Зарисовка 11

Эмма улыбалась, держа за руку ничего не подозревающего Оуэна. Он хмурился, но шёл за ней, как обычно — с лёгким ворчанием и внутренним азартом. Они пробирались через полутемные коридоры лабораторного комплекса, где когда-то кипела жизнь, и в воздухе всё ещё витал слабый запах антисептика и... прошлого. — Эмма, что мы тут забыли? — спросил он наконец. — Терпение, мистер Грэйди, — лукаво ответила она. — Это сюрприз. Он только вздохнул, но в глубине глаз мелькнул интерес. Дверь в одну из боковых лабораторий скрипнула, и Эмма пропустила его вперёд. Оуэн вошёл — и застыл. На полу, в мягком вольере, оборудованном под старым куполом инкубатора, копошились три крошечных рапторёнка. Малышки — ещё пухлые, с неуклюжими движениями, но с острыми глазами и выразительными мордочками — играли друг с другом, щёлкали маленькими зубками и пытались кусать всё, что попадалось под лапки. Одна споткнулась о собственный хвост, и тут же её сестрички сбились в кучку, словно смеялись. — Что... это?.. — Эти трое — кузины Блю, — мягко сказала Эмма. — Профессор Ву рассказывал мне про оставшиеся яйца. Они не вылупились тогда, в оригинальной партии, но были заморожены. Я нашла их по его заметкам. Их мама — родная сестра матери Блю. Оуэн медленно подошёл, опустился на колени и протянул руку. Одна из малышек, не испугавшись, подползла и ткнулась в ладонь тёплым носом. — Они... они почти такие же, — прошептал он, и в голосе прозвучало то, чего Эмма раньше не слышала — мягкость, трепет, почти молитвенная благоговейность. Они провели в лаборатории целый день. Кормили малышек из пипеток, смеялись, когда та с полоской на мордочке пыталась укусить Оуэна за палец, а другая — лизнула Эмме щёку. Они уже были личностями, несмотря на возраст: одна — деловитая и внимательная, вторая — задиристая и быстрая, третья — немного неуклюжая, но ласковая. --- Вечером они вернулись в бунгало. Оуэн развалился на софе, Эмма уселась рядом, принеся планшет с десятками снимков малышек. Они смеялись, спорили и перебирали варианты имён. — Стинг, Спайс и... Гамора? — предложила Эмма. — Это или девичья группа, или команда Мстителей, — хмыкнул Оуэн. — А что насчёт военных кодов? — задумчиво предложил он. — Блю же — по системе альфы. Тогда… — Браво, Танго и Сиерра? — подхватила Эмма. Они переглянулись. — Идеально. Смех смолк. За окном глухо загрохотал гром, и капли начали стучать по крыше. Сперва робко, потом с силой, с шумом. Проливной дождь хлынул, окутывая остров стеной воды. Оуэн поднялся. — Куда ты? — Прогуляться, — коротко бросил он и вышел на улицу. Эмма смотрела ему вслед с тревогой. Что-то в его взгляде было не то — не грусть, но тень, оставленная потерей. Она не раз видела, как он смотрит на лес, на небо, будто ищет кого-то. Тех, кого уже нет. Сквозь грохот грозы и яростный шум дождя она бросилась следом, босая, в лёгком свитере, волосы прилипали к лицу, но ей было всё равно. Он стоял, опершись на балку веранды, лицо поднято к небу, мокрый до нитки. Она подошла тихо, не говоря ни слова. Он повернулся. — Я всё думаю... что они, может быть, выжили. Что Блю где-то здесь. Что однажды я снова услышу её... — голос его дрогнул. Эмма шагнула ближе. Он положил ладони на её щеки, вглядываясь в глаза, как будто хотел запомнить каждую черту. Его руки были тёплыми, сильными. Он наклонился, прижав лоб к её лбу, и провёл пальцами по мокрым волосам. — Спасибо тебе... за них. За всё. И он поцеловал её. Глубоко, жадно, будто боялся, что она исчезнет. Эмма ахнула от неожиданности, но тут же обняла его за плечи, отвечая с тем же жаром. Мир исчез — остался только этот поцелуй, этот ливень, этот мужчина, ставший её домом. Он поднял её на руки, и она инстинктивно обвила его талию ногами, не отрываясь от него. Они смеялись, не слыша собственного голоса под ревущим небом. И он понёс её обратно в бунгало — в тепло, в свет, в жизнь. Пока за окном бушевал шторм, внутри царил покой. И три маленькие рапторши — Браво, Танго и Сиерра — спали в лаборатории, не зная, что только что началась новая глава их мира. Мир, в котором были Эмма и Оуэн. И любовь — как главная сила эволюции. *********** Мозолистые руки схватили подол Эмминой рубашки и стянули ее через голову. Следующим был бюстгальтер, за ним шорты цвета хаки и трусики. Его одежда присоединилась к постоянно растущей куче, прежде чем она села на край кровати и обхватила рукой основание его внушительной длины. Он тихо замычал горлом, когда она облизнула губы. Она посмотрела на него, когда взяла его в рот, обводя языком головку. Его голова откинулась назад, и он зарылся руками в ее волосы. Эмма ввела его туда и обратно, сначала медленно, кружа языком вокруг бархатной головки члена, пока ее рука качала основание. Его бедра вздрагивали с каждым