Глава 6 — Запах страха

      Жизнь под одной крышей с Шуном Асано не напоминала ни укрытие, ни передышку. Скорее — тонкую грань между заточением и войной, в которой не объявлен ни один выстрел. Его квартира — чистая, собранная, почти безликая — быстро начала напоминать Мие клетку с прозрачными стенами. Здесь ничто не ускользало от его взгляда: когда она просыпалась в гостиной, а у него закипала вода в чайнике в объединённой кухне, когда изредка шумели полы под её шагами или щёлкала дверь в ванную. Он ничего не запрещал и не приказывал, но она чувствовала — каждое её движение он держал в поле зрения. И если бы не молчание, которое висело между ними как натянутая струна, всё это можно было бы принять за осторожную заботу, но он молчал. Слишком долго, слишком внимательно.       Она не задавала вопросов. Пока. Но в её взгляде уже проступало то, что рано или поздно сорвётся с губ: почему? Почему его родители — Хаору и Саёри Асано — расправились с её семьёй? Почему он, сын тех, кто, по её мнению, разрушил её прошлое, теперь держит её в этой мнимой безопасности и смотрит на неё так, будто в любой момент может повернуться спиной или вытащить нож? А Шун… он чувствовал всё. Каждую её попытку держать дистанцию, каждый вопрос, ещё не заданный. Он не боялся, не злился — скорее, жил в постоянной, глухой, вязкой борьбе с самим собой. Он ненавидел, что должен держать её рядом, как ненавидел, что не может просто выбросить из головы картину брата — мёртвого, холодного, с её кровью в теле. Он знал, как звучит история про подставу, как часто в деле кланов используют чужую ДНК, как тонко умеют манипулировать биологией и страхом. Но знал и другое: клан Мугунхва никогда не действовал без причины и никогда не щадил.       Каждый вечер, когда он возвращался в квартиру, она была там — живая, реальная, неуместная. И каждый вечер он напоминал себе: «Это временно. Это — ради дела. Ради правды». Только вот правда начинала принимать слишком человеческое лицо.       Прошло три дня прежде чем первая зацепка себя обнаружила. Шун вбежал в квартиру, не дожидаясь, пока она что-то скажет, и бросил планшет на стол. На экране мигало новостное уведомление: «Новый препарат на подпольном рынке: временное исцеление любой болезни. Эффект — 12 часов. Побочные эффекты — неизвестны». Он поднял глаза на Мию.       — Слишком похоже на твой настой, чтобы это было совпадением.       Она ответила одним сосредоточенным взглядом и подошла ближе, вглядываясь в состав, в размытые описания эффекта. Там не было указаний, но хватало догадок. И каждый комментарий, каждый слух в подпольных каналах звучал всё яснее: кто-то использовал её кровь. Или то, что когда-то с ней контактировало.       — Согласна, — оперативно кивнула она. — Но нужен образец. Если он действует только 12 часов, значит, они только в стадии разработки, — сконцентрированно сказала она, всё ещё смотря в его планшет. — Но если они уже начали продавать препарат на улицах… Что это значит? Нуждаются в деньгах? Наращивают силу имени?       Голос звучал озадаченно, но заинтересованно, ищуще и словно решающе непростую загадку.       — Или просто тестируют спрос, — отозвался он, садясь напротив. — Но это всё неважно, пока у нас нет доказательств. Только догадки. А догадки никого не посадят.       Он провёл пальцами по подбородку, взгляд метнулся к другому окну на планшете — фото серых пластиковых капсул и сделанных наспех упаковок, где не было ни лицензий, ни сертификатов. Только символ — стилизованный цветок гибискуса — едва заметный, как будто случайный. Шун взглянул на неё вновь.       — Мы едем за образцом. Сегодня ночью. У меня есть один источник в Южной зоне, он знает, где искать.       Он встал, резко, будто сам себе только что отдал приказ, и начал собирать вещи.       — Возьмём минимум. Скажем, что у нас больной ребёнок. Или один из нас при смерти. Такие истории хорошо работают в этих кругах. Чем отчаяннее ложь, тем правдоподобнее, — он бросил на неё короткий, испытующий взгляд. — Сможешь сыграть жену?       Она застыла буквально на секунду, не ожидавшая подобного плана, но взгляд остался таким же сосредоточенным. Она взвешивала варианты, но особенно свою эмоциональную устойчивость.       — Мы не похожи на тех, кто при смерти, поэтому ребёнок будет звучать более правдоподобно, — констатировала она. — Если для дела, смогу, — добавила следом она, ещё раз кивнув.       — Хорошо, — коротко кивнул он. — Тогда так и сделаем.       Он протянул ей неприметную куртку и кепку, затем сам переоделся в одежду попроще: старую рубашку, поношенные джинсы. Ни одной детали, выдающей профессию или статус. Он выглядел так, как и должен был выглядеть отец ребёнка, отчаянно ищущий хоть каплю надежды.       — Мы скажем, что ребёнку шесть. Хронический иммунодефицит. Никакие препараты не помогают. Отчаялись. Услышали, что здесь можно найти то, чего нет в аптеках. Не бойся деталей — чем больше подробностей, тем меньше подозрений.       Он не стал спрашивать, готова ли она, просто вышел первым, как и тогда, когда всё только начиналось.       — Мне, на минуточку, 24, — догнав его, заметила спокойным тоном она, пусть бровь и приподнялась в скептицизме. — Добиваем молодыми родителями? Или ты выглядишь моложе своих лет?       Шун чуть замедлил шаг, мельком взглянув на неё сдержанно, почти с усмешкой в глазах.       — Мне 23, — отозвался он сухо. — Мы с тобой статистически идеальная пара для таких случаев. Молодые, наивные и отчаявшиеся. Самый удобный клиент для уличной торговли надеждой.       Он нажал кнопку на брелке, и фары машины мигнули в темноте.       — Главное — говори меньше. Пусть думают, что я за тебя всё решаю. Такие пары вызывают меньше вопросов. А если что-то пойдёт не так… — он открыл ей дверь машины, — импровизируй. Главное — не теряй лицо.       — Поняла, — протяжно отозвалась она, подмечая насколько реалистично звучит история, аж внутри проскользнула неприязнь к юной глупости.       Поездка прошла в напряжённой тишине. Ни один из них не пытался начать разговор — не из упрямства, а скорее из нежелания касаться того, что нарастало между ними медленно и тяжело, как туман над землёй. Свет от проезжающих фонарей ложился на лица и исчезал, отражаясь в боковых стёклах машины. Иногда Мия бросала короткие взгляды в окно, иногда — на профиль Шуна, который был сосредоточен, собран, холоден. Будто вовсе не человек, а механизм.       Южная зона встретила их узкими переулками и тусклым, дрожащим светом неоновых ламп. Здесь пахло гарью, влажным бетоном и скрытым страхом. Машину пришлось оставить за два квартала до места, чтобы не вызывать подозрений.       — Держись ближе, — коротко бросил он, когда они свернули в подворотню. — И помни, что нас здесь никто не защитит.       Толпа начинала сгущаться ближе к одному из перекрёстков. На первый взгляд это напоминало стихийный рынок: грязные столы, покрытые плёнкой, коробки, небрежно расставленные лампы. Но стоило присмотреться, как становилось понятно: каждое движение здесь — часть чёткой схемы. Покупатели и продавцы обменивались быстрыми словами, шептались, исчезали за занавесками, появлялись с пустыми руками и напряжёнными лицами.       — Вот он, — Шун указал подбородком на щуплого мужчину у прилавка с символом гибискуса, вырезанным на металлической табличке. — Мы подходим вместе. Ты — мать и молчишь. Я — отец и говорю.       Он сжал её руку крепче, чем было нужно, но только на миг — как будто проверял, вжилась ли она в роль. А она вжилась, глаза были на мокром месте, а взгляд профессионально выдавал усталость и горе. И уже в следующую секунду они шагнули вперёд, пряча правду под выученной ложью.       — Добрый вечер, — начал Шун, голос его звучал глухо, но с нужной интонацией: сдержанная паника, вежливость и тонкая безысходность. — Сказали, у вас есть кое-что. То, что может помочь. Нашему сыну шесть. У него… — он сделал короткую паузу, — редкое заболевание. Хронический иммунодефицит. Мы испробовали всё. И если есть хоть малейший шанс…       — Хоть малейший… — тихо вымолвила Мия, будто вот-вот сорвётся в слёзы, но удержалась, повиснув где-то на грани.       Шун не договаривал. Он знал, когда лучше замолчать и дать воображению продавца дорисовать нужную картину. Тот оглядел их без особого интереса: ещё одни отчаявшиеся, которые готовы платить за иллюзию.       — Дорогие вы, «родители», — проворчал он, отрываясь от своего телефона. — Такие всё и скупают. Вам бы в храм — молиться, а не на рынок.       Он лениво потянулся к ящику, достал неприметный блистер с двумя капсулами, обмотанный резинкой.       — Двенадцать часов. Потом будет хуже, чем было. Но зато — двенадцать часов счастья. Стоимость знаете?       Шун коротко кивнул, незаметно передал заранее подготовленную сумму. Мужчина пересчитал быстро, взглядом скользнув по Мие, будто только сейчас замечая её.       — Слишком хорошенькая для таких мест, — бросил он. — Надеюсь, ребёнок — действительно ваш.       Шун не ответил. Он взял капсулы, поблагодарил едва заметным кивком и отступил, увлекая Мию за собой прочь от прилавка, из толпы, в сторону переулка, где начиналась дорога назад.       — Быстро, — тихо бросил он. — Пока никто не передумал.       Они не успели пройти и пары шагов, как из-за одного из прилавков вышли трое. Один — высокий, с узкими глазами и надвинутым капюшоном, двое других — плечистые, молчаливые, но с внимательными взглядами. Их движение не было хаотичным — скорее слаженным, как у тех, кто привык работать в группе.       — Слышь, парочка, — заговорил первый, усмехаясь. — Лица новые. А мы тут всех знаем. Чего ищете? Ребёнок, говорите, болен?       Он окинул их цепким взглядом, а один из его спутников сделал шаг ближе, будто проверяя, не дрогнут ли. Второй хмыкнул:       — А у вас и тревоги в глазах нет. Как будто не сдохнуть сюда пришли, а сыграть что-то.       Шун шагнул вперёд, заслоняя опасливо смотрящую на него Мию, глаза сузились, но голос остался спокойным:       — Услышали, что здесь можно найти препарат. Сын болен. Мы отчаялись. Заплатили и уходим.       — Угу, — протянул третий, сверля уже её долгим, липким взглядом. — Уж очень ты красивая для таких мест. Прям жалко, что не по делу пришли.       Шун медленно поднял руку, будто призывая к тишине:       — Нам не нужны проблемы. Мы уйдём и забудем дорогу. Дальше дело за вами.       Некоторое напряжённое молчание — а потом тот, что в капюшоне, фыркнул:       — Ладно. Только если вернётесь, не удивляйтесь, если вас никто не вспомнит.       Они отступили, растекаясь обратно в тень. Шун схватил Мию за руку и быстро повёл её в сторону выезда с рынка.       — Чуть не сорвалось, — процедил он сквозь зубы. — В следующий раз — без импровизаций. Любой лишний взгляд может стоить жизни.       — Я пыталась помочь. Кто виноват, что у тебя взгляд ледяной глыбы? — тихо возмущалась она, чтобы не привлекать лишнее внимание.       Он же не ответил, не реагировал. Они ещё не добрались до машины, когда он крепче сжал её запястье и, не оборачиваясь, прошипел:       — Вперёд. Без остановок. Ни с кем не разговаривай.       Он вёл её через узкие переулки, петляя, как по лабиринту. Только когда они выбрались на более оживлённую улицу и смешались с потоком редких прохожих, он позволил себе обернуться. Лицо Шуна было каменным, но глаза чуть прищурены — он анализировал всё: свет фонарей, шум позади, каждую тень, скользнувшую по стене. Только после нескольких поворотов, убедившись, что их никто не преследует, он вывел Мию к припаркованной неподалёку машине. Когда они сели в салон, он запер двери, вставил ключ и только тогда, впервые за весь вечер, позволил себе выдохнуть. Его руки на руле были напряжены, костяшки побелели от усилия.       — Кто бы говорил о взгляде, — выдохнул он, не глядя на неё. — Сама растерялась. Ещё один такой взгляд — и ты бы осталась там.       — Хочешь сказать, другой человек на моём месте бы остался спокойным, если бы о нём отзывались, как о дешёвой, но красивой кукле? — она повернулась к нему всем корпусом, явно выдавая раздражение.       Шун наконец повернул голову, встретившись с её взглядом. Его губы дёрнулись, но не в усмешке, а в жёсткой, усталой линии.       — Если бы ты не была такой куклой, им бы не было на что пялиться, — произнёс он резко, но тут же выдохнул сквозь зубы, опуская глаза. — Не это я хотел сказать, — он провёл рукой по лицу, задержав ладонь на лбу. — Я не защищаю их. Просто это не место, где можно позволить себе эмоции. Ни злость, ни обиду, ни достоинство. Только инстинкт. Понимаешь?       