Взаперти

Железная дверь захлопнулась с металлическим звуком, отдавшимся эхом в холодных каменных стенах. Клетка была просторной, но всё же клеткой — решётки, бетонный пол, серый свет из лампы под потолком. Эмма стояла у прутьев, плотно обхватив себя руками, будто от холода, но больше — от тревоги. Оуэн молча сидел на скамье, слегка подрагивая ногой, напряжённый как пружина, готовая выстрелить. Она изучала окружающее пространство взглядом, пальцы ощупывали стену — инстинкт, выработанный ещё в 93-м, в тех джунглях, где нужно было выжить. Но вдруг её движения остановились. Чьё-то знакомое дыхание, знакомый тембр. Голос, будто из другой жизни: — Профессор Грант... Эмма резко обернулась. За пределами клетки, по ту сторону решётки, стоял мужчина. Высокий, в дорогом тёмном костюме, со строго уложенными волосами, очки в тонкой оправе сверкнули при свете лампы. И даже если бы он не назвал её имени — она бы узнала его. Воспоминания вспыхнули ярче, чем молния. — Элай Миллс?.. — прошептала она, и голос её дрогнул. Он чуть улыбнулся, как человек, которому приятно, что его узнали. — Не думал, что ты вспомнишь, — сказал он с нарочитой мягкостью. Оуэн нахмурился, вставая. Его глаза быстро метнулись между Эммой и незнакомцем. — Мы учились вместе, — тихо сказала она мужу. — Магистратура. Англия. Палеогенетика. Элай... — Да, — перебил её Миллс, делая шаг ближе к решётке. — Тогда я каждый день мечтал, чтобы ты просто посмотрела на меня. Я ухаживал за тобой, помнишь? Дарил цветы. Помогал с курсовой. Даже однажды прокричал под твоим окном, что сделаю тебя своей женой. Эмма с усмешкой повела рукой по волосам, хмыкнув: — И не зря я тебе шанса не дала. Элай качнул головой, ухмылка исчезла, осталась только странная нежность — и безуминка в глазах: — Шанс у нас будет. Всегда. Оуэн резко шагнул вперёд, встав между женой и Миллсом: — Для чего ты всё это устроил? У тебя мозги есть. Фонд бы открыл, гранты, лаборатории. А ты? Ты решил торговать исчезающими видами, как барахлом на чёрном рынке? Миллс развёл руками: — Я спасаю животных. — Ты называешь это спасением?! — голос Эммы сорвался в ярость. — Заточение, цепи, иглы, клетки — это по-твоему спасение? Элай подошёл ближе. Его пальцы на мгновение коснулись решётки, а затем — пряди её волос, которую он нежно взял, будто шёлк. Он закрыл глаза, как будто в этом было что-то почти духовное. Но прежде чем Эмма успела отшатнуться, Оуэн рванулся, схватил его за запястье и с силой вывернул руку. Элай закричал, лицо исказилось от боли. — Сломаю ка я тебе ее, — процедил он. Сразу раздался щелчок — Кен Уитли, стоявший рядом, направил на Оуэна пистолет: — Отпусти его, Грэйди. Пуля в череп — мигом решит все твои проблемы. Эмма в панике схватила мужа за плечо: — Оуэн! Прошу. Не надо… Оуэн посмотрел на неё, выдохнул сквозь зубы и отпустил руку Миллса. Тот отшатнулся, потирая запястье, но глаза его оставались прикованы к Эмме. Медленно, как зачарованный, он подошёл ближе, снова взялся за прутья, только теперь голос его стал тише, как у безумного влюблённого: — О, Эмма...как же я скучал — Угу, — холодно ответила она, — передай своему психотерапевту, что ты был близок к прогрессу. И, вложив всю силу, резко ударила его головой о железную решётку. Удар был чистым, звонким. Элай отшатнулся, пошатнулся, но устоял. Он обошёл клетку, не спеша, глядя на них как хищник, наслаждающийся каждой секундой своей власти. Его голос стал тише, почти шепотом, но от этого только страшнее: — Твой перфекционизм меня всегда поражал, Эмма. Что тогда, что сейчас. — Он резко остановился, глаза сверкнули. — Скажи мне: чем ты лучше меня? Когда в 2015 году был создан Индоминус Рекс... ты пыталась её спасти? Слова ударили по ней сильнее, чем если бы он выстрелил. Эмма опустила взгляд, губы её дрогнули, но она ничего не ответила. Молчание. Потому что он был прав. Она не пыталась. Она не смогла. Элай сделал шаг к Оуэну. — А ты? — в голосе слышалась насмешка. — Ты дрессировал рапторов. Ты общался с ними, они подчинялись тебе. Но задумывался ли ты хоть раз, сколько миллионов мог бы принести один-единственный обученный раптор? Он наклонился ближе к прутьям, между которыми находились Оуэн и Эмма. Улыбнулся, как будто говорил не с людьми, а с экспонатами на аукционе. — Вы двое. — Он кивнул. — Со своим всезнайкой, Тимом Мёрфи. И с этой наивной, Клэр Диринг... вы и породили этот новый мир Юрского Периода. — Хватит, — процедил Оуэн сквозь зубы. Кен уже поднял оружие, но Миллс, тяжело дыша, поднял ладонь: — Оставь. Не трогай. Пусть все думают, что они погибли на острове. Во время извержения. Это будет… удобнее. Он ещё раз бросил взгляд на Эмму, теперь куда более мрачный, и развернулся, уходя с Уитли. — Эй, Миллс, — окликнул его Оуэн. Элай обернулся. — Если тебе интересно… она моя жена. У нас даже ребёнок есть. Ты опоздал лет на десять. А хотя у тебя даже и шанса не было.