суровый

– так ты пришиться в итоге надумал, что ли? – голос Адидаса, всегда такой уверенный и немного резкий, сейчас звучал с непривычной серьезностью, пока они с Данилой шли по залитой ярким солнцем улице, которая, казалось, совершенно не соответствовала тяжести их разговора. он не смотрел на друга, но Данила чувствовал на себе его внимательный взгляд, полный вопросов, на которые у самого Данилы пока не было четких ответов. – просто слушай меня внимательно, Дань, я всё прекрасно понимаю, твою нерешительность, твои сомнения, но пойми и ты: отгораживать тебя от всего этого дерьма мы с пацанами уже физически не можем, как бы ни хотели. сам видишь, трясти с тебя бабло всякая шелупонь уже начала, докапываться на ровном месте, мы же не можем быть с тобой двадцать четыре на семь, у каждого свои дела, свои проблемы. просто страшно за тебя становится, Данька, ты же хороший, правильный парень, не для такой жизни ты конечно, но все же, – Адидас говорил это почти безэмоционально, но в его голосе отчетливо слышалась искренняя, почти братская забота. он по-дружески придержал Данилу за плечо, на котором сиротливо висел старенький, видавший виды чехол с его единственной ценностью – гитарой, и заглянул ему прямо в лицо, в его честные, немного растерянные глаза, усыпанные, как и всё лицо, веснушками. – да, Вов… я бы, может, и пришился, – голос Данилы дрогнул, выдавая всё его внутреннее смятение, – но я за Земфирку боюсь больше всего на свете, понимаешь? сам за себя я, наверное, постоять смогу, не маленький уже, но вот за неё… я же не всегда буду рядом с ней, не смогу её от всего уберечь, – в голосе Данилы звучал неподдельный, почти леденящий душу страх за свою младшую сестру, которая была для него всем. хоть он и прекрасно помнил тот недавний разговор с Турбо, знал про других девчонок, сестер ‘универсамовских’, которых вроде как не трогали, и понимал умом, что Земфиру, скорее всего, не будут подкарауливать и избивать за гаражами, как это случалось с некоторыми пацанами, но все же этот иррациональный страх не отпускал его ни на минуту. он до ужаса боялся, что ей что-то предъявят какие-нибудь отморозки, просто потому что она его сестра, или, не дай бог, случится что-то еще хуже, что-то такое, о чем он даже думать боялся, но что неотступно преследовало его в кошмарных снах. – Дань, защитим, не ссы, не первый такой случай, – произнес Владимир с той самой непоколебимой, почти отцовской уверенностью и спокойным опытом в его немного хрипловатом, видавшем виды голосе, который всегда внушал необъяснимое доверие и рассеивал любые страхи. каждое его слово ложилось на душу Данилы тяжелым, но успокаивающим камнем. в глубине души Данила уже давно был согласен, понимая, что в этом жестоком мире, где каждый день – это борьба, в одиночку не выжить, но леденящий, почти животный страх сковывал его – не за себя, нет, он уже научился держать удар, а за свою маленькую сестренку, за её огненные волосы и доверчивую улыбку. однако веские, прозвучавшие так убедительно и по-мужски прямо слова его старшего, безоговорочно авторитетного товарища, Вовы Адидаса, словно теплый луч солнца после долгой, промозглой ночи, разогнали последние тучи сомнений, клубившиеся в его встревоженном, измученном переживаниями сердце. именно ему, Вове, этому надежному, как скала, парню, он доверял больше всех на свете, почти слепо, хоть и старательно, почти виртуозно культивировал среди остальных пацанов обманчивый образ немного наивного, доверчивого ко всем и каждому парня, чтобы не казаться слишком замкнутым или, не дай бог, высокомерным. – тогда… тогда с вами я теперь, пацаны, с универсамовскими, – голос Данилы еще немного дрожал, выдавая пережитое волнение, но в нем уже звенела новая, непривычная для него самого, стальная решимость, словно он только что перешагнул какой-то невидимый, но очень важный рубеж. двое парней крепко, по-мужски, пожали друг другу руки, и в этом простом, но таком значимом жесте было столько невысказанной братской уверенности, молчаливой, но такой ощутимой поддержки и непоколебимой настойчивости, словно они в этот самый миг скрепили нерушимую, высеченную в камне клятву верности. – а мы с пацанами тебе уже и кликуху прикинули, – хитро, по-мальчишески усмехнулся Адидас, дружески хлопнув его по плечу так, что гитара за спиной Данилы согласно качнулась. – Суровым будешь. тебе, как ни странно, подходит. – и ведь кличка, на первый взгляд такая парадоксальная для этого улыбчивого паренька, и правда удивительно точно подходила. Данила, по своей натуре, был светлым, почти солнечным парнем с легким, заводным характером и открытой, обезоруживающей улыбкой, которая могла растопить любой лед. но стоило ему столкнуться с чужаками, с прямой угрозой или вопиющей несправедливостью, как его обычно добрый, немного наивный взгляд мгновенно становился тверже закаленной стали, а в голосе появлялись такие ледяные нотки, способные заморозить похлеще самых лютых Норильских холодов. в нем удивительным, почти невероятным образом сочетались внутренняя, детская мягкость и внешняя, несокрушимая, гранитная твердость. – Суровый универсамовский теперь, епта! – громогласно, на всю улицу, так, чтобы слышали все, кто был поблизости, и даже те, кто был далеко, прокричал Владимир, и его собственный зычный, заразительный, почти мальчишеский смех яркой, неудержимой волной прокатился по округе, подхваченный ответной, хоть и более сдержанной, но такой же искренней улыбкой Данилы, в глазах которого зажегся новый, доселе неведомый ему огонек. это только начало.