Бойцы по натуре

Снег хрустел под сапогами, слепя отражённым светом зимнего солнца. Сьерра-Невада не жалела ни холода, ни красоты. Всё здесь казалось нетронутым — нетронутым и вечным. Белые вершины, чёрные сосны, синие тени. И кое-где, словно из сна или кошмара, двигались те, кого не должно было быть. Паразавролофы. С холма, укрытого свежим снегом, Эмма стояла, заслонив ладонью глаза от бликов, и наблюдала за происходящим внизу. Трое всадников — Оуэн и двое местных — скакали за стадом из трёх Паразавролофов, мирных травоядных, но в эти дни они стали объектом охраны, мониторинга и иногда — отлова. Один из них отделился от стада и сбился с пути. Именно за ним и гнался её муж. Он, как всегда, действовал инстинктивно. Быстро. Чётко. В седле — как будто родился в нём. В руке у него была верёвка, которая уже через пару секунд взвилась в воздух. Легкая, быстрая — она обвилась вокруг шеи динозавра, затянулась, но не туго. Движением руки он направил канат к ближайшему дереву, обмотал — и динозавр, споткнувшись, затормозил, фыркая и дёргаясь. — Тихо... тихо, малыш... Всё хорошо... Всё уже хорошо, — услышала Эмма его голос даже с расстояния. Он подошёл к животному и мягко, как со щенком, провёл ладонью по длинной морде. — Ты просто испугался, верно? Она не удержалась и улыбнулась. Скользкий снег блестел, воздух был ледяным, дыхание вырывалось белыми клубами. И среди всего этого — её муж, в старой кожаной куртке, с шляпой, слетевшей с головы. Всё такой же упрямый, всё такой же бесстрашный. — Какой же ты ковбой, Оуэн Грейди... — пробормотала она себе под нос и, не раздумывая, пошла вниз по склону, ступая по обледенелым камням. Она подходила как раз в тот момент, когда его лошадь резко дёрнулась, и Оуэн — слишком самоуверенно отпустив поводья — грохнулся в снег, едва не подкатившись к ногам собственной жертвы. — Чёрт... — зашипел он, поднимаясь, хлопая с себя снег. Эмма, стоя в нескольких метрах, скрестила руки на груди. — Отличное приземление. Малькольм бы назвал это теорией хаоса в действии. Он поднял взгляд, и их глаза встретились. В его — раздражение. В её — ледяной вызов. — Я вроде велел тебе оставаться дома, — рыкнул Оуэн, медленно подходя. — А я вроде перестала быть подопечной под твоим командованием, — спокойно ответила она. — Дома — дети! — бросил он. — Джеймс, Миа, Мейзи! Где они, если ты здесь?! — С Мейзи. Под присмотром. В полной безопасности. У нас же теперь камеры, напоминание — двадцать первый век, — холодно произнесла Эмма. — Я пришла, потому что я больше не могу просто сидеть и ждать, пока мой муж гоняется за динозаврами и падает с лошадей. Я тоже хочу быть частью этого. — Часть этого? — Оуэн фыркнул. — Ты — мать. У тебя дети. Хватит уже играть в Индиану Джонса! — Я — учёный, Оуэн! Палеонтолог. Профессор, между прочим, с докторской степенью, которую я получила не потому что ты помог, а потому что я трудилась. И динозавры — это не только твоя территория. Они и моя тоже. Он подошёл ближе, лицо пылало, дыхание было тяжёлым. — Мы живём в мире, где любое неверное движение — смерть. Я рискую собой ради того, чтобы ты и дети были в безопасности. А ты... — он резко схватил её за локоть, — ты выходишь на линию огня, потому что не можешь усидеть на месте? Она отшатнулась. Вырвала руку. Глаза её сверкнули. Губы дрогнули, но не из страха — из гнева. — Не смей ко мне прикасаться, когда ты злишься. Я не твоя собственность, Оуэн. И если ты думаешь, что я всегда буду той же тихой, понимающей женой, которая сидит у окна и машет тебе с крыльца, то ты ошибаешься. Он был уже на грани. Дыхание — короткое, кулаки сжаты, челюсть напряжена. — Так вот как теперь? Ты хочешь мне показать, что ты такая же сильная, как я? — Я не хочу быть тобой, — прошипела Эмма. — Я хочу быть собой. И знаешь, что хуже всего? Мы когда-то понимали друг друга. С полуслова. С полувзгляда. А теперь... мы будто говорим на разных языках. Она отвернулась. Шаг. Второй. И, не глядя назад, бросила: — Я не знала, что однажды мы потеряем понимание друг друга. Он молчал. Она ушла вглубь леса, по тропе, где снег уже был утоптан её собственными следами. Лишь когда деревья сомкнулись за её фигурой, Оуэн взревел, не выдержав, и с силой ударил ногой в ближайшее дерево. Снег осыпался с ветвей, откуда вспорхнули птицы. Он остался один. С динозавром, с лошадью, с пульсирующим гневом внутри. И с осознанием, которое жгло сильнее, чем мороз: Что-то между ними действительно начало рушиться. ********** Снег сыпался медленно, хлопьями, как будто небеса зевали и лениво встряхивали подушку. Эмма стояла у временного периметра, сооружённого из деревянных столбов и толстой натянутой верёвки, рядом с остальными работниками. Перед ними, среди раздавленного снега и следов от тракторов, беспокойно переступал ногами детёныш