— с усмешкой сказал Оуэн. Элай замер. Кулак на его руке сжался до белых костяшек. Он ничего не сказал. Лишь развернулся и ушёл. Тишина повисла над клеткой. Оуэн медленно подошёл к Эмме. Он был всё ещё зол, но его пальцы мягко заправили выбившуюся прядь волос за её ухо. — Знаешь, — прошептал он, касаясь губами её шеи, ставя горячий поцелуй — ты та ещё опасная вещь, раз в тебя такие уроды влюбляются. Эмма смущённо улыбнулась, щеки её порозовели, но слов не сказала. Прошло несколько минут. Она старалась успокоиться, но тело будто не слушалось. Тошнота поднялась откуда-то из глубины, голова слегка закружилась. Она на мгновение прикрыла глаза. Это чувство… Она знала его. Узнавала. Нет, она не могла ошибаться. Всё указывало на это. Уже раньше так бывало. Она не сказала Оуэну ни слова. Пока — нет. Но внутри уже знала точно: Она беременна. *************** Гул голосов затих. За тяжёлой железной дверью остались охранники, переговаривающиеся вполголоса, и чей-то далёкий кашель. Камера, в которую заперли Эмму и Оуэна, была холодной, с металлическими стенами и низким потолком. Запах бетона и масла вперемешку с чем-то кислым въелся в воздух. Эмма сидела на полу, обняв колени. Кожа на ладонях щипала от ссадин. Волосы выбились из-под резинки, и прядь липла к щеке, впитав слёзы. — Всё это… — произнесла она тихо, — словно замкнулось. Всё повторяется. Только раньше… мы верили. Оуэн, стоявший у решётки, посмотрел на неё и подошёл ближе. Присел, упёрся локтями в колени. — Расскажи. Она вздохнула, опираясь затылком о стену. — Мне было одиннадцать. Всё было как во сне. Паром, вертолёт, джунгли, динозавры… сначала — восторг. Мы были детьми, Оуэн. Мы с Тимом и Лекс бежали по траве, смеялись увидели впервые живого Трицератопса. Дядя Алан держал меня за руку, когда мы впервые увидели Брахиозавра. Я тогда подумала, что Джон Хаммонд настоящий волшебник. А Элли… она пахла травами и пылью, будто сама из археологии. Ян шутил и даже предлогал мне стать математиком и изучать Теорию Хаоса. Губы Эммы дрогнули. — А потом… всё сломалось. Тьма. Крики. Погоня. Рёв Рекси, и как нас мотало в этой машине... Я помню, как Тим лежал без сознания, а я думала, что он умер. И я — одна. С монстрам которого любила. Затем, Велоцирапторы на кухне... Она провела пальцами по щеке и усмехнулась сквозь слёзы: — А потом... после острова... Хаммонд нас отвёз сюда. В этот особняк. Всё было будто красиво и уютно. Я играла в холле, бегала по лестнице. Помню, как смеялась — впервые после кошмара. Я тогда ещё верила, что динозавры — это хорошо. Что всё это ради знаний, ради будущего. Мы все верили. И Хаммонд, и Локвуд. Даже Малькольм… может быть, в глубине души. Слеза скатилась по щеке, и она вытерла её ладонью с мягкой, горькой улыбкой. — А теперь я здесь. В том же месте. Только взрослая. И снова с монстрами, только мне кажется что эти монстры уже в моей голове. Оуэн молча посмотрел на неё, а затем медленно опустился на корточки перед ней. — Эмма, — произнёс он спокойно, но твёрдо, — ты не виновата. Ни в чём. Он протянул руку и стёр её слёзы большим пальцем. — Это не ты построила этот парк. Не ты клонировала хищников. И уж точно не ты их продала. Это всё — наши ошибки. Мои ошибки. Я думал, смогу контролировать. Смогу дрессировать. Но мы все просто продолжили игру Хаммонда, только другими словами. Он встал, выпрямился, его голос стал резче: — Но сейчас не время разбираться, кто виноват. Сейчас надо жить. Ради Джеймса. Имя сына словно эхом ударилось в стены камеры. Эмма подняла глаза. — Джеймс… — прошептала она. — Он ждёт нас, Эм. Свою маму. И своего папу. И ты знаешь, какой он — с этими своими вопросами и глазами, как у меня. Он думает, что я — супергерой, — Оуэн ухмыльнулся. — А ты — волшебница. Эмма рассмеялась сквозь слёзы. Смех был хриплым, но настоящим. Она уже открыла рот, чтобы сказать… сказать то, что держала в себе — что в ней снова зарождается жизнь. Что Джеймс станет старшим братом. А она с Оуэном снова родителями. Но внезапный грохот прервал её. БУМ! — Что это? — выдохнула Эмма. Оуэн метнулся к решётке. Через отверстия между прутьями он увидел движение в соседней клетке. — Ну-ну, — проговорил он с удивлённой улыбкой. — Кто там? — Глядите, кто проснулся… — ухмыльнулся Оуэн. В соседнем вольере стоял Стигимолох. Маленький, упрямый, лобастый динозавр с костяным куполом вместо черепа. Он зевнул, потянулся, встряхнулся и… резко рванулся вперёд. БУМ! — он ударил лбом о стенку клетки. Металл завибрировал. — Да ты у нас, братец, ещё и с характером, — проговорил Оуэн, присвистывая. — Ещё разок, малыш. Он подмигнул Эмме: — Кажется, у нас появился шанс. Замок на их клетке скрипнул. Штырь немного выдвинулся. Ещё один такой удар — и они будут свободны. Эмма встала, сердце билось учащённо. Она взглянула на Оуэна, и на лице её было новое выражение — надежда. А где-то в глубине души, в самом её центре, бился новый пульс. Ещё один, едва слышный. И он тоже ждал.