Огонь между нами

Скрип тормозов велосипеда нарушил тишину зимнего вечера, когда Мейзи резко припарковала свой двухколёсный транспорт у крыльца. Снег хрустел под шинами, а румянец от холода горел на щеках девочки. Она сняла с головы наушники и, не дожидаясь вопросов, уже видела, как на крыльцо вышла Эмма. Суровая и усталая, с прищуром в глазах и льдом в голосе. — Где вы все были? — спросила она, не повышая тон, но достаточно чётко, чтобы ни у кого не возникло сомнений — она знала, где они были. Просто ждала, чтобы услышать это из их уст. Мейзи пожала плечами и, насупившись, кивнула в сторону Джеймса и Мии, которые поспешили слезть с велосипеда. — Нигде, — буркнула она. — И если что, эти двое за мной пошли. Я их не звала. Эмма сжала губы в тонкую линию. Глаза её оставались спокойными, но в них таилась тревога. — Ты опять ездила в город? — спросила она уже строже. Мейзи закатила глаза, на её лице отразилась смесь усталости и вызова. — Не смотри на меня как на врушку. — Потому что ты врёшь, Мейзи, — тихо, но жёстко сказала Эмма. — Смотря мне в глаза. В глазах девочки вспыхнул гнев, и голос её зазвенел от напряжения: — Я сказала, что не была в городе! Отстань, мам! Не дожидаясь ответа, она резко распахнула дверь и хлопнула ею с такой силой, что в доме дрогнули стёкла. На крыльце повисла тяжёлая тишина. Джеймс переминался с ноги на ногу, потом тихо сказал: — Нас никто не видел. Всё хорошо, мама. — Мейзи всё время оглядывалась, — добавила Миа. — Она нас берегла. Эмма, всё ещё глядя в закрытую дверь, села на корточки, оказавшись на уровне глаз детей. — Если я что-то запрещаю, значит, у меня есть на это причина, — сказала она мягко, но уверенно. — Город сейчас не место для прогулок. А вы трое... должны мне доверять. Она встала и решительно направилась в дом. Её шаги эхом отдавались по деревянному полу, пока она не нашла Мейзи в гостиной, где та раздражённо бросала дрова в камин, явно отыгрываясь на ни в чём не повинных поленьях. — Мейзи, — начала Эмма, сдерживая эмоции. — Я пытаюсь поговорить спокойно. Не обязательно срываться вот так. — Я не бешусь, — ответила девочка, не глядя на мать. — А вот ты злишься. Как всегда. Эмма закатила глаза, тяжело выдохнув. Боль, усталость, тревога — всё слилось в один нервный комок в её груди. Сначала ссора с Оуэном а теперь еще и с Мейзи сечас. — Да, я сержусь, — призналась она. — Потому что моя дочь едет в опасный город, где её могут похитить. Потому что моё слово ничего не значит. Потому что мне страшно за тебя, Мейзи. Мейзи с силой захлопнула заслонку камина и повернулась к ней. В её взгляде плескалась не злость — отчаяние. — А откуда мне знать, что хорошо, а что плохо? — выкрикнула она. — Я уже четыре года не общаюсь ни с кем, кроме вас и семьи Мёрфи! Впрочем, какая разница? Я ведь не настоящий человек. Просто копия. Подделка. Ненастоящая… Её голос сорвался, и она поспешила прочь, поднявшись по лестнице в свою комнату, словно убегая не от Эммы — от себя самой. Эмма осталась стоять на месте. Казалось, воздух в комнате сгустился. Она слышала каждый шаг дочери, каждый звук в стенах — и всё это сжимало сердце. Спустя несколько секунд она медленно поднялась наверх. Зашла в комнату, не постучав. Мейзи сидела на кровати, обняв колени. Эмма молча подошла, села рядом, взяла её руки в свои. Тёплые ладони матери охватили тонкие пальцы девочки. — Ты — моя дочь, — сказала она, тихо, но с такой уверенностью, что дрожь прошла по коже. — Родная, не родная, родила тебя я или не я… будь ты хоть создана обезьяной, Мейзи. Мне не понадобилось и минуты, чтобы посмотреть на тебя, полюбить и сказать: вот она, моя. Мой ребёнок. В глазах Мейзи заблестели слёзы. Она дрогнула, потом вдруг прижалась к Эмме, уткнувшись носом ей в шею. — Прости за грубость, мама… — прошептала