Часть 2

      Дворцовый парк раскинулся на сорока трех акрах и, если верить путеводителем, служит даже большим украшением города, чем сам дворец. Здесь есть липовая аллея, посаженная еще папиной прабабушкой, старинный грот с великолепными статуями, пруд, которому поближе к осени великодушно разрешается подернуться ряской, и цветники. Два раза в неделю в парке устраивают экскурсии, а каждое третье воскресенье сентября он открыт для всех желающих. Таково было желание прабабушки, страстно увлеченной садоводством. Эту свою страсть она пыталась передать всем без разбора.       Для того, чтоб попасть в парк, наша семья пользуется "садовой" дверью. Она расположена в южном крыле, там же, где и жилые покои и выходит прямо на травяные террасы с балюстрадами и мраморными вазами. Если же свернуть в сторону, можно попасть на тропинку, которой пользуются садовники, миновать заросли боярышника и очутиться прямо среди деревьев.       Так я и хотел поступить, но, открыв дверь, замер, пораженный контрастом между светом ламп и кремовыми стенами прихожей и изобилием света и красок под вольным небом.Все вокруг было полно того веселого света, который так подходит к резному золоту кленовой листвы, к кармину и багрянцу подстриженных кустов и все еще по-летнему зеленой сочной траве.       Любоваться осенними парками занятие банальное, а уж описывать их еще банальней, но я очень люблю наш парк и особенно осенью. Я постоял немного на крыльце, пытаюсь понять, почему же именно осень я люблю так сильно. Праздничное многоцветие листвы, о, да. Все эти оттенки красного: багрянец и кармин, которые внушают чувство полноты жизни, пришедшее, вероятно, от древних людей. Красный - это цвет крови убитой добычи, цвет пищи, а значит, жизни.       Золотая листва напоминает свой спелостью сладкие фрукты, а иногда золотую с подпалинами шкуру красивых зверей. Ассоциации у меня были сугубо гастрономические, чего я устыдился. Должно быть, все-таки стоило выпить чаю, прежде чем идти гулять. И все же… этот свет уже подуставшего солнца, сквозящий в листве, блещущий в небесах... И вдруг я понял, что именно он делает этот парковый вид прекраснейшим зрелищем в мире.       Он сквозил и сиял, поднимая до своего велчия золото кленов, лаская шпалеры подстриженных кустов, дразня зелень розовых кустов, все еще сопротивляющихся наступающим холодам. Наполненные светом солнца все цвета жили, наполненные его царственной, всепроникающей мощью.       Я побрел наугад по дорожкам, стараясь увидеть все изменчивые преображения текучего словно вода и такого же, как вода, холодного осеннего света. Навестил отцветающие розы. Их пышные соцветия были разорены ветром и осыпались, но кусты все еще выбрасывали молодые бутоны. Они внушали жалость, молодые, полные сил, но закрытые так плотно, что открыться им было не суждено.Пока я бродил по дорожкам праздник света кончился, небо.       Начал накрапывать дождь. Сбылось Анжелино пророчество насчет сапог, и я порадовался тому, что послушался. В отдаленный части парка, куда я любил забираться, дорожки замостили очень давно, плитки наполовину ушли в землю и по осени здесь всегда стояла непролазная грязь. Об этом, кажется, знаю только я, но и не думаю поднимать вопрос перед парковым хозяйством. Меня вполне устраивает, что посетители, заходящие в парк в открытые дни, поспешно заворачивают назад, ворча, что уж в королевском парке могли бы навести порядок. В прочие дни здесь нет никого, и это место принадлежит мне.        Обогнув кусты шиповника, я сбавил шаг и сунул руки в карманы. Сумерки сгущаются на глазах, но листва хранит довольно света. Безветрие. Короткий дождик утих Воздух прозрачен и влажен, и кленовые листья кажутся нарисованными прямо на нем. Осенью ожидание перемен даже сильней, чем весной.Когда они приходят, с ними хочется остаться наедине в те недолгие часы, пока они замерли на узкой грани между неопределенными предположениями о будущем и тривиальными обстоятельствами настоящего. Завтра мой первый день в Университете.  Нос и руки у меня мерзли все сильней, под ногами чавкало.       