[23] After Dark

      — Брось сюда, — я вытягиваю ладонь, и Рёта, не задумываясь, кидает мне мячик.       Тёплый оранжевый мяч мягко ударяется о пальцы, отзывается гулким эхом в костях. Мы сидим на покосившейся деревянной скамейке возле школьной спортплощадки — дождь наконец закончился, асфальт блестит мелкими лужами, а небо серое, усталое. Я ловлю мяч, немного мну его и перекидываю обратно. Рёта легко перехватывает, вертит в руках, как будто это не баскетбольный мяч, а что-то привычное, родное, часть него самого.       — У тебя техника всё ещё деревянная, — ухмыляется он. — Но уже лучше, чем вчера.       — Спасибо за комплимент, — фыркаю я и снова протягиваю руки.       Мяч летит по дуге, и мне почему-то становится спокойно. В этих простых движениях — никакой боли, никакой усталости, никакого прошлого. Только мы двое и ритм: поймал — бросил, поймал — бросил. Я смотрю на него и думаю, что, наверное, именно так выглядит примирение. Не через слова, не через извинения, а через этот круглый мячик, прыгающий из рук в руки. Я снова перебрасываю его, и на секунду ловлю себя на том, что слышу не только звук отскока, но и дыхание улицы. Где-то сбоку шуршит колёсами велосипедист, за оградой баскетбольной площадки двое младшеклассников спорят, кто из них «играет за Кайджо».       Рёта вытягивает ноги вперёд, лениво облокачивается на спинку скамейки, но мяч в его руках живёт своей жизнью — он крутит его на пальце, потому что этот электровеник не может позволить себе полной неподвижности.       — Ну вот. Уже ловишь так, что не страшно доверить тебе пас на последних секундах матча.       — Очень смешно, блин. Ещё скажи, что у меня шанс попасть в основу.       — Ты уже в составе, Ни-ччи. Моём!       — Слушай, Рёта… а ты думаешь, я смогу вернуться? — спрашиваю я, делая вид, что проверяю хват. — Ну, к тренировкам. К игре.       Он тут же выпрямляется, перестаёт лениво крутить мяч.       — К баскетболу? — в глазах — интерес, смешанный с тревогой.       — Да. Зимний Кубок ведь и у девчонок проводится. А мне бы хотелось сыграть. Хотя понимаю, что после больницы, после всех этих таблеток и ингаляторов… не знаю, реально ли это.       На лице Рёты на секунду появляется серьёзность, почти как у Касамацу, когда тот читает нотацию. Но держится она недолго: он вдруг заливается смехом, громким, искренним, до слёз.       — Ни-ччи… если ты не выиграешь женский Зимний Кубок, я клянусь, я просто умру!       Я закатываю глаза, но не могу не усмехнуться.       — Вот это поддержка… Спасибо, капитан. Очень мотивирующе.       Он наклоняется ближе, заглядывает в глаза и всё ещё смеётся:       — Серьёзно! Ты думаешь, я смогу спокойно жить, если ты не станешь легендой? Нет уж. Так что придётся выигрывать. Так, Николь Велицкая, — тянет он нарочито строгим тоном. — Для подготовки к женскому Зимнему Кубку у нас три пункта. Первый: утренние пробежки по десять километров. Каждый день. Без выходных.       — Ха-ха, очень смешно, — фыркаю я. — У меня после твоих десяти километров не Кубок будет, а похороны.       Он закатывает глаза и, не сбавляя серьёзности, продолжает:       — Второй пункт: пятьсот бросков в день. В любую погоду. Дождь? Снег? Ураган? Мне всё равно. Я хочу, чтобы ты забивала даже с закрытыми глазами.       Я прикладываю руку ко лбу, как актриса в дешёвой дораме:       — Ох, капитан, вы издеваетесь надо мной.       — И третий пункт, Ни-ччи, самый важный: никогда, слышишь, никогда не сомневаться в себе. Даже если рядом Аомине-ччи, даже если я… — он на секунду запинается, — даже если я сам сижу на скамейке.       Мне становится тепло от того, что в его голосе слышно: это не просто шутка. За этой пародией и кривлянием спрятана настоящая вера. Его вера в меня.       — С тобой, — шепчу я, кидая мяч обратно, — у меня точно будет свой Зимний Кубок.       Рёта коротко выдыхает и садится ближе, так что наши плечи почти соприкасаются. Смотрит не на меня, а куда-то вперёд — на площадку, где под лужами блестит мокрый асфальт.       — Ни-ччи, — говорит он уже серьёзным тоном, — я правда хочу, чтобы ты играла. Хочу, чтобы ты выигрывала. Но ещё больше… — он стискивает мяч и прижимает его к коленям, — я хочу, чтобы ты была в порядке.       Я поворачиваюсь к нему, но он всё ещё упрямо смотрит в сторону.       — После того, что было… когда ты в больнице, когда эти трубки, маски… — он запинается, и комок подступает к горлу. — Я не знал, очнёшься ли ты вообще. И теперь, даже когда ты смеёшься и шутишь… я всё равно вижу ту ночь.       Я кладу ладонь на его руку, и он наконец поворачивается. В глазах его — не мальчишеская улыбка, не бравада. Только усталость и страх. Настоящий, взрослый страх потерять.       — Рёта, я здесь. Я рядом. И если ты думаешь, что я снова дам себя так просто увести у этой жизни — ты ошибаешься.       Рёта, не отпуская мяч, всё-таки наклоняется ближе, целует в кончик носа и в скулу.       — Вот и выиграй для меня Зимний Кубок, Ни-ччи. Чтобы я поверил, что ты сильнее любых ночей. Блин, Ни-ччи, если ты не выиграешь Зимний Кубок, я правда умру! Вот чувствую я так!       Мяч снова оказывается у меня на коленях, и я понимаю: этот круглый кусок пластика сейчас — не просто игрушка. Это его способ сказать «береги себя», даже если он сам ещё не умеет так формулировать.       Интересно… а может, моя победа на Зимнем Кубке и вправду станет тем самым ключом? Той координатой, которую я ищу всё это время, чтобы изменить судьбу Рёты. А что, если жизнь и правда похожа на систему уравнений? Событие А плюс событие B даёт результат Х. Но если я внесу в эту формулу другое значение — например, свою победу — уравнение изменится. Итог уже не будет тем же.       