она. Эмма поцеловала её в макушку. И вдруг, словно по команде, в комнату вбежали Джеймс и Миа, подныривая под мамины руки, прижимаясь с двух сторон. Момент был как фотография — тихий, уютный, почти святой. Эмма крепко обняла всех троих. И всё же не забыла про воспитание: — Но от наказания вы не денетесь, — сказала она с улыбкой. — В воскресенье все будете со мной драить чердак. — Оооо, мама… — протянули дети в унисон, стонущим хором. А потом все рассмеялись. Сначала тихо, потом громко, до слёз. Смех согревал сильнее, чем камин. Потому что он рождался из любви, настоящей и безусловной — той, что не боится копий и не требует доказательств. Она просто есть. Как дом. Как сердце. Объятия стали плотнее, почти отчаянные. Тёплые руки, сбившееся дыхание, родственные сердца, нашедшие утешение в близости. Всё замерло — злость, обиды, страх. Только любовь оставалась — упрямая, неизменная, как старая мелодия, что никогда не уходит из памяти. Но тишину нарушил звук подъезжающей машины. Мотор прорычал, потом заглох. Три головы почти одновременно поднялись. — Это папа! — пискнула Миа, первая сорвавшись с места и босыми ногами хлопая по деревянному полу. За ней бросился Джеймс, забыв даже про то, что совсем недавно пытался казаться взрослым. Мейзи тоже поддалась всеобщему азарту — уголки её губ приподнялись, лицо засветилось настоящей, искренней радостью. Словно на мгновение всё было по-настоящему, без тени сомнений. Только Эмма осталась на месте, у порога. Её руки сжались в кулаки, тело чуть напряглось. В груди снова всплыло то, что час назад она тщетно пыталась утопить в собственной правоте и обиде. Их последняя ссора всё ещё эхом звенела в её голове. Она не была бурной — скорее холодной, сдержанной, но именно такие ссоры оставляли следы, как изморозь на стекле. Её чувства были не смыты, а просто прикрыты слоем повседневной заботы. Она увидела, как Оуэн вышел из машины. Солнце ударило по капоту, обвело его фигуру тёплым ореолом. Он выглядел усталым, немного потрёпанным, но всё ещё был тем самым — её Оуэном. Тот, кто знал, как обнять так, что боль отступает, и как разозлить так, что хочется его убить. Он подхватил Мию, поднял её высоко над головой, пока она не засияла в солнечных лучах, как фонарик. — Привет, моя лягушка, — пробормотал он, целуя её в обе щеки. — Я же не лягушка, — зафыркала Миа, обнимая его за шею. — Я принцесса! — Принцесса-лягушка, — усмехнулся он, не выпуская её из рук, и уже наклонился к Джеймсу. — И ты сюда иди, парень. Джеймс сдержанно подошёл, но не успел увернуться — отец всё равно прижал его к себе и тоже поцеловал в щёку. Щека тут же окрасилась багрово-красным, и мальчик сердито пробормотал: — Я вообще-то уже большой. Оуэн усмехнулся, но ничего не сказал. В этот момент подошла Мейзи. — Здорова, мелкая, — сказал он, улыбаясь чуть теплее, чем всегда. — Здорова, большой, — откликнулась она с прежней теплотой, хлопнув его по ладони особым рукопожатием, которое они изобрели ещё два года назад. После — объятие, короткое, но крепкое. Почти незаметный жест, но в нём читалась вся глубина их особой связи. Эмма, стоявшая у двери, не удержалась от улыбки. Она мягко скрестила руки на груди, наблюдая за этим моментом — чистым, как стекло. Хоть боль всё ещё не покидала её грудь, но в уголках души зарождалось тепло. Когда Оуэн поднял взгляд, они встретились глазами. Ни один не улыбнулся. Они просто кивнули друг другу — коротко, формально. И всё же в этом кивке было больше, чем в целой череде слов. Война временно отложена. Эмма лишь жестом показала рукой, что он может заходить. Он кивнул снова. — Кушать хочу, — простонала Мейзи и направилась в дом, бросив взгляд через плечо. — Я хочу маршмэллоу! — воскликнула Миа. — А я макароны с сыром, — сказал Джеймс чуть тише, но с не меньшей