и каталка летит вперёд, колёса громко стучат по стыкам плитки.       — Держи голову прямо! — кто-то поддерживает мою шею, другой уже прикладывает маску к лицу. Резкий запах кислорода бьёт в нос, но глотка воздуха всё ещё недостаточно.       Вокруг мелькают белые стены, коридор растягивается, как в дурном сне. Я пытаюсь повернуть голову, ищу взглядом родителей, но их уже нет в поле зрения. Лишь мимолётная тень маминого силуэта на повороте. Сердце колотится, готовое вырваться, и каждое биение отдаётся в висках.       — Николь, слышишь меня? — кто-то наклоняется так близко, что я вижу только его глаза за защитным щитком. — Ты в больнице. Мы тебе поможем.       Я хочу кивнуть, но мышцы ватные. Мир вокруг катается на одурманенных качелях, голоса становятся всё тише, а единственное, что держит — холодная маска на лице и ровный поток воздуха в лёгкие. Мир сжимается в узкий туннель. Кто-то сжимает мою руку, и я пытаюсь ответить этим же, но пальцы не слушаются. Холод ползёт вверх от кончиков ног, захватывает живот, грудь, горло… Последнее, что я ощущаю — резкая, почти обжигающая вспышка боли в лёгких, как будто туда врывается огонь вместе с воздухом… и темнота накрывает полностью, смывая всё — боль, страх, звуки. А потом наступает тишина.

***

      Просыпаюсь от мягкого, но настойчивого света, пробивающегося сквозь полупрозрачную занавеску. Пахнет антисептиком, чуть сладковато — так пахнет только в больницах.       — Ника?.. — с опаской зовёт мама. Она сидит рядом, сжимая мои пальцы в своих ладонях, и даже не пытается скрыть красноту вокруг глаз.       — М-м… — голос выходит хриплым, рваным, и от этого горло болезненно тянет. Сразу вспоминаю, что ещё не до конца привыкла к этому ощущению после того, что случилось в переулке.       Врач появляется почти сразу, в руках — планшет с моими результатами. Он говорит спокойно, но с той профессиональной строгостью, от которой внутри становится тревожно.       — У вас случился острый приступ дыхательной недостаточности. Из-за частичного повреждения трахеи у вас сохраняется высокий риск осложнений. Ночью в трахее, скорее всего, произошёл отёк в области рубцовой ткани, и это перекрыло дыхательный просвет.       Он делает паузу, чтобы не звучать слишком жёстко:       — Мы успели ввести препараты и стабилизировать дыхание. Но вам придётся быть очень внимательной к любым признакам — хрипам, затруднённому вдоху, даже лёгкой отдышке. В ближайшие пару месяцев у вас высокий риск повторных приступов, особенно ночью или на фоне простуды.       Я пытаюсь сглотнуть — гортань реагирует болезненным рывком.       — То есть… это может повториться?       — Может, — честно отвечает он. — Но теперь мы знаем, что нужно делать, и у вас будут экстренные препараты дома. Главное — не тянуть, если почувствуете, что становится хуже.       Мама поглаживает мою руку, но я ловлю себя на том, что внутри всё сжимается не только от страха. Этот холод — знакомый, липкий, тот самый, что уже был в ту ночь, когда я лежала в переулке, чувствуя, как уходит моя жизнь.       Мы выходим из больницы под серое, низкое небо, в котором ещё висит ночная усталость. В пальцах тяжелеет пакет с препаратами — прозрачные блистеры с таблетками, коробочки с ингаляторами и маленький флакон с тем самым «экстренным» раствором, о котором говорил врач. Всё аккуратно уложено, но сама мысль, что это теперь часть моей повседневной жизни, давит сильнее, чем вес пакета.       Машина пахнет маминой мятной жвачкой и чем-то тёплым, домашним. Мы почти доезжаем до дома, когда мама, всё это время молчавшая, поворачивает голову ко мне:       — Ника… мне написал твой адвокат. По делу. Он просил о встрече. Я сказала, что можно сегодня вечером, у нас дома. Если ты не хочешь, то мы сами можем поговорить. Он очень просил о встрече ещё неделю назад…       Я невольно морщусь, чувствуя, как в груди поднимается неприятная, вязкая волна.       — Сегодня?.. — Я опускаю взгляд на свои руки, сжимающие пакет. — Не то чтобы я сильно хочу снова всё это обсуждать… но понимаю, что нужно.       Я отворачиваюсь к окну. Дворы, магазины, витрины — всё проплывает мимо. Я думаю о том, что сейчас мои интересы в суде представляет адвокат, которого нанял отец. Не просто юрист, а его друг, человек, которому он доверяет больше, чем себе в этих вопросах. Он жёсткий, но честный, из тех, кто не будет лишний раз говорить «всё будет хорошо», если знает, что нас ждёт грязная и долгая борьба.       И всё же… чем ближе к дому, тем сильнее ощущение, что я снова собираюсь нырнуть в ледяную воду — туда, где темно и трудно дышать. Не потому, что физически тяжело, а потому что снова придётся ворошить ту ночь. Каждый раз, когда я это делаю, кажется, что горло сжимается сильнее, чем в момент нападения.       На крыльце под навесом, облокотившись на перила, сидит Рёта. В пальцах он вертит пластмассовую крышку от бутылки, не знает, куда деть руки. Рядом, аккуратно положенный на сухую доску, лежит небольшой букет — белые лилии, вперемешку с розовыми фрезиями. От цветов тянет лёгким, сладковатым ароматом, который перебивает сырость. Капли срываются с края крыши прямо перед его кроссовками, оставляя на бетоне тёмные круги. Как только он поднимает голову и замечает нас, почти мгновенно вскакивает. Глаза цепляются за меня, потом скользят к маме с отцом, и в нём появляется тревога. Он замечает пакет в моих руках, оценивает наши невыспавшиеся лица и тихо, сдержанно спрашивает:       — Что случилось?..       Я вздыхаю, отводя взгляд в сторону, и произношу коротко:       — Ничего.       И, не дожидаясь его реакции, прохожу мимо и первой открываю дверь.       Отец, задержавшись на пороге, жестом пропускает Рёту. Тот мнётся секунду, но всё же заходит. Я уже поднимаюсь по лестнице, чувствуя, как шаги Рёты отдаются за спиной. Он не отстаёт, но и не торопится догнать — хочет дать мне выбрать, говорить ли сейчас или нет. В своей комнате я ставлю пакет с лекарствами на стол, оборачиваюсь — и он уже в дверях. Стоит, упершись рукой в косяк, и смотрит так, что пытается понять, насколько глубока трещина между нами после вчерашнего.       Я отворачиваюсь, занимаясь раскладыванием пакета, хотя на самом деле просто не хочу встречаться с ним взглядом. Таблетки высыпаются из блистера в ладонь с тихим шелестом фольги, капли звякают о стеклянную поверхность тумбочки, порошки в мягких пакетиках ложатся стопкой. Ингалятор — холодный, гладкий, с легким металлическим блеском на трубке — я ставлю ближе всего, чтобы тянуться было проще.       Рёта за это время переступает порог и, опершись плечом о шкаф, стоит в полутени. Лампа у кровати отбрасывает тёплый свет на его лицо, выделяя уставшую линию скул и лёгкие тени под глазами. Он поднимает букет — аккуратно, двумя руками, как что-то ценное.       — Я… знаю, что у вас, в России, принято дарить цветы, — говорит он негромко. — И… я хотел извиниться за вчера. Я сорвался. Не должен был.       Я принимаю букет, ощущая, как прохлада стеблей переходит в пальцы.       — Я тебя услышала. Спасибо за цветы.       В комнате становится ощутимо тише. Рёта стоит, нахмурив брови, и пытается понять, насколько глубоко я отстранилась. А я всё ещё держу в руках букет, и ищу ответ в узоре прожилок на лепестках, а не в глазах Рёты. Он осторожно делает пару шагов вперёд, проверяя, не выгоню ли я его прямо сейчас.       — Ни-ччи… ну, я правда не хотел, чтобы всё так получилось. Я просто… — он замолкает, сам не зная, как закончить фразу.       — Ты даже не дал мне вчера сказать. Просто сорвался.       — Я знаю, — он сжимает ладони в замок, потом тут же размыкает, явно не находя себе места. — И… ты права. Я был неправ.       — Был? — я поворачиваюсь к нему, и он на мгновение отводит глаза. — Ты ведь и сейчас думаешь, что я зря показала справку.       