В темноте я забрел в какую-то глушь. Кусты так сильно разрослись за лето, что местами мне казалось, что я потерял тропинку и иду напролом. Давным давно стоило вернуться во дворец, но мне вздумалось во что бы то ни стало добраться д ограды и взглянуть на город. Это было бы символично и драматично, но жизнь явно намеревалась превратить драму в фарс. Очередной куст стряхнул мне прямо за шиворот заряд холодных капель. И вдруг сквозь полуоблетевшие кроны вспыхнули огни. Это включили парковое освещение. Уже не помышляя о символизме, я огляделся. Что ж, ограда парка была недалеко, но между нею и мной высились домики паркового ведомства, предназначенные для хранения инвентаря, техники и тому подобного. Раздумывая попробовать ли проявить решимость и лезть через кусты до конца к намеченной цели или проявить смирение перед обстоятельствами, возвращаться в освещенные и цивилизованные места, я задержался.       Вдруг впереди зашуршало, свет фонарей погас, закрытый чьей-то тенью.       - Эй, - услышал я голос Карла.       -  Я тут.       - Вот и хорошо, а то нет никакого желания месить грязь. Снова зашуршало.       - Где ты, собственно? Я с трудом выбрался на дорожку (было ощущение, что гостеприимная бузина порешила вовеки не расставаться со мной.       - Ого, - сказал Карл. – Приветствую тебя, первобытный брат мой, обитатель чащ. Он достал из кармана сигареты и чиркнул зажигалкой. Курения за ним раньше не замечалось.       - А как же футбол?       - Ну, я, во-первых, не профессиональный спортсмен, а во-вторых не так уж часто я это делаю. Ты, кстати, первый, кто об этом узнал.       Я почувствовал запах дыма от дорогого табака. Вероятно курил Карл не не часто, но натренироваться успел: не кашлял.       Я рассказал ему о своем открытии. Тот выслушал и сказал:       - А ты больше живописью не занимаешься? Рассуждаешь, как художник.       - Нет. Да и то, чем я занимался, живописью не называется.  В школе я года два ходил в класс акварели. Масло отпугивало меня застывшей точностью форм, и тем трудом, который надо потратить, прежде чем тебе удастся воплощать воздух и воду, воздушность тканей и тепло человеческого тела тяжеловесными мазками. Акварель позволяла мечтать, водя кисточкой по бумаге. Можно было играть с цветами, точно заново создавая и раскрашивая мир.       - Как настроение в общих чертах? – спросил брат.       - Сам не знаю. - Могу предположить, что идея окунуться в обычную жизнь тебя не пугает.       - Конечно, нет.       - Меня тоже не пугала, но как оказалось, в эту обычную жизнь окунуться не так-то просто. У меня на первом курсе, например, я с удивлением обнаружил половину тех, с кем учился в Дарроу. Целая куча баронесс и виконтов. Все делают вид, что они обычные люди, таскают книги в руках, расхаживают в свитерах из супермаркета, а шоферы оставляют машины за два квартала из Университета. А я-то надеялся пожить среди людей.       - Я и есть обычный человек. Из-за меня ажиотажа не будет.       - У тебя весь день какое-то неопределенное выражение лица, не пойму, киснешь ты или нет. Я вздохнул и попросил у Карла сигарету. Тот не дал.       - Сам не знаю, зачем живу, - признался я. – Вот школу я окончил, теперь иду в университет и его тоже окончу, я выбрал исторический факультет сам не знаю, почему. Не вижу я себя историком. Просто, чтоб быть подальше от настоящей жизни, наверное.       - Ну а если меня завтра переедет речной трамвайчик и наследником станешь ты, в твоей жизни появится смысл? Я пожал плечами.Карл похлопал меня по плечу, обнял и потянул назад к дому.       - У тебя «Хандра Фридриха», - сообщил он мне. В нашей семье так называется состояние когда кто-то беспричинно мрачен и угрюм.        – Вечно тебя тянет на раздумья, но это, может быть, и хорошо. Иногда полезно не дать рутине засосать тебя, а смотреть на жизнь чуть со стороны. Главное не увлекаться. Завтра поедешь в Университет, это тебя встряхнет. Я посмотрел список твоего курса. Представляешь, ни одной баронессы. В сущности, я тебе завидую. Студенческие годы – самые лучшие, конечно, если повезет с учебным заведением, но тебе повезло, не сомневайся. Начнешь заниматься, и смысл в жизни появится, а летом запишись на раскопки куда-нибудь поближе к морю. Я слышал снова копают Тетис. Хорошая компания, тяжелый физический труд, все это пойдет тебе на пользу. Ты мало двигаешься, по-моему, в этом все дело.       