Зимний Кубок… казалось бы, всего лишь турнир. Но, может, именно он станет поворотным моментом. Может, если я докажу себе и всем, что могу подняться выше боли и страха, если выиграю не только для себя, но и для него, — тогда цепочка развернётся. И та самая точка, где Рёта однажды умер, просто исчезнет, как ошибка в черновике, зачёркнутая новой строчкой. Я поднимаю взгляд на него. Он всё ещё рядом, со своей неуклюжей улыбкой, с этим смехом, за которым прячется страх. И я думаю: а вдруг именно здесь и сейчас начинается новая формула? Где я больше не пассивный игрок чужой судьбы, а сама держу мяч.       И если так — то у меня нет права промахнуться.       Рёта поднимается со скамейки, вытягивает руку, требуя мяч. Я нехотя отдаю — и тут же получаю резкий пас в ответ. Мяч больно ударяется о ладонь, но я успеваю его поймать.       — Слушай сюда, Ни-ччи, — в голосе появляется та тренерская интонация, которой он обычно передразнивает Касамацу. — Ты всё время играешь правой. Удобно, да? Но это ошибка. Баскетбол требует равного владения обеими руками.       Я делаю попытку возразить, но он уже встаёт в защитную стойку, скрестив руки на груди.       — Так что забудь про свою правую. У тебя сейчас идеальная возможность прокачать левую, раз кисть болит.       — Идеальная возможность? У меня после бинтов пальцы до сих пор сводит, а ты про "прокачку".       — Вот именно, Ни-ччи! Лучше времени не найти.       Я пробую вести мяч левой, и он сразу же вырывается, отскакивая в сторону.       — Видишь? — Рёта подбирает его с лёгкостью. — Ты даже не контролируешь траекторию. Давай ещё раз.       И мы начинаем. Я сжимаю зубы, сосредотачиваюсь и снова веду левой. Получается криво, мяч скачет выше, чем нужно, но хотя бы не уходит в сторону. Рёта двигается вокруг, поправляет:       — Ниже корпус. Смотри не на мяч, а вперёд. И руку держи мягче, не бей его, а веди.       Постепенно движения становятся плавнее. Я уже чувствую ритм отскока, и на секунду даже ловлю азарт.       — Вот! — восклицает он. — Уже лучше. А теперь попробуй пройти мимо меня.       — Ты издеваешься? — поднимаю брови.       — Ну, — он отходит на шаг и хлопает себя по груди, — если сможешь обыграть меня левой рукой — значит, шанс на Зимнем Кубке у тебя есть.       Этот вызов слишком сладкий, чтобы отказаться. Я сгибаю колени, наклоняюсь чуть ниже — как он учил. Мяч гулко отскакивает от мокрого асфальта, и левая ладонь уже не такая деревянная, как в начале. Рёта ухмыляется.       — Ну, давай, Ни-ччи. Покажи, чему научилась за последние пять минут.       — Ах ты…       Я пробую прорваться влево — он тут же перехватывает движение. Резко меняю направление, мяч почти уходит, но я успеваю его подхватить. Рёта скользит за мной, как тень. Кажется, ещё чуть-чуть — и он снова выбьет его.       — Смотри вперёд, не на пол! — командует он, и я злюсь ещё сильнее.       И в этой злости нахожу силу: корпус чуть ниже, толчок плечом, и вот уже я обхожу его с неожиданной стороны. Мяч отскакивает выше, чем хотелось бы, но я ловлю, ещё два шага — и касание кольца.       — Есть! — вскидываю руки вверх.       Рёта застывает на месте, ошарашенно хлопает глазами, а потом хохочет, запрокинув голову.       — Не верю! Ты реально обошла меня левой рукой!       — А ты сомневался, блондинистый нытик? — отвечаю я и, не удержавшись, показываю ему язык.       Он приближается, отбирает у меня мяч и начинает щекотать бок.       — Эй! Это нарушение правил! — смеюсь я, пытаясь вырваться.       — Никаких правил, Ни-ччи. Это улица, — ухмыляется он, прижимая меня к себе вместе с мячом.       И я вдруг понимаю: да, это всего лишь импровизированная игра на мокрой площадке. Но для нас обоих — это настоящее поле боя. И, может быть, именно такие моменты и меняют судьбу. Запыхавшиеся, падаем обратно на скамейку. Мяч катится по асфальту, собирая на себе капли дождя, и останавливается у ног. Я всё ещё смеюсь — дыхание сбито, сердце колотится, но внутри легко. Рёта вытирает тыльной стороной ладони пот со лба. Щёки его раскраснелись, волосы слиплись влажными прядями.       — Ну всё, я твой личный тренер до Зимнего Кубка.       — О, спасибо большое, — отвечаю с иронией. — Надо же, какое счастье — получить в придачу к блондинистому нытику ещё и зануду-тренера.       Он щёлкает меня по лбу.       — Эй! Ты только что обыграла меня левой рукой, а это, между прочим, подвиг! Так что можешь хоть раз сказать «спасибо, сенсей».       — Спасибо, сенсей, — тяну я с нарочитой покорностью и складываю ладони в молитве. — А теперь, может, мой великий наставник купит мне булочку в киоске? Потому что твои тренировки убивают аппетит быстрее любой диеты.       — Договорились. Булочка и чай. Но завтра снова тренировка.       — Завтра? — я хватаюсь за голову. — А если я умру от переутомления?       — Тогда, — улыбается он своей фирменной улыбкой, в которой упрямство и нежность сплетаются вместе, — я буду тренировать тебя в раю.       Шли дни. Мы с Рётой усердно сдавали все семестровые контрольные, молясь на успех. Не то чтобы мы были раздолбаями, но последние недели изрядно выбили нас из привычного ритма. Бессонные ночи, больницы, тренировки вполсилы, а ещё куча дел, которые никак не отпускали голову. Даже когда сидишь над тестом по математике и пытаешься вспомнить формулу, в памяти всплывают не цифры, а шум дождя за окном больничной палаты или то, как Рёта нервно сжимал мяч, едва я закашлялась.       Теперь мы сидели за последней партой, с усталыми лицами, как после марафона. В классах пахло чернилами и едва уловимым кофе из учительской. Учителя прохаживались между рядов, постукивая указками по столам, а я ловила себя на мысли, что даже этот привычный шум — утешителен. Он напоминал: жизнь продолжается, и мы в ней всё ещё есть.       — Ни-ччи, — шепчет Рёта, подвигая ко мне свою тетрадь с каракулями. — Если я завалю литературу, обещай, что будешь навещать меня в колонии для бездарных баскетболистов.       