Он снова посмотрел на неё, на этот раз без ярости, но и без мягкости, просто ровно. Впервые за вечер — по-человечески. Она ничего не ответила, только громко выдохнула и отвернулась к окну. Внутри кипела злость, перемешанная с раздражением, накопленным ещё с переулка с теми тремя.       — Я не кукла… — почти неслышно сказала она, когда машина тронулась.       — Знаю, — коротко отозвался он, не повышая голоса, но и не смягчаясь. — Это не оправдание. Но здесь никто не играет по правилам. Не кукла — хорошо. Докажи. Не здесь — позже. Просто не дай этим ублюдкам повод думать, что ты слабее, чем есть на самом деле.       Он смотрел вперёд, но голос уже звучал иначе. Словно за скрежетом привычной холодности пробивалось что-то иное, сухое, но настоящее.       — Мы почти на месте.       Они снова двигались по улицам города теперь уже тише, в полной тьме спального района, где каждый силуэт мог показаться подозрением. Когда машина въехала в подземный паркинг, Шун припарковался ближе к лифту и заглушил двигатель. Тишина повисла между ними. Он бросил на Мию быстрый взгляд.       — Пойдёшь первой. Я осмотрюсь, проверю, не засветились ли где по пути. И не забудь — не включай свет сразу, как зайдёшь. Дай глазам привыкнуть. Мало ли кто следит.       Не дожидаясь возражений, он вышел первым, огляделся и только тогда тихо хлопнул дверью, оставив её на мгновение в полной тишине. Она вышла следом. Тени паркинга, бетонные колонны, ровный гул вентиляции — всё казалось чужим, как и весь этот вечер. Как и человек, в чью квартиру она снова вынуждена возвращаться. Она поднялась и вошла в квартиру с тяжёлым выдохом. Как и было сказано, свет она не включала, но и вглубь квартиры заходить не торопилась, стояла в прихожей, потупив взгляд в пустоту. Только сейчас к ней подкралось осознание, что это был её первый выход на улицу за последние дни. И он вышел именно таким. Тяжёлые мысли плотным слоем опускались на неё, как бы она не пыталась отмахиваться от них всё это время. «Нельзя испытывать ничего отрицательного.» — она продолжала твердить себе. Только работало это в противоположную сторону, словно только притягивало те самые отрицательные эмоции и позывы, позволить которые было равно смерти.       Спустя несколько минут она отмерла, разулась и прошла дальше. Мия почувствовала, как температура квартиры успела повлиять на неё, пока она тонула в своих размышлениях. Лёгкие капельки пота выступили на лбу под кепкой. Она только сняла верхнюю одежду, как послышался щелчок входной двери. Шун вошёл тихо, но едва пересёк порог, что-то в воздухе заставило его остановиться. Его тело на долю секунды напряглось — не от опасности, а от странного, едва уловимого запаха, который повис в пространстве. Он сделал шаг вперёд, вбирая носом воздух, как это делал инстинктивно, неосознанно. Тепло кожи, лёгкая влага, и тонкий, пульсирующий, ни с чем не сравнимый аромат, будто сквозь тишину квартиры проскользнуло что-то живое, искажающее восприятие. Он знал этот эффект. Или, по крайней мере, слышал о нём, но никогда прежде не ощущал так близко. Его взгляд метнулся в сторону, туда, где едва угадывался её силуэт. И в этот момент всё внутри будто натянулось, как струна, которой достаточно одного прикосновения, чтобы порваться.       Он сжал челюсть, чувствуя, как напряжение расползается по телу огнём. Его мышцы будто откликнулись на этот запах быстрее, чем разум успел вмешаться. Что-то первобытное, глубоко спрятанное в его природе, вдруг проснулось. Он сделал ещё шаг, ближе, взгляд всё ещё был прикован к её силуэту. Он не хотел этого, он пытался сопротивляться, но пелена между самоконтролем и инстинктом начала истончаться. Как будто весь мир в этот момент сократился до одного дыхания — её. И один неверный шаг, одна секунда — и всё сорвётся. Он застыл на месте, сдерживая себя с последним остатком воли, а в висках уже стучало одно лишь слово: «Стой.»       Мия вздрогнула, когда почувствовала, как он внезапно приблизился.       — Ты чего? Слежка? — слегка растерянно, с обеспокоенностью в голосе спросила она.       Однако Шун ничего не ответил, лишь прижался ближе, обхватывая её обеими руками за талию хваткой, в которой нельзя было увернуться. Она уперлась локтями и руками ему в грудь.       — Ты что творишь?! — голос повысился на рефлектормном автоматизме.       Шун будто не слышал её слов — или слышал, но не мог на них откликнуться. Его лицо оказалось слишком близко, и он медленно наклонился, втягивая носом запах её кожи в том месте, где шея переходила в плечо. Этот аромат бил точно в центр разума, отсекая всё лишнее — время, мысли, слова. Осталась только она. Только запах, как зов, как приказ, от которого невозможно отмахнуться. Он провёл носом вдоль её шеи, затаив дыхание, будто ждал, что это даст ему контроль, но с каждым вдохом становилось только хуже. Всё внутри Шуна кричало — остановиться, отойти, вспомнить, кто он и что делает. Но тело не слушалось. Он прижал её ближе — резко, почти срываясь, настолько сильно, что у Мии не осталось пространства ни на шаг назад, ни на вдох. Запах её кожи туманом проникал в сознание, мешая различать голос разума от звериного инстинкта. Он втянул этот аромат глубже, будто хотел вытеснить им всё остальное: сомнения, границы, страх. Его ладони вжались в её спину, и в этот момент — всё будто остановилось. Только биение её сердца и желание, которое он не просил, не звал, но которое подчиняло каждый нерв в теле. Его губы скользнули к её шее, и он затаил дыхание, в последний раз пытаясь вспомнить, кто он, прежде чем окончательно перестать быть собой.       — Шун, прекрати!       Она не оставляла попыток вырваться, но физически условия были неравными: по всем параметрам он был выше и сильнее её. Она чувствовала, что он не в себе, но ничего не могла поделать со страхом, нараставшем вместе с паникой и окутанным отвращением к каждому прикосновению и дыханию на коже. Он зарычал — едва слышно, сдавленно, почти в себе. Его тело прижало её к полу, движения стали рваными, почти агрессивными. Он сорвал с неё рубашку, даже не глядя, просто чтобы добраться ближе к источнику этого сводящего с ума запаха. Пальцы впивались в кожу, губы скользнули к ключице, будто он больше не мог насытиться. Его дыхание стало тяжёлым, обжигающим.       На мгновение он прижался лбом к её щеке, едва касаясь кожи. Но никакой близости в этом не было — только борьба. Внутри него всё рвалось наружу, волна за волной. Он больше не узнавал себя, не чувствовал почвы под ногами. Он слышал только биение её сердца и ощущал, как каждый новый вдох с этим запахом только сильнее вырывает остатки здравого смысла. Ещё мгновение — и он не остановится.       — Шун, прошу… остановись…       Глаза её наполнились слезами, голос дрожал. Казалось, что сил сопротивляться у неё не осталось — настолько плотно она была прижата к холодному полу. В следующий миг он застыл, всего на секунду, но её было достаточно, чтобы Мия решилась на отчаянность. Она выкарабкалась половиной тела из-под его хватки и дотянулась рукой до первого попавшегося предмета. В этот момент она не думала, лишь действовала. Рука схватила небольшой горшок с растением на полу, вторая рука подхватила его тут же.       Глухой звук удара, и Шун уже лежит, не двигаясь. Всё стихло. Лишь её собственное дыхание — сбивчивое, рваное, громкое — гудело в голове. Руки дрожали, пальцы не слушались, страх душил изнутри, слёзы засыхали на щеках. Резким движением она встала и быстрым шагом, сбивающимся на бег, отправилась в ванную. Она даже не догадалась проверить пульс и услышать дыхание Шуна — настолько всё произошедшее охватило её ужасом за собственную жизнь.       Душ включился с шумом почти сразу, как дверь ванной хлопнула. Мия оперлась о стену душа, всё ещё тяжело дыша и прикрывая рот, чтобы не заплакать с новой силой. Вода казалась безумным спасение, словно могла очистить все следы его прикосновений, всю тревогу и панику, что походили на первобытный страх. Сердце не переставало колотиться, разгоняя кровь по организму с какой-то горечью, что уже была знакома. Совершенно не в хорошем смысле — она знала: яд продолжает распространяться.       А снаружи, в гостиной, Шун оставался без сознания. Его тело не двигалось, но и лицо не искажалось непривычной хищностью и безумием. Лишь расслабленностью и тенью страха, с которым он очнётся позже.