Он затушил сигарету о землю, но не выбросил. Несомненно, чтоб бросить куда-нибудь в ближайшую урну. Любой, кто был бы таким праведником, внушал бы ненависть, но не Карл.       - Ладно, пошли, - сказал он. - Если хочешь, можешь сказать всем, что я курю.       - Тоже мне сенсация, - проворчал я. За ужином, разумеется, только и разговоров, что о моем поступлении.        - Доволен? – спросил отец. – Сможешь больше времени проводить с нами.        Последние шесть лет я учился в Дарроуби, закрытой школе, где получают образование все, кто может осилить тамошние цены. У таких школ устойчиво дурная репутация, но к нашей она не относится. Изоляция наша была весьма относительна. В Дарроуби приходилось сидеть безвылазно, но сама она, изначально расположенная довольно далеко от города в «живописной лесной местности», за последние сто лет приблизилась к городу вплотную, так что оказалась в городской черте, и мы на выходные дружно садились на трамвай и отправлялись по домам.       Я до сих пор с грустью вспоминал наши весенние походы, осенние костры и конечно, ночь ведьм, которую праздновали каждый Хэллоуин. Мы все наряжались нечистой силой и легально бесчинствовали всю ночь, время от времени забегая в столовую, где был накрыт умопомрачительный стол со сладостями и неизменными тыквами со вставленными внутрь свечами.       Жаль только что Чарльз и Гектор, с которыми я был особенно дружен все шесть лет, по настоянию родных поступили в военное училище и теперь шлют мне письма, в которых воспоминаний о прошлом больше, чем рассказов о настоящем.       - Я думал снять квартиру где-нибудь в городе, - бросил я наобум,  – Я бы нашел себе работу и сам ее оплачивал.       Отец внимательно взглянул на меня:       - Надоели мы тебе?       - Нет…       Анжела заерзала.       - Папа, ты же ему не разрешишь? А ты, Фриц, просто не знаешь, что еще придумать, чтоб привлечь к себе внимание!       - Работать тебе нет никакой необходимости, сам знаешь, - сказал отец, - я бы на твоем месте сосредоточился на учебе. На каком периоде ты собираешься специализироваться? Я пожал плечами.       - Вот видишь! – не удержалась Анджела, - Он сам не знает, чем заняться…       - Хорошо-хорошо, - сказал отец, - не будем спешить с обвинительными вердиктами.       - Я ему предложил съездить летом на раскопки, - сказал Карл – если тоска п уединению вконец его накроет, выроет себе землянику в парке. Не зря же его тянет в кусты, может там и будет жилище нашего отшельника. Я прицельно пнул его ногой под столом.        - Нарушение границы и враждебные действия против мирного населения! – очень натурально изумился брат и ответил мне тем же, все-таки футболист. Больно и вразумительно.       Мне вдруг стало весело, и я с куда большей симпатией поглядел на утку под апельсиновым соусом и артишоки. Все-таки я очень люблю свою семью, хотя меня и гложет мысль, что мне до них далеко. А еще я вдруг понял, чего страшусь. Завтра мне предстоит встретиться со своим курсом, и как знать, как встретят меня юноши и девушки из обычных семей, далеких и от королевского дворца, и от аристократических особняков.       В Дарроуби меня защищало положение, но здесь, как я догадывался, эта защита могла не сработать. Как ни странно, именно эта мысль меня и развеселила. В конце концов мне всегда хотелось быть обычным человеком. Придется побороться за место под солнцем. Возможно, именно этого мне всегда и не хватало.       - Кстати, в чем ты собираешься пойти? – спросил меня Карл.- Как в Дарроуби.       - В костюме и галстуке? Не советую. Будешь здорово выделяться. Учти, на воле это не принято. Оденься попроще, но с намеком на парадность и впишешься идеально.       К моему облегчению обо мне больше не говорили и спать я пошел почти веселым. Укладываясь, я попытался понять, отчего же у меня так вдруг изменилось настроение, но так и не понял. Возможно, Анжела права, мне просто хочется привлечь к себе внимание.