Я прыскаю, закрывая лицо рукой.       — Дурак! Если ты завалишь литературу, я тоже, так что будем сидеть там вместе.       Он едва сдерживает смех, и на нас шикает учительница. Но в глазах его впервые за долгое время нет той тени, что я видела после матча с Тоо. Там снова светится что-то живое — то самое, что я так боюсь потерять.       Мы вываливаемся из здания вместе с потоком одноклассников. Воздух тёплый, уже пахнет летом и асфальтом, который раскалился под солнцем. Я прикрываю глаза от яркого света, чувствуя, как голова гудит после этих трёх часов пытки.       — Ну и жесть. У меня мозг вжарился хуже, чем котлеты у Мориямы на кухне.       Рёта тянется, хрустя плечами, и кривится так, словно его только что заставили выучить "Войну и мир" наизусть.       — Это был не экзамен, а издевательство. Кто вообще в здравом уме вставляет такое задание во второй части?       — Ага. Особенно про «проанализируйте образ автора в контексте постмодернистской традиции», — я машу рукой, отгоняя эти слова от себя. — Я в панике вспомнила только «Нулевой протокол». Представляешь, как это выглядело на бумаге?       — Ни-ччи, если ты реально вкатала туда киноанализ, училка просто потеряет дар речи!       — Потеряет — это мягко сказано. Ладно, а ты?       Он отводит взгляд, делая вид, что заинтересован облаками.       — Ну… я нарисовал комикс.       — Что?! — я останавливаюсь. — Ты рисовал на экзамене?! Ты же рисовать не умеешь!       — Эй, это была метафора! — начинает оправдываться он, но губы уже дёргаются. — Ну ладно, может, чуть-чуть нарисовал…       Я хватаюсь за голову.       — Господи, Рёта… мы оба с тобой поедем в колонию для бездарных баскетболистов.       Он обнимает меня за плечи, притягивая ближе.       — Ну и ладно. Главное, что мы будем там вместе.       Ещё несколько дней проходит в неустанных трудах по сдаче экзаменов. Но я семестр, несмотря на все свои приключения, сдаю на отлично, Рёта же закрывает с четвёрками. Впрочем, это обычная наша успеваемость.       В первых числах августа, когда наконец начались каникулы, Рёта с головой ушёл в съёмки, а также фотосессию для нового выпуска «Zunon boy». Его почти не было дома — то грим, то студия, то очередные рекламные сцены. Я же, чтобы не чувствовать себя заброшенной и впустую не гонять мысли, решаю действовать по-своему — и еду в Токио. Утренний экспресс почти пустой, и мне кажется, что весь вагон дремлет под равномерный гул кондиционеров. За окнами проплывают серые дома, которые постепенно сменяются огнями столицы, и от этого всё внутри дрожит: то ли от усталости, то ли от решимости.       На вокзале меня встречает Дайки. Он опирается на перила, небрежно жмурится от солнца. Белая майка-безрукавка свободно обрисовывает его плечи, а штаны цвета хаки мнутся у колен. Он, видимо, только проснулся и до сих пор не решил, зачем ему вообще сюда надо было идти.       — Привет, — говорю я, поправляя сумку на плече.       — Да, привет, — зевает он, даже не пытаясь скрыть ленивую улыбку. — Тебя опять этот придурок обидел?       Я фыркаю.       — Хах, с чего ты это взял?       Он потягивается, оглядывается на шумную толпу, словно ему всё это смертельно надоело.       — Какой здравомыслящий человек в девять утра поедет в Токио? Тут либо работа, либо ссора, либо что-то срочное. Ты не похожа на офисного клерка. Так что?       Я на секунду заминаюсь. Можно было бы уйти в шутку или отговорку, но смысл? Зачем, если я и сама знаю, чего хочу.       — Дайки, мне нужен тренер.       Он перестаёт зевать и приподнимает бровь, пытаясь понять, шучу ли я. Толпа вокруг гудит, объявления на вокзале сменяют друг друга, но его внимание приковано только ко мне.       — Чё? Ты это серьёзно, Ника?       — Серьёзнее некуда, — я поправляю ремешок сумки, стараясь говорить уверенно. — Мне нужен кто-то, кто поможет подготовиться к Зимнему Кубку.       Аомине фыркает, убирая руки за голову.       — А чего к своему блондинистому нытику не обратилась? Он же только и ждёт, чтобы ты у него советы просила.       — У Рёты своя травма и своя голова. Сейчас ему не до этого, — отвечаю резко, но не обиженно. — Да и потом… иногда нужно другое видение.       — И ты выбрала меня? Ника, ты точно в своём уме?       Я смотрю ему прямо в глаза.       — Именно тебя. Ты сильнее Рёты. Ты знаешь, как играть против него. И если я хочу победить… — я сжимаю кулаки, чувствуя, как во мне загорается упёртость, — мне нужен кто-то, кто не будет со мной нянчиться.       В его взгляде мелькает что-то похожее на уважение. Он поворачивается к выходу, кивает, принимая вызов.       — Ладно. Пошли. Но учти, я не собираюсь играть в доброго наставника. Если тебе нужен тренер — ты его получишь. Но жаловаться потом не вздумай.       Мы шагаем по шумным улицам в сторону сквера. Асфальт ещё хранит ночную прохладу, а воздухе пахнет жареными каштанами – утренние ларьки уже вовсю дымят. Дайки чуть впереди, с руками за головой, и ему вообще всё безразлично. Я стараюсь поспевать рядом, подстраиваясь под его ленивый, но твёрдый шаг.       — Эй, Дайки, знаешь же, что про тебя говорят «непобедимый бомбардир «Поколения Чудес»»?       — Ну да, и что?       — Ну… — я пожимаю плечами и прижимаю сумку к боку, — тебе самому не тяжело?       Он наконец бросает на меня взгляд из-под ресниц, прищурившись.       — Тяжело? Хах, Ника, о чём ты? Это не тяжесть, это скука, — Дайки пинает ногой камешек, и тот отлетает далеко вперёд. — Когда на площадке нет никого, кто способен тебя остановить, игра перестаёт быть игрой.       Его слова застревают у меня в груди. Это и есть проклятие Аомине Дайки. Его сила сделала его одиноким.       — Но ведь есть Рёта. И Кагами.       