брахиозавра. Он фыркал, будто капризный ребёнок, и издавал тягучее, жалобное рычание. Эмма чувствовала, как этот звук пробирается сквозь грудную клетку — он звучал не как угроза, а как просьба. — Ему холодно, — тихо сказала она мужчине рядом, по имени Дональд. — Его нужно немедленно увести в тёплое укрытие. Такая температура для него — как пытка. Дональд кивнул, не споря, — в его глазах было то же беспокойство. — Уже работаем над этим, профессор, — отозвался он, — мы укладываем сено и включили инфракрасные лампы в амбаре. Десять минут, и он будет в безопасности. Эмма кивнула. Она по-прежнему чувствовала себя напряжённой после утренней ссоры с Оуэном — слова, брошенные в ярости, не давали ей покоя, даже здесь, в гуще забот. Она отвела взгляд от малыша и обернулась, чтобы пойти проверить лампы… и застыла. Три шапки. Обычная чёрная — та, что Мейзи упорно носит даже летом. Синяя с помпоном — Джеймс сам выбрал её в магазине, потому что «она похожа на небо, когда папа улыбается и как полоски Блю». И, конечно же, розовенькая с ушками медвежонка — та самая, которую Миа считала уже 《прям для меня》,и всегда надевала, потому что, как сама призналась, «она смешная, а иногда быть смешной — полезно, чтобы люди меньше злились». Шапки торчали за углом деревянного контейнера, а потом — исчезли. Эмма выдохнула резко, сдержанно. Внутри всё сжалось от гнева, разочарования и — признаться честно — страха. — Мейзи... — процедила она сквозь зубы. — Конечно. Конечно, она снова решила, что правила для всех, кроме неё. Она не стала кричать. Просто развернулась и пошла. Шаг за шагом, по снегу, по следам — домой. Дом был как она и ожидала пуст. Не холодный — печка гудела, дрова были, но… дрова валялись повсюду. Целая гора свежих поленьев прямо на кухонном полу, как после взрыва. Эмма закрыла глаза, вдыхая медленно, через нос. Потом медленно выдохнула. Если бы она не знала точно, что за этим стоит Мейзи, — она бы и не поверила. Но дочка явно решила помочь по дому и бросила всё, как обычно, не доведя до конца. «Ну что ж, хотя бы не подожгли ничего. Уже успех». Она подошла к окну, чтобы закрыть ставни, и вдруг замерла. У ворот стояла Клэр. В красной куртке, с шарфом до подбородка, она держала рукой живот — и, как всегда, улыбалась. В этой улыбке было всё: тепло, озорство, упрямство и что-то неуловимо родное. Эмма поспешила открыть дверь, пропуская подругу внутрь. — Ты одна? — спросила Эмма, глядя на её живот. — Не совсем, — ухмыльнулась Клэр, положив ладонь на округлившийся живот. — Эта девочка шевелится так, будто хочет участвовать в моей следующей миссии. Обе рассмеялись, и напряжение с плеч Эммы будто спало. — Мы спасли малыша Трицератопса, — сказала Клэр. — Я, Франклин, Зия и Тим. Он был великолепен. Спокойный, быстрый, собранный. Всё сделал, как надо. — Он с тобой? — Эмма вскинула бровь. — Сейчас помогает Оуэну. По моей просьбе. Эмма сжала губы. Сердце кольнуло. Имя Оуэна вызывало болезненный отклик, особенно после их утренней сцены. — А ты? Тебе ведь нельзя так рисковать… — осторожно начала она, глядя на живот подруги. Клэр отмахнулась: — Я не из хрусталя, Эм. А моя малышка — боец. Пусть привыкает к экстриму. Кто знает, может, вырастет в того, кто однажды приручит Птеранодона с одной руки. Обе снова засмеялись, но в глазах Эммы была усталость. — Дэниэл? — спросила она, кивнув в сторону дома Клэр. — Спит, как ангел. Повезло хоть с одним, — усмехнулась Клэр. — Хотя... может, потому что он пока не умеет спорить. Эмма только вздохнула. — Вот бы мои дети хоть раз просто спали. Или хотя бы не лезли в неприятности... Как только она это произнесла, скрипнула калитка. На крыльцо въехал велосипед. За рулём — Мейзи, с лихорадочно-красными щёками. На багажнике сзади держался Джеймс, с ушибленным коленом и потухшим взглядом. А спереди — в детском сиденье — сидела Мия, завернувшись в шарф и тихо хлюпая носом. Три виноватых взгляда встретились с её глазами. Мейзи спрыгнула первой, на ходу снимая шапку и готовясь к лекции. Но Эмма ничего не сказала. Она просто развернулась и пошла к дому, кидая через плечо: — Велосипед в сарай. И да, Мейзи... сегодня ты спишь внизу, рядом с дровами, которые сама же раскидала. — Но, мам... — Без «но». Клэр, всё ещё стоя на крыльце, мягко улыбнулась и кивнула детям. Потом взглянула на Эмму. — Всё-таки ты — профессор, мама и командир в одном лице. Эмма хмыкнула, не оборачиваясь. — Просто пытаюсь не дать этому зоопарку сожрать меня. Или друг друга. — И ты справляешься, — тихо сказала Клэр, уже уходя. — Справляешься лучше, чем кто-либо. Они не обнялись, не попрощались громко. Но Эмма закрыла за ней дверь с лёгким теплом в груди. А потом посмотрела на детей — всё ещё копошащихся во дворе — и подумала: «Завтра — снова бой. Но сегодня... пусть хотя бы ночь будет спокойной».