Он вздыхает и подходит ближе, садится на край стола, но оставляет между нами небольшой просвет.       — Я думаю… что я идиот, — выдыхает он. — Потому что всё, что ты делаешь, — это чтобы я не угробил себя. А я… веду себя, как капризный ребёнок.       Я молчу, и он, заметив, что я не отстраняюсь, осторожно тянется к моей руке. Его ладонь тёплая, но я не отвечаю на прикосновение, лишь позволяю ему держать. Он ищет мой взгляд, но я нарочно смотрю в сторону.       — Мне не нравится, когда ты на меня злишься, — признаётся он. — Даже хуже, чем когда тренер орёт.       — Значит, придётся потерпеть, — отвечаю я холоднее, чем планировала.       — Терпеть — это не моё, Ни-ччи. Я лучше придумаю, как тебя растопить.       Рёта делает шаг, и прежде чем я успеваю отстраниться, его руки мягко, но уверенно обвивают меня со спины. Ладони ложатся на живот, тёплые, почти успокаивающие, но я всё ещё настороже. Подбородок упирается в моё плечо, дыхание щекочет шею, а затем — осторожный, едва касающийся кожи поцелуй.       — Ну не злись на меня, Ни-ччи. Я же исправлюсь.       Он двигается ближе, подстраивается под мой ритм дыхания, и я невольно чувствую, как внутри что-то начинает таять. Он ластится, прижимается щекой, как заправский кот, пытающийся выпросить прощение. И вот в такие моменты он невыносимо тёплый, родной, почти домашний…       …а в другие — бесит так, что иногда кажется, самое разумное решение в жизни — это двинуть ему в челюсть, чтобы перестал строить из себя пушистого ангелочка после того, как успел наговорить сгоряча.       Я вздыхаю, опуская голову. Держать обиду рядом с ним — это как пытаться не улыбаться, когда кот ложится тебе на колени и начинает урчать. Невозможно. Но я всё же стараюсь.       — Ты меня бесишь.       Он улыбается так, как если бы я только что сказала что-то ласковое. Его руки чуть крепче ложатся на мой живот, подбородок остаётся на моём плече. От него пахнет чем-то тёплым и знакомым — смесь его парфюма и слабого аромата дождя, впитавшегося в одежду.       — Всё равно ты меня любишь, — шепчет он с той ленивой уверенностью, которой хочется врезать по самолюбию.       — Я хотела как лучше, — оборачиваюсь к нему, заставляя его убрать руки, и упираюсь ладонями в его грудь. — А ты просто капризничаешь, как ребёнок, которому не дали поиграть.       — …Ну да, — он виновато усмехается, почесывает затылок и делает вид, что это признание не стоит ничего.       Тишина между нами растягивается, как мокрая верёвка — тяжелая, но не рвущаяся. Он замечает пакет с лекарствами на столе. Сначала просто скользит по нему взглядом, но потом цепляется за белый пластиковый футляр ингалятора.       — А что случилось? — в голосе уже нет ни игривости, ни привычной наглости. — Зачем тебе это?       Я чувствую, как его глаза буквально ищут трещины в моей броне, выуживая каждую деталь. Словно он боится, что ответ ему не понравится… но всё равно хочет его услышать.       — Просто врачи посоветовали держать наготове, так как пошли осложнения. Во время сна может произойти отёк и мне может стать трудно дышать.       Я не говорю о ночном приступе, и мы сидим в комнате до той поры, пока не приходит Юи-сан. Мы располагаемся на кухне за столом, Рёта нервно елозит рядом, родители сидят спокойно. Юи-сан снимает тонкие очки, протирает их платком и кладёт аккуратно рядом с папкой, перевязанной резинкой. Он всегда выглядит так, будто только что вышел из зала суда: строгий костюм, волосы в идеальном пучке, спокойный, но твёрдый взгляд.       — Я ознакомился с последними материалами дела, — Юи-сан перелистывает документы. — Учитывая, что нападение произошло с применением оружия и нанесением тяжкого вреда здоровью, мы имеем дело с нарушением статьи 204 Уголовного кодекса Японии. Максимальное наказание за такое — до десяти лет лишения свободы.       Рёта перестаёт ёрзать и буквально врастает в стул, а я вжимаю плечи, потому что каждое слово о «тяжком вреде» снова тянет за горло воспоминания.       — Поскольку у нас есть свидетели и медицинское заключение, подтверждающее повреждение яремной вены и трахеи, доказательная база достаточно сильная, — продолжает Юи-сан, слегка постукивая ручкой по краю папки. — Кроме того, нападение сопровождалось попыткой скрыться с места преступления, что может повлиять на назначение наказания в сторону ужесточения.       — То есть он… реально сядет? — тихо спрашиваю я, не отрывая взгляда от кружки с остывающим чаем.       — Вероятность очень высокая, — кивает он. — Но есть нюанс: по статье 25 УК Японии суд может назначить частичное условное наказание, если защита будет настаивать на смягчающих обстоятельствах — например, если обвиняемый не судим, имеет стабильную работу или признает вину.       Папа хмурится:       — Мы не дадим им этого сделать.       Юи-сан опять кивает:       — Мы можем подать ходатайство о компенсации морального вреда по гражданской линии, параллельно с уголовным делом. Это значит, что, помимо лишения свободы, он будет обязан выплатить денежную компенсацию. Размер будет зависеть от решения суда, но я уже готовлю расчёт.       Рёта бросает на меня взгляд — такой, в котором смешаны гнев и тревога. Ему явно хочется спросить, сколько это всё будет длиться, но он молчит. Я же думаю о том, что это дело — не просто строки в законах, а всё ещё свежая рана.       — Юи-сан, — мама осторожно ставит локти на стол, — сколько по времени займёт весь процесс?       — Если не будет затяжных апелляций, — отвечает, сверяясь с календарём в планшете, — первое заседание назначат через два-три месяца. Рассмотрение по существу может занять ещё от трёх до шести месяцев. Но всё зависит от линии защиты обвиняемого. Если они будут оспаривать каждое доказательство, готовьтесь к году или больше.       — Году?.. — вырывается у меня. — Значит, я всё это время буду его лицом в суде видеть?       — Возможно. Но у нас есть право ходатайствовать о дистанционном участии потерпевшей по статье 157-2 УПК Японии, чтобы избежать прямого контакта. Видеосвязь из отдельного помещения, охрана… Я рекомендую этот вариант.       Папа одобрительно кивает:       — Мы так и сделаем.       — И ещё стоит подумать о постановлении суда о запрете приближения. По закону о предотвращении домогательств, мы можем запросить ограничение в радиусе, скажем, 100 метров от вас и вашего места жительства. Даже до вынесения приговора.       Я сжимаю руки под столом.       — А если он попытается снова?       — Тогда наказание ужесточат. Это уже будет отдельная статья — нарушение судебного запрета и рецидив, — говорит Юи-сан без тени сомнения. — И в таком случае шансов на условное наказание у него не останется.       Хах, если он попытается снова, то меня уже не будет волновать исход суда — я буду валяться в гробу или в чашке для праха. Рёта, до этого молчавший, вдруг тихо, но твёрдо бросает:       — Если он к ней подойдёт, никакой суд уже не понадобится.       — Рёта, — осекает его мама, — мы решаем всё законно.       Юи-сан улыбается краем губ, привыкший к таким эмоциональным репликам от близких жертв.       — Поверьте, Кисе-сан, иногда закон — куда надёжнее, чем кулак.       А я думаю, что всё это звучит как план, но каждый его пункт — напоминание, что эта история ещё далека от конца. Юи-сан задерживает взгляд на экране, решая, стоит ли зачитывать вслух всё, что там написано. Потом начинает:       — Подозреваемый — мужчина, двадцать два года. Имя официально не разглашают, но в следствии уже установили его личность. Родился и вырос в Токио, живёт один. Родители развелись, когда ему было восемь, мать уехала в Осаку, связи с ним почти не поддерживает. Работал время от времени — подрабатывал курьером, помощником на складе. Постоянного места не было, так что всё время проводил в сети.       Он проводит пальцем по строкам.       — По данным полиции, он вёл несколько аккаунтов на страницах модных журналов и фанатских форумах, посвящённых «Нулевому Протоколу». Сначала — обычный участник, даже активно спорил с теми, кто критиковал фильм. Но потом что-то изменилось. Примерно за полгода до нападения начались вспышки агрессии. Любое упоминание твоего имени — и он реагировал как на личное оскорбление.       Я хмурюсь.       — Что именно он писал?       — Сначала — привычная интернет-грязь: что ты «не на своём месте», что роль у тебя «куплена». Но потом риторика стала мрачнее. Посты напоминали по стилю предсмертные записки: обвинения, витиеватые фразы про «возвращение справедливости» и «очищение образа». Он описывал, как будет «исправлять ошибку кастинга», когда поползли слухи о вашей роли в проекте, Николь-сан, и всё это в тоне, который эксперты уже назвали психопатической фиксацией на публичной фигуре.       Рёта дёргается, сдерживает порыв что-то сказать. Юи-сан продолжает:       — Его активность в сети была пугающе последовательной. После того, как модераторы блокировали один аккаунт, он создавал новый. Иногда — по несколько в неделю. Писал из разных мест, использовал VPN, но в итоге всё равно возвращался к обсуждениям с упорством, которое в медицине называют обсессивным.       — И никто не подумал обратиться в полицию до того, как он…       — К сожалению, нет, Кисе-сан, — отвечает Юи-сан. — Он не угрожал прямо. Всё было завуалировано под «мнение фаната». Но, — он перелистывает ещё одну страницу, — в переписке, найденной в его архиве, есть куда более жёсткие формулировки. Одна из них: «Иногда, чтобы спасти персонажа, нужно убрать того, кто его губит».       От этих слов мне становится зябко. Я понимаю, что этот человек месяцами, возможно годами, собирал в голове план — и никто даже не пытался его остановить. Юи-сан откладывает папку, складывает руки на столе и смотрит на меня мягче, чем всё это время:       — В целом, следствие движется быстро. Психиатрическая экспертиза уже начата, но, как показывает практика, даже при признании вменяемости срок по таким делам может быть меньше, чем вы ожидаете. В Японии за покушение на убийство с применением ножа, повлекшее тяжкий вред здоровью, при отсутствии убийства, средний срок — около десяти лет, иногда меньше при смягчающих обстоятельствах. Особенно если адвокат нападавшего будет настаивать на частичном расстройстве психики.       Он делает короткую паузу.       — Есть один момент, который я обязан предложить, но решение за вами. Следствие считает, что встреча с подозреваемым в контролируемых условиях может помочь в судебном процессе. Это не допрос, а так называемая терапевтическая конференция — практика, когда жертва и обвиняемый встречаются в специальной комнате в присутствии адвокатов, прокурора и психиатра. Делается это, чтобы зафиксировать ваши эмоциональные показания при прямом контакте. Иногда это помогает доказать наличие угрозы и мотивированности преступления.       Я застываю, не зная, что ответить, но за меня тут же говорит Рёта:       — Нет. Даже не думайте. Ни-ччи не будет его видеть.       — Я согласна с Рётой, — вмешивается мама. — Мы не будем ставить ребёнка в одну комнату с тем, кто чуть не убил её.       Папа только хмуро кивает.       — Это предложение можно вычеркнуть. Любая психологическая польза не стоит риска.       Юи-сан спокойно поджимает губы.       — Я обязан был это озвучить. Но, если вы отказываетесь, мы просто подготовим материалы без этой части.       Рёта поворачивается ко мне, и в его взгляде нет ни капли шутки:       — Ни-ччи, даже если тебе вдруг покажется, что ты сможешь это выдержать, знай — мы не позволим. Поняла?       Я молча киваю, потому что слова застревают в горле. Где-то внутри есть странное чувство — желание посмотреть ему в глаза, понять, почему. Но я знаю, что правы они: эта встреча не принесёт мне ничего, кроме новых шрамов, только уже невидимых.