Улыбка Дайки становится шире, но в ней есть та ирония, которая отдаёт горечью.       — Кисе? Он лишь жалкая копия, которая никогда не дотянется до оригинала. Он может повторить движения, но не может повторить саму суть. Есть разница между «играть как кто-то» и «играть как сам». Сечёшь?       — А ты не боишься, что однажды тебя догонят? Тот же самый Кагами.       В прошлом получилось так, что в первом туре Зимнего Кубка Кагами с Сейрин здорово наподдавал Дайки. В общем, тогда непобедимость Дайки быстро разбилась о суровую реальность.       — Пусть попробует. Может быть, я даже начну играть в полную силу.       Сквер пустой, только пара школьников тащится мимо с пакетами из комбини. Дайки же выходит на центр площадки и ловит мяч одной рукой, который я ему пасую. Да, тащить мячик из Иокогамы – это мой уровень извращения.       Вообще, конечно, задумка попросить Дайки меня потренировать звучит забавно. Тот же самый Сейджуро смог бы мне рассказать больше. Однако, дело не только в понимании игры, но и в том, что у Дайки есть то, чего нет у остальных: бездонная чаша природного таланта. Человек, который с пелёнок играет в баскетбол, вряд ли сможет объяснить теорию на уровне того, кто сам её учил. Аомине Дайки, даже при всей своей талантливости, вкладывал немало труда в своё развитие. Но есть разница, когда ты закладываешь азы в юном возрасте, и когда приходишь к чему-то уже в более сознательном периоде своей жизни. За те годы в Тейко я достаточно знаний подхватила именно от него только из-за своей наблюдательности. Вообще, Дайки – учитель так себе, но мне и не нужны часовые лекции о правильном положении мяча в руке, как это любит делать Рёта. Мне нужна практика с этим бесом из Тоо.       Пока я делаю небольшую разминку и фиксирую мягкой повязкой запястье, Дайки ставит несколько данков. По нему видно, что он скучает.       — Короче, смотри, — он закручивает мяч на пальце. — Забей хер на технику. Если ты хочешь выигрывать, тебе нужно стать единым целым с мячом и площадкой.       — Э-э? А не с командой ли?       — Да блин, не тупи. Ты сейчас начинаешь, как Тецу себя вести. Нести ответственность за себя и свои действия или за ещё четырёх человек?       — Дайки…       — Я не говорил, что будет легко, — вздыхает он терпеливо. — У тебя неплохая база, но этого мало.       — Вау, это что, сам Аомине Дайки меня похвалил?       Дайки выворачивает ладонь и лёгким движением руки отправляет мяч в корзину.       — Не зазнавайся. Хотя, будь ты пацаном, то могла бы вместо Рёты быть. Если ты хочешь приблизиться к моему уровню, то забудь про «правильно». Научись играть свободно.       — О, ну, конечно, — я иду за мячом. — Великий и ужасный Дайки разрешает мне играть свободно. Как же я раньше без этой гениальной инструкции жила?       — Сарказм – последнее оружие тех, у кого не получается.       — Слышь! — я подхватываю мяч и начинаю его медленно вести. — Ты же сам сравнил меня с Рётой и сказал, что у меня хорошая база. Так дай шанс доказать!       Дайки встаёт в защитную стойку. Естественное движение с грацией пантеры. Изящный, но от него за километр веет опасностью. Во взгляде, расслабленных плечах и даже в том, как он присаживается буквально читается «не лезь, оно тебя сожрёт и даже косточки не выплюнёт».       — Попробуй меня обойти.       — У меня дежавю. Хах, хорошо.       Вести мяч левой рукой непривычно, хотя в средней школе я это делала и левой, и правой руками. Дайки смещается одновременно со мной, читая шаги. А может, зная их заранее. Я разворачиваюсь вправо, резко отталкиваюсь, намереваясь сделать данк, но… мяч у меня нагло уводят и через мгновение забивают. Ох уж этот стритбол с одним кольцом.       — Ну, теперь понимаешь? Ты всё время пытаешься прикинуть, как сделать правильно: куда ногу поставить, под каким углом вести. Но пока ты думаешь – я уже делаю.       — Это твои инстинкты. Сделай мне скидку.       — Не-а.       — Дайки, вот когда меня назвали баскетбольным чертом, кажется, они забыли про твоё существование. Ты правда считаешь, что Рёта тебя никогда не догонит?       Он хмыкает.       — Кисе может копировать всё, что угодно. Он всегда будет догонять. А я – всегда на шаг впереди. Ты слишком медленно реагируешь.       — Что, выжидающий заяц позволил себе послеобеденный сон, в то время как черепаха усердно продвигает вперёд дюйм за дюймом? Но черепаха не знает, что заяц бежит короткую дистанцию.       — Чё?       — Ничего. Просто привела для себя сравнение.       — Я давно уже пробежал свою дистанцию и достиг финиша. И вот что я тебе скажу: единственный, кто может победить меня – это я сам.       Ещё полчаса тренировки проходят в адском темпе. Никаких поблажек или объяснений, только безостановочный матч один на один. И Дайки, «как ни странно», лидирует. Само собой, его лень местами идёт мне на руку, и я набираю жалкую десятку в сравнении с его почти четырьмя десятками.       Я перевожу дух, опираясь руками на колени. Пот стекает по вискам, футболка липнет к спине, но глаза не отрываются от Дайки. Он стоит, почёсывая плечо, и даже не подаёт ни единого признака усталости. Хах, это просто прогулка для него, а не тренировка.       — Никто и никогда? — снова повторяю я.       В ответ слышу только хмыканье. Дайки щурится на солнце.       — Никто.       — Но ты же допускаешь шанс того, что однажды найдётся тот, кто сможет. Черепаха ведь рано или поздно дойдёт до конца.       — Ага. Но пока она дойдёт, я уже трижды вернусь обратно.       Мы встречаемся взглядами. В нём – уверенность хищника, который знает себе цену. Во мне – упрямство, что не позволяет сдаться. И у меня есть на это свои причины.       Как же я скучаю по тому мальчишке, что любил баскетбол. По прежнему Дайки, что метелил Рёту не только в игре, но и вне. По человеку, что так сильно горел игрой, но перегорел из-за своего таланта и упорства.       — Окей, Дайки. Если единственный, кто может победить тебя – это ты сам, значит, моя задачка – стать твоим зеркалом. Чтобы однажды ты увидел во мне самого себя.       Он приподнимает брови, и на мгновение в его лице мелькает не скука, а что-то вроде интереса.       — Хах, посмотрим, насколько у тебя хватит духу это доказать.       И снова встаёт в защитную стойку.       — Ну давай. Черепаха против зайца. Покажи, на что ты способна.       Мяч гулко бьётся о покрытие, я стараюсь вести его ниже, быстрее. Но в итоге сейчас зеркало не я, а Дайки – я делаю шаг, и он. Второй рывок влево – и снова он уже там. Ещё секунда – и просто выбьет мяч. Произвольно в памяти всплывает его собственное движения: то, как он резко «рвёт» корпусом, меняя направление под неестественным углом. Почти нечеловеческий финт.       Попробовать?       Я рискую. Резко толкаю мяч влево, будто собираюсь туда уйти, а сама в ту же секунду разворачиваюсь корпусом вправо. На миг у меня подгибаются ноги — но мяч остаётся под контролем. Дайки делает шаг не в ту сторону. На долю секунды. Этого хватает. Я прорываюсь вперёд, мяч в ладони, отталкиваюсь и отправляю его в кольцо. Сетка хлопает, отзываясь резким шорохом.              — Ты что, только что скопировала мой финт?       — Хе-хе.       — Чёрт, а я ведь был уверен, что ты свалишься. У тебя хороший момент рывка, но тебе не хватает дыхалки. Ну, если так пойдёт, может, и из черепахи вырастет заяц.       — Ха-ха, нет уж, Дайки. С тобой из черепахи вырасти может только дракон.       Дальше Дайки ведёт игру без лишних слов: один пас — и я должна реагировать. Ошиблась — сразу перехватывает, уходит в проход, забивает сверху. Попала в ритм — он кивает, мол, «вот так и надо». Минут через двадцать у меня уже гудят ноги. Лёгкие горят, футболка прилипла к спине. Но останавливаться нельзя: Аомине не знает пощады, и это именно то, ради чего я пришла.       — Дыши, — бросает он, когда я в очередной раз сбиваюсь на середине ведения. — Ты задыхаешься не от скорости, а от того, что забываешь, что у тебя есть лёгкие.       Я закатываю глаза, но выравниваю дыхание. Мяч снова в ладонях. Влево — вправо — резкий обманный шаг. На этот раз он не ведётся. Перехватывает и уходит в кольцо, отталкивается и забивает сверху с такой лёгкостью, что гравитация к нему не имеет отношения.       — Видела? — оборачивается он. — Это называется свобода.       — Это называется «наглость».       И мы продолжаем. Часы тикают, солнце поднимается выше, воздух становится вязким от жары, а мы всё играем. Иногда я попадаю, чаще — нет, но каждое попадание отзывается в груди, как маленькая победа.       Через час я валюсь на скамейку, откинув голову назад. Сердце колотится так, что слышно в ушах. Дайки садится рядом, берёт бутылку с водой и делает большой глоток, потом протягивает её мне.       — Ну что, довольна? — спрашивает он, даже не пытаясь скрыть ухмылку.       — Ты издеваешься? — я отпиваю и вытираю лоб тыльной стороной ладони. — Я чуть не сдохла тут.       — Хватит с тебя для первого раза, — он безмятежно кладёт руки на затылок и зевает. — Ты и так два часа выстояла.       Мы вываливаемся со сквера, и почти синхронно бросаем взгляд на ближайший Макдональдс. Красно-жёлтые буквы светятся оазисом для моего измученного тела.       — Терияки, — одновременно говорим мы.       — Я угощаю, — и я тянусь за кошельком.       — Сиди уже, — машет рукой Дайки. — Считай, первая подачка для тебя от твоего тренера.       Через несколько минут мы уже сидим у окна. На моём подносе – горячая картошка и большой стакан колы. У него – бургер терияки и тот же набор. Дайки вгрызается в булку так, будто она – финальный соперник на турнире.       — Знаешь, — начинает он с набитым ртом, — у тебя есть то, чего многим не хватает.       Я кладу один ломтик картошки в рот и косо смотрю.       — И что же? Третий размер и обтягивающая футболка?       Дайки делает паузу, запивает колой и только потом продолжает:       — И это тоже. Но я говорю про сумасшедшую решимость. Ты реально готова рвать себя ради того, чтобы дойти до конца.       Я оторопело моргаю. Услышать такие слова от Дайки – всё равно что медаль на грудь повесить.       — А чего мне не хватает?       Он некоторое время смотрит в окно. Там мелькают прохожие, но взгляд его слегка задумчивый.       — Холодной головы, Ника. Баскетбол любит свободу, а не цепи. Вот и учись отключаться от мира и сбрасывать лишнее. Я херовый учитель, но тебе я помогу.       — А ты меня потом в рабство не сдашь?       — Если ты будешь так бегать, рабство тебе не грозит. Скорее наоборот – ты сама кого-нибудь заставишь бегать за тобой.       — Ты правда так думаешь? Считаешь, что у меня получится?       Дайки одаряет меня ледяным взглядом.       — Вот опять. Ты начинаешь слишком много думать. Пока ты будешь задаваться этими вопросами, все убегут вперёд, а ты так и останешься на месте.       Лёд в его стакане тихо звякает, пока он крутит его в руках.       — Я как-то говорил уже, что ты похожа на меня. Ты как мелкая сестра, о которой я никогда не просил, но факт остаётся фактом. Бесила меня всё то время, что была с нами: мелкая, шустрая, неугомонная и совершенно неуправляемая. Но я когда увидел в тебе любовь к баскетболу – ту, что была у меня, – я понял, что, может, это и хорошо, что ты не играла в Тейко.       Я смущённо хихикаю.       — Ну надо же, ты умеешь говорить милые вещи.       — Заткнись, — без особого раздражения просит Дайки. — Это просто факт. И ты его и так знала. У тебя есть задатки: решимость, скорость, упорство. И полное отсутствие потолка твоего развития. Это редкое дерьмо, Ника. Но пока ты цепляешься за свои мысли, ты так и будешь тормозить. Планируешь побеждать – безжалостно руби свои цепи.       — То есть, — я ковыряю ложкой десерт, — ты хочешь сказать, что я сама себе враг?       — Ну, это иногда полезно, но самокопание никого и никогда до добра не доводит. Понимаешь, о чём я?       — Наверное. Но мне нужна эта победа. И я вырву её любой ценой.       Разговор умолкает на то время, пока мы едим. На языке давно вертится вопрос, и одна только мысль о нём сжимает моё сердце. Шум кафе слегка оглушает, но Дайки слышит – я вижу, как его взгляд замирает.       — Дайки, о чём ты думал, когда на меня напали?       Он не сразу отвечает. Смотрит в потолок, обдумывая ответ. Может, отматывает плёнку назад до того вечера. И только потом усмехается.       — Да ни о чём я не думал. У меня не было времени думать. Я увидел, как ты свалилась, услышал крик Сацуки и Кисе.       Я нервно сглатываю. Воспоминание, видимо, тоже не даёт ему покоя.       — А когда схватил его?       Раз уж пошла на этот вопрос, то нужно идти до конца.       — Тогда… — лицо его мрачнеет, становится более тяжёлым, колючим. — Тогда я думал о том, что если отпущу на секунду, он снова сделает то же самое. И кто-то ещё умрёт. Может, ты. Может, кто-то другой.       Он подбирает слова, втыкая в стол, и впервые за долгое время выглядит не как непобедимый Аомине, а как парень, который до сих пор думает о том, что его названная «младшая сестрёнка» чуть не истекла кровью у него на глазах.       — Я просто сделал то, что должен был.       — Но только благодаря тебе его поймали.       Дайки пытается скрыть то мелкое смущение, что пробирает его до костей. Я вижу, как он слабо закусывает щёку изнутри.       — И всё-таки, Ника, в следующий раз бей первой.       — О-о, нет, давай-ка без «следующего раза». Ещё одна остановка сердца – и я реально буду наблюдать за тем, как ты будешь плакать на моих похоронах.       — Да иди ты.       — Во, узнаю стиль старшего братика, о котором я мечтала в детстве.       Я поднимаю чашку и делаю вид, что произношу тост.       — За то, чтобы мы оба поменьше били друг друга стенами и больше — мячом по кольцу.       Он чокается со мной своим пластиковым стаканчиком, и звук удара пластика о стекло кафе кажется неожиданно праздничным. Вокруг люди что-то говорят, смеются, жизнь идёт своим ходом — и в этом шуме наши разговоры о боли и страхе вдруг становятся меньше и тоньше, как трещины на старой фотографии, которые можно замазать улыбкой.       Через полчаса малозначащих диалогов мы выходим из кафе, и вечерний воздух встречает прохладой, в которой уже чувствуется августовская тяжесть. Улицы Токио шумят, витрины мерцают неоном, машины плывут светящимися потоками. Дайки засовывает руки в карманы.       — Провожу тебя до станции, — бросает он небрежно, потому что это вообще не обсуждается.       — Сам вызвался? — прищуриваюсь я. — Обычно ты ноешь, если пройти больше пяти минут.       — Ну-у… — он ухмыляется. — Сегодня у меня великодушный день. Считай это бонусом к тренировке.       Я усмехаюсь и ускоряю шаг, чтобы идти рядом. Какое-то время мы просто идём в шуме города, пока он не говорит снова:       — Если серьёзно, — Дайки поворачивает ко мне голову, — тебе надо поднимать физическую форму. У тебя ноги быстрые, это да. Но мышцы… слабоваты.       Я морщусь, но киваю.       — Врачи до сих пор запрещают жёсткие нагрузки. После ранения шея и рука ещё не полностью восстановились.       — Я не говорю, что тебе нужно становиться качком, — он делает рукой ленивое, но выразительное движение. — Но силовой фундамент нужен. Без него скорость и техника обрушатся, как только придёт усталость.       — То есть я должна начать бегать с гирями?       — Ну, хотя бы с эспандером позанимайся. Я же не изверг. Но без этого — никуда.       — Так и знала, что всё сведётся к тому, что я буду страдать.       — А ты думала, я буду кормить тебя сладостями и петь колыбельные? — он смеётся, и этот смех искренне лёгкий, совсем не похожий на его обычное ленивое хмыканье. — Нет, мелкая. На пути к Зимнему Кубку придётся рвать себя.       Мы уже подходим к станции, и в шуме поезда, заходящего на платформу, я ловлю себя на мысли: впервые за долгое время я верю, что могу. Потому что рядом есть тот, кто не даёт поблажек.       — Я и так почти каждый день тренируюсь, — снова ворчу я. — Не все же обязаны быть ходячим прессом, как ты.       — Ходячий пресс? Ладно, это звучит как комплимент. Но Кубок — не прогулка. Когда начнутся стыковые матчи, там будут давить, хватать, сбивать с ног. У тебя техника есть, но если не хватит силы в ногах — улетишь, как бумажный пакет.       Я щурюсь:       — Ты так говоришь, будто специально готовишь меня к тому, чтобы я тебя побила.       — Вот именно, — качает головой Дайки. — Если сможешь справиться со мной — сможешь справиться с любым соперником. Ладно, слушай сюда. Делай то, о чём мы говорили. Не халтурь, даже если будет трудно. И… постарайся хотя бы доехать до дома без происшествий, Ника.       — О-о, вот оно, фирменное напутствие от Дайки, — сердце становится тяжелее. — Думаешь, я магически притягиваю проблемы?       — Думаю, что у тебя талант находить их даже там, где их нет.       Я иду к вагону. Двери открываются с сухим шипением. Я оборачиваюсь на секунду: Дайки всё ещё стоит там, с руками в карманах, и смотрит на меня. Свет платформы падает так, что его лицо частично скрывается в тени, но взгляд — узнаваемый. Тот самый взгляд, где забота прячется за иронией.       — Доеду. Обещаю.       Двери закрываются, вагон трогается, и он остаётся за стеклом — чуть прищуренный, упрямый и всё такой же настоящий.       Я усаживаюсь у окна, чувствуя, как поезд набирает скорость. Мысли о кубке, о нападении в переулке и о том, что он назвал меня «сестрой» где-то между шуткой и серьёзностью, переплетаются, как рельсы впереди.