движением ее головы. Он схватил ее за плечи и потянул вверх, целуя ее до боли, когда Оуэн толкнул Эмму на кровать. Он накрыл женское тело своим, мускулистым и жестким, втираясь в ее нежное, руки ощупывали и впивались в ее более мягкую плоть. Его рот и язык двинулись вниз по чувствительной шее, по ключицам и к ее груди, где он сосал и целовал соски, грубо дергая их между зубами. Его борода обжигала кожу, но Эмма хотела большего, схватив его затылок и понуждая его вниз. Он с радостью подчинился, глубоко вздохнув, когда уткнулся носом в ее бедро. Эмма крикнула застонав почти смущенно, когда он провел пальцами по ее влажным складкам, вдавливая один, а затем два пальца в отверстие. Он обвел языком клитор, втянул его между зубами и сильно пососав, пока он качал пальцами, сгибая их как раз так, чтобы они коснулись того места, от которого Эмма бы сошла с ума. И ему это удалось. Долбя в нее пальцами и языком, она развалилась по швам, выкрикивая его имя и извиваясь на кровати. Внезапно он поднял ее ноги обхватив ими свои бедра и вошел во всю длинну. Эмма выкрикнула его имя, извиваясь навстречу. Два тела слились в одно пока он двигался в ней, затем нагнувшись поймал губы в жарком поцелуе. Когда оба достигли лимита, он отстранился позволив им кончить. После чего лег рядом обняв ее рукой. ************* Ночь опустилась на остров, унося с собой грохот грозы и оставляя после себя только шёпот дождя, скользящий по крыше, словно дыхание природы. Бунгало было окутано мягкой тьмой, прерываемой лишь золотистым светом старой лампы на прикроватной тумбе. Эмма лежала, прижавшись щекой к обнажённой груди Оуэна, и её пальцы бесцельно рисовали узоры на его коже. Спирали, круги, линии — как если бы она пыталась запомнить его не только сердцем, но и кожей, запечатлеть каждое мгновение, каждый вдох. Он молча гладил её по спине, от шеи до поясницы, затем ниже — по бедру, лениво, нежно. Его пальцы были тёплыми, немного шероховатыми, но в этом прикосновении была вся нежность мира. — Ты рисуешь что-то конкретное? — тихо спросил он, чуть улыбаясь. — Карту, — прошептала она. — Карту твоего сердца. Он засмеялся, негромко, бархатно. — Сложный рельеф, должно быть. С кучей запретных зон. — Может быть, — ответила Эмма, приподнимаясь и глядя на него. — Но я хочу изучить каждый поворот, каждую трещинку. Они замолчали. В комнате стояла тишина, в которой не было неловкости — только глубина. — Оуэн... — прошептала она, — ты думаешь, у нас может быть... настоящее будущее? Я не о дне или неделе. А о чём-то большем. Он повернул голову, глядя в её глаза. — Я уже живу этим будущим. С того дня, как ты вернулась. С того дня, как ты осталась. Она провела рукой по его щеке, тыльной стороной пальцев. — Иногда мне кажется, всё это — сон. Как будто я проснусь, и динозавры снова будут просто музейными скелетами. А ты... — она запнулась. — А я? — А ты просто человек из прошлого, которого я потеряла. Оуэн потянулся вперёд и осторожно поцеловал её лоб. — Эмма, — прошептал он. — Я не сон. Я здесь. Я с тобой. И если завтра всё снова рухнет, я всё равно выберу тебя. Опять и опять. Она улыбнулась — не ярко, а так, как улыбаются, когда внутри греет нечто важное. — И я тебя, — шепнула она. Он резко, но нежно перекатился, увлекая её за собой. Эмма с лёгким смешком оказалась на спине, её желтые волосы раскинулись по подушке, как солнце. Он навис над ней, смотря в глаза. Его ладони обвели контуры её лица, щёк, шеи. Потом накрыл губами её губы. Поцелуй был не жадным, как под дождём. Он был медленным, как обещание. Как будто он говорил без слов: «Я с тобой. Я рядом. Я не исчезну». Его рука снова скользнула по её боку, спускаясь к бедру, затем вверх, по изгибу талии. Эмма вздохнула, чувствуя, как в ней снова пробуждается трепет, но теперь в этом не было страсти, разжигаемой бурей. Это была тишина, в которой бьются два сердца в унисон. — Знаешь, — прошептал он ей на ухо, — если у нас появятся дети, они будут любить динозавров больше, чем конфеты. — Или станут маленькими палеонтологами, как мой дядя Алан, — прошептала она в ответ, улыбаясь сквозь полузакрытые глаза. — Сильные, умные, упрямые. Как их мама. — И с синими глазами, амбициозными и добрыми. Как их папа— добавила она. Он снова поцеловал её — в губы, в шею, в ключицу. Её тело откликалось, но внутри главенствовало ощущение покоя, будто они были дома, несмотря на джунгли за окном и шум дождя. Их любовь не была идеальной. Она рождалась в боли, в утрате, в страхе. Но сейчас, в этом мгновении, она была — живой. Настоящей. И в эту ночь под тропическим ливнем, сквозь щелчки дождя и биение двух тел, они вписывали свою историю в летопись острова. Там, где раньше была только борьба за выживание, теперь появилось нечто большее. Жизнь. Любовь. Надежда.