тяжелый выбор

в подвальной качалке, их импровизированном пристанище и месте силы, воздух был густым и тяжелым, пропитанным едким, въедливым запахом застарелого пота, резким, металлическим привкусом недавно пролитой крови, который, казалось, навсегда впитался в потрескавшиеся стены, строительной пылью, висевшей в воздухе плотным, сероватым облаком, и каким-то невыносимо дешевым, приторно-сладким одеколоном, которым кто-то из парней, очевидно, пытался перебить остальные, куда более неприятные и смердящие запахи, но делал этим только хуже, создавая совершенно невыносимую, тошнотворную смесь ароматов. пришили Даню на удивление для всех новеньких без традиционных для таких случаев показательных избиений и унизительных проверок ‘на прочность’, ибо для большинства присутствующих ‘старичков’ он уже давно был как свой, надежный и проверенный, да и пацаны не понаслышке знали его возможности, его стальной в нужных ситуациях характер и умение постоять за себя и за тех, кто ему дорог. вообще-то, этот рыжеволосый парень, которого теперь все звали Суровым, не особо любил насилие в любом его проявлении, сторонился его, насколько это было возможно, и для него решение вступить в группировку было равносильно тому, чтобы добровольно перешагнуть через самого себя, через свои принципы и убеждения, сломать что-то важное внутри. но он сделал этот шаг осознанно, ради, как ему казалось, высшего блага, ведь он почти каждый день, идя по своим делам, лицезрел на улицах их района удручающие картины: осколки разбитых пивных бутылок с бурыми, засохшими подтеками крови на асфальте, слышал пьяные разборки и видел разбитые до самого мяса, в кровавую кашу, костяшки своих и чужих товарищей, возвращавшихся с очередных ‘стрелок’. идя теперь по этой уже кем-то до него протоптанной, кривой и опасной дорожке преступного мира жестоких казанских улиц, он с пугающей ясностью осознавал, что свернуть с неё, вернуться к прежней, относительно спокойной жизни, будет практически невозможно, если вообще реально. но мысль о том, чтобы остаться живым в этой мясорубке и, самое главное, сохранить в целости и сохранности свою сестру, уберечь её от грязи, жестокости этого мира и лишних слез, была для него неизмеримо важнее любых моральных терзаний и принципов. и вот сейчас, сидя на старой, прожженной сигаретами скамье, в плотном, удушливом клубе горького табачного дыма, который резал глаза и забивал легкие, он отрешенно смотрел в одну точку невидящим взглядом, погруженный в свои тяжелые, невеселые думы, и с какой-то фатальной обреченностью, которая не была присуще ему вчера днём, рядом с Вовой, понимал, что так, наверное, действительно будет лучше для всех. наверное. это тихое, неуверенное ‘наверноe’ в его голове повисло в прокуренном воздухе тяжелым, невысказанным вопросом, на который у него пока не было ответа. -все хорошо?-спросил рядом сидящий Зима -не волнуйся-на конопатом лице снова появилась яркая улыбка —— как-то странно прошел вчерашний вечер. Земфира методично и уже привычно убиралась на их крошечной, но всегда такой уютной кухне, протирая старенький стол и расставляя посуду по местам, но все её мысли были далеко от этих рутинных дел – она пребывала в тяжких раздумьях, пытаясь проанализировать каждую деталь вчерашнего разговора с братом. вообще-то, её Данила, её самый близкий человек на свете, всегда был с ней удивительно легок в общении, открыт и предельно разговорчив, несмотря ни на какую, даже самую сложную и напряженную ситуацию, в которой они оказывались. и во вчерашний, такой спокойный весенний вечер эти два его отличительных, таких дорогих её сердцу качества тоже, несомненно, прослеживались в его поведении, в его словах и жестах, но вот почему-то всё это ощущалось ею с какой-то непривычной, почти фальшивой, наигранной искренностью, как будто он что-то важное, что-то очень значимое старательно утаивал от неё, прятал за этой своей показной беззаботностью и весельем. может быть, все-таки что-то ему не понравилось в её вчерашнем, таком откровенно позднем приходе домой в сопровождении Валеры? может быть, он просто не хотел её расстраивать или обидеть своей откровенностью и только ради её душевного спокойствия и благополучия так старательно пытался казаться радостным, понимающим и нежным, скрывая за этой маской свое истинное, возможно, осуждающее отношение? и этот последний вариант особенно сильно, почти болезненно зацепил её чувствительную душу, так как её Данила, её любимый брат, всегда, сколько она себя помнила, всем сердцем желал одного – чтобы его младшая сестра была по-настоящему счастлива, чтобы её глаза светились радостью, а не слезами. но будет ли она сама по-настоящему счастлива, зная, что её брат, самый близкий ей человек, в глубине своей души не одобряет это её новое, такое хрупкое и такое желанное новое счастье? а может быть, все это лишь её пустые, беспочвенные домыслы, плод её разыгравшегося воображения, и она напрасно накручивает себя, терзаясь ненужными сомнениями? и снова из её тягучих дум её вывел уже такой знакомый, пронзительный свист под самыми окнами их небольшой кухни, а затем громкое, немного нетерпеливое и протяжное: ‘Земфира-а-а!’ медленно, словно нехотя, сползая по гладкой, прохладной поверхности кухонного комода, заставленного разномастной посудой, она с каким-то странным недоверием смотрела в мутное оконное стекло, за которым, конечно, не виднелся настойчивый силуэт, но она представляла, как он стоит на том же месте, что и вчера. и почти физически нехотя отворачивалась, закрывая уши руками, от тех настойчивых, зовущих слов, которые так отчетливо и требовательно звучали прямо за окном, нарушая её хрупкое уединение. отвечать на этот настойчивый зов Земфира хотела, но из-за этих навязчивых, неотступных мыслей о брате, о его странном поведении, она просто не могла заставить себя это сделать – она так и продолжала молча сидеть на холодном, еще немного липком от недавней уборки линолеуме, обхватив колени руками и уткнувшись в них лицом. и вот, наконец, громкий, настойчивый голос под окном затих, но почти сразу же за тонкой стеной их маленькой кухни послышались отчетливые, торопливые шаги по лестнице; шаги, которые тяжелым, гулким эхом впечатывались в тишину старого, пропахшего сыростью подъезда, оставались отчетливым звуков в её голове. стук. раз, два, три. но Земфира всё сидела и сидела, не двигаясь с места, словно окаменев, затаив дыхание и надеясь, что он просто уйдет. – ну ты чего? – с каким-то искренним, почти детским недоумением и нотками обиды в голосе проговорил Валера за старой, видавшей все советской дверью, за которой после этих слов послышался отчетливый, недовольный, почти агрессивный выдох, а затем уже удаляющиеся, более тяжелые и быстрые шаги, спускающиеся вниз по лестнице.