***

      Так проходит почти неделя: я катаюсь в Токио каждый день, чтобы потренироваться. Иногда даже остаюсь переночевать у Сацуки, а Рёта шлёт мне плачущие смайлики, хотя сам он освобождается не раньше одиннадцати ночи. Один раз он даже приезжает к нам, так как «Ни-ччи, я безумно соскучился».       В пятницу вечером, навестив родителей, мы с Рётой возвращаемся в квартиру. Он идёт на кухню, а я в душ. И когда я выхожу, то вижу его раздражённое лицо.       — Боже мой, они никогда не угомонятся, да?       И протягивает мне мобильник. Трясущимися руками я принимаю его и начинаю читать пост:       «Обед на двоих: или командная стратегия?       Николь Левицкая снова в центре слухов!       Пока одни спортсмены выкладываются на тренировках перед зимним кубком, другие, похоже, строят куда более горячие комбинации. Днём Николь Левицкая — известная актриса и модель, недавно пострадавшая от нападения после конференции, — и звезда школьного баскетбола Аомине Дайки были замечены в одном из столичных кафе. По словам очевидцев, встреча выглядела не совсем дружеской:       «Они сидели рядом, смеялись, всё время наклонялись друг к другу. Было ощущение, что они обсуждают не только тактику на матч», — рассказывает один из посетителей.       После совместного обеда парочку запечатлели уже по пути на станцию. На фото видно, как Дайки идёт рядом, а затем кладёт Николь руку на плечо. Казалось бы, невинный жест поддержки, но в объективе камер он выглядит слишком личным.

      «Золотой мальчик» в стороне?       Весьма символично, что в этой истории оказался затронут Кисе Рёта — парень Николь и один из членов легендарного «Поколения Чудес». Лишь несколько недель назад девушка официально подтвердила их отношения, и пара казалась безупречной. Теперь же публика задаётся вопросом: не под угрозой ли этот роман?       «Кисе — харизматичный и популярный спортсмен, и его репутация напрямую зависит от подобных скандалов. Если история получит развитие, это ударит не только по Николь, но и по нему», — комментирует светский обозреватель Ая Отори.

      Реакция фанатов: от разочарования до ярости       Интернет отреагировал мгновенно. В комментариях к посту мнения разделились:       «Сначала обед, потом проводы до станции… Это уже перебор».       «Может, они просто друзья? У всех друзей теперь что, табу?»       «Рёта, держись! Такая подстава накануне кубка».       «Я всегда думала, что Николь выше подобных историй».       «Если это пиар, то слишком дешёвый».

      Комментарии «экспертов»       Медиа-аналитик Сатоми Хирасава:       «Сегодняшняя жёлтая пресса работает по простому принципу: одна фотография — и сразу конструируется история. Но важно другое: почему именно Николь и Аомине становятся объектом обсуждения? Это значит, что публика видит в них потенциальную «пару», и СМИ лишь подхватывают этот интерес».       Психолог шоу-бизнеса Кэнтаро Мори:       «Люди любят драмы и треугольники. Для общественного восприятия важно не то, что реально происходит, а то, что выглядит подозрительно. Даже если Николь и Дайки всего лишь коллеги, их близкое общение легко можно интерпретировать как роман. А для Кисе Рёты это создаёт дополнительное давление: ему придётся публично демонстрировать уверенность, иначе слухи будут множиться».       Не первая история       Любопытно, что это уже не первый случай, когда Николь и Аомине оказываются в центре слухов. Ещё весной их видели вместе после вечерней тренировки, а в начале июля один из порталов намекал, что Дайки «слишком активно поддерживает» Николь после стрессовых событий.       Что дальше?       Сейчас представители ни Николь, ни Аомине ситуацию не комментируют. Сам Кисе Рёта также хранит молчание, лишь ограничившись загадочной публикацией в соцсетях пару дней назад: «Ветер приносит с собой не только свежесть, но и пыль. Главное — знать, что стоит очищать».       Что это — случайное совпадение или намёк на происходящее — фанаты обсуждают до сих пор. Одно ясно: пока Николь и Аомине «не замечают камер», общественность всё сильнее верит в романтическую интригу. И каждый их шаг теперь будет рассматриваться под микроскопом.       Как думаете вы? Это лишь дружеская поддержка напарника или начало тайного романа, который может обернуться громким скандалом?»       — Господи, когда же это кончится…       Я медленно сажусь на стул и прикрываю лицо руками. Как же достало. Не хватит цензурных слов, чтобы описать, как меня это достало.       — Э-эй, Ни-ччи, не слушай этих придурков.       — Рёта, ты же мне веришь?       Он оторопело моргает.       — Чего? Верю ли я в то, что ты не встречаешься с Аомине-ччи? Что за бред? Даже если бы я знал тебя два дня, я бы с уверенностью сказал, что ты не такой человек, чтобы поступить настолько подло.       Я взрываюсь, подскакиваю со стула и зарываюсь пальцами в волосы:       — Да чёрт бы их побрал! Хватит с меня этих сплетен!       Рёта встаёт, подходит и аккуратно берёт мои ладони в свои.       — Ни-ччи… — и в этот шёпот вкладывает столько убеждённости, что мне вдруг становится неловко за собственную истерику. — Слушай меня: я знаю тебя. И я знаю, что ты не сделаешь ничего преднамеренно больного.       Слова бьют прямо в грудь. Я хочу поверить им всем: людям, кото‍рым когда-то доверяла, себе; и особенно ему — Рёте, который сейчас стоит передо мной и смотрит так, что готов держать мою тень, если понадобится.       — Я просто устала, — выдыхаю я и отпускаю его ладони. — Устала от того, что каждый раз, когда я выхожу на улицу или просто иду на тренировку, меня уже расписали и выложили в заголовок. Мое личное пространство больше не моё.       Рёта садится рядом, кладёт подбородок на мои волосы и громко вздыхает. По его голосу ясно: он не только жалуется, он злится — но злится не на меня, а на тех, кто делает это возможным.       — Мы дадим отпор, — говорит он мягко. — Не сценой, не оскорблениями — просто правдой. Я могу сделать пост. Я могу пойти в интервью. Но что важнее всего — я буду с тобой. Поняла?       Я смотрю на него и через горечь слышу в его словах обещание. Обещание, которое пахнет делом, а не словами. И это меня немного успокаивает.       — А Дайки? — спрашиваю я, хотя знаю, что вопрос лёгким не будет. — Он ведь тоже… слышал всё это.       Рёта морщит лоб.       — Он? Пусть говорит сам за себя. Если будут какие-то намёки — пусть объяснит. А я не тот, кто верит слухам. Я тот, кто требует объяснений.       Мне хочется смеяться — от облегчения и оттого, что всё это звучит почти наивно просто. Но в голове снова мелькают фотки: наши смехи у кафе, его рука на моём плече, надписи под картинками. Липкая желтизна заголовков не смывается словами — ей нужны факты.       — Пойдём погуляем, — говорю я в конце концов, вставая. — Не смогу уснуть, пока пар не выпущу. Хочу, чтобы завтра всё было другим.       Рёта кивает, встаёт вслед за мной и помогает надеть кофту. Мы выходим из квартиры, и в подъезде свет кажется слишком ярким — как сцена, на которой нам нельзя играть. На лестнице я слышу вибрацию телефона в кармане. Сообщение от Дайки. Сердце сжимае‍тся: отвечать ли сейчас, да ещё в присутствии Рёты? Я прячу телефон обратно и просто говорю:       — Если он напишет — пусть будет честен.       Рёта сжимает мою руку, и это молчаливое обещание между нами кажется крепче любых заголовков. Но где-то в голове шевелится страх: что если одно неверное движение, одна неудачная фотография — и этот мир, который мы строим, начнёт распадаться. Я закрываю глаза и думаю о том, что могу сделать сейчас — не для публики, а для себя. Для того, чтобы не позволить чужим голосам решать, кем я должна быть.       Мы сидим на старых качелях во дворе, чуть поскрипывающих при каждом движении. Ночь тянется прохладой, воздух пахнет сырой травой и чем-то знакомым из детства. Я держу телефон, прокручиваю комментарии, и на душе становится чуть-чуть легче.       — Смотри, — я поворачиваю экран к Рёте. — «Перестаньте уже плодить дебильные слухи. Очевидно же, что они просто друзья!»       — Вот, вот. Народ иногда умнее прессы.       Я листаю дальше. Сердце замирает, когда вижу целый поток постов с хэштегами #NicoleRyoSupport и #StopFakeDrama. Люди выкладывают старые фотографии времён Тейко: там мы с Дайки ещё подростки. На одной — он треплет мне волосы, и я морщусь, но смеюсь. На другой — ставит щелбан, пока я делаю вид, что ужасно обижена. На третьей — мы сидим за одной партой, и он, склонившись, что-то пишет в мою тетрадь, а я пытаюсь отобрать ручку. И все подписано словами фанатов:       «Разве это похоже на романтику? Это отношения брата и сестры, не более».       «Они вместе столько лет, и всегда — как семья».       «Аомине просто защищает её, как всегда делал. Хватит уже травить Николь».       — Ха. Да у вас прямо фотоальбом «брат/сестра». Вот что я понимаю — неопровержимое доказательство.       И в этот момент экран снова вспыхивает новым уведомлением.       «Не обращай внимания. Им делать нехер, вот и пишут тупорылый бред»       Я застываю, глядя на короткое сообщение. Внутри всё переворачивается: и смешно, и страшно одновременно.       — Ну вот, — Рёта поднимает брови. — Похоже, у твоего «брата» включился режим защитника.       Я снова обновляю ленту, и под постом всё больше комментариев — но теперь большинство не злые, а тёплые.       «Хватит уже травить Николь. Она никогда не выглядела подлой тварью, и уж точно не из тех, кто предаст».       «Я давно слежу за ними — она всегда рядом с Кисе. Поддерживала его, даже когда весь зал свистел».       «Серьёзно, людям лишь бы придумать. У Николь и Аомине отношения брат–сестра, и это видно даже без фотоархива».       «Николь — одна из немногих, кто никогда не прятался за чужой спиной. Она всегда была честной».       Я чувствую, как напряжение в груди немного ослабевает. Даже через экран это похоже на коллективное объятие. Рёта кивает на ещё один комментарий:       «А вы забыли, что у самого Кисе в Тейко была история? Когда он проиграл Хайзаки, его девушка ушла к тому уроду. И кто тогда был рядом? Николь! Она подбадривала его, когда все отвернулись».       Он откидывается на спинку качелей, скрестив руки за головой, и смотрит на меня прищуром.       — Вот видишь, Ни-ччи. Люди помнят. Они знают, что ты не из тех, кто бросает, когда трудно.       Я моргаю, и глаза предательски начинают щипать. В голове всплывает тот день: Тейко, проигрыш Хайзаки, и Рёта — с каменным лицом, но со сломанной уверенностью. Я помню, как он тогда сидел в раздевалке, сжав кулаки, и я просто села рядом, не говоря ничего лишнего. Помню, как его девушка не пришла, а потом все шептались, что она ушла к победителю.       — Я тогда решила, что если кто-то должен быть рядом, то это буду я.       Рёта тянется и сжимает мою ладонь чуть сильнее, чем обычно.       — И ты была. И до сих пор есть. Вот почему все эти «статьи» не стоят даже одного твоего слова. Люди, которые знают правду, её не забудут.       Я прокручиваю дальше и вижу ещё комментарии:       «#NicoleRyo4ever! Они слишком крепкие, чтобы разрушить их слухами».       «Иногда просто смотришь на них — и понимаешь: это настоящее».       «Николь всегда держала Кисе за руку, когда он падал. Неужели вы правда думаете, что она могла бы его предать?»       — А я говорил, Ни-ччи!