настойчивостью. Когда дверь закрылась, и они остались вдвоём, тишина стала почти осязаемой. Лёгкий ветер прошелестел в кронах деревьев, где-то вдали закричала птица. Эмма посмотрела на него. Оуэн, всё ещё напряжённый, сделал шаг ближе. — Что случилось с Мейзи? — спросил он, не тратя время на вежливости. — Она опять ездила в город, — ответила Эмма, скрестив руки. — И Джеймс с Мией пошли за ней. А я просто устала чувствовать, что мои слова не имеют веса. — Я поговорю с ней, — пообещал он. — Спокойно. Обещаю. Эмма кивнула. Хотела сказать что-то ещё, но он вдруг сделал шаг вперёд, обхватил её за талию и резко, с почти танцевальной отточенностью, развернул её к себе. Сердце у неё екнуло, прежде чем она успела опомниться. — Оуэн... — только и выдохнула она, но не успела договорить. Его губы накрыли её с такой страстью, что у неё подкосились колени. Это был не поцелуй примирения — это был поцелуй воспоминания. Напоминание о том, кто они есть. Кто они были. Кто они могут быть. Когда он отстранился, на его лице блуждала чуть насмешливая улыбка. Он легко прикусил её нижнюю губу, будто намеренно дразня. — Разберусь с тобой ночью, — прошептал он с улыбкой, и прежде чем она смогла что-то возразить, аккуратно заправил ей за ухо выбившуюся прядь. И только потом, медленно, с ленивой грацией, направился в дом. Эмма осталась стоять на пороге, едва переводя дыхание. Она смотрела ему вслед, и сердце в её груди билось всё ещё неровно. Чёрт бы его побрал, как он умел выбить землю из-под её ног всего одним движением. Усмехнувшись, она всё же пошла следом. Грядёт ужин. А после — разговоры, наказания, борьба характеров и... возможно, немного примирений за закрытыми дверями. ************ Вечер опустился мягким, бархатным покровом, окутав окрестности теплом догорающего солнца и запахом дымка от костра. У крыльца, прямо на заднем дворе, тихо потрескивали дрова. Словно сердцебиение их семейной жизни, огонь был живым — и ярким, и тёплым, и временами капризным. Оуэн сидел у огня, рядом с ним — Джеймс, старательно вырезающий что-то из палки. Мейзи, чуть поодаль, с деланным безразличием, но всё же вовлечённо, водила ножом по сухому дереву. Лезвие сверкало в свете пламени, и когда Оуэн, играя, крутанул нож в руке, будто ковбой кольт, оба подростка немедленно попытались повторить. У Мейзи вышло почти идеально, Джеймс немного замешкался, но справился. — Вот это команда, — с одобрением сказал Оуэн, кивая. — Настоящие рейнджеры. — Вы такие крутые, — захихикала Миа с другого края, жуя зефир и болтая ногами. — Прямо как в кино! Мейзи усмехнулась, спрятав довольную улыбку в тени ресниц, а Джеймс потёр плечо, стараясь выглядеть как можно более «взросло». С глухим скрипом открылась дверь, и на крыльце появилась Эмма, закутанная в клетчатый плед. Волосы её были чуть растрёпаны, а на лице застыла нежная усталость — тёплая, живая, как у женщины, что всю жизнь носит в сердце своих детей. Миа, увидев её, вскрикнула: — Мамочка! — и, подскочив, с разбегу запрыгнула ей на колени. — Ты мой лягушонок, — улыбнулась Эмма, обняв её и завернув в плед. — Как хорошо, что у нас такие серьёзные дети. С ними шутки плохи. Все слегка рассмеялись. Даже Мейзи, которую сложно было расшевелить, позволила себе тёплую ухмылку. Эмма, не теряя улыбки, кивнула Оуэну, чуть наклонив голову в сторону Мейзи. Тот уловил посыл — обещание. Обязанность. Их немой язык был полон таких простых, понятных жестов. Он обернулся к дочери. — Мейзи, — начал он спокойно, но твёрдо. — Поговорим о твоём сегодняшнем выезде в город. Особенно о том, как ты повела себя, когда Джеймс и Миа пошли за тобой. Девочка закатила глаза, будто это было для неё давно надоевшей пластинкой. — Они сами пошли, — огрызнулась она. — Что, я должна была бросить их дома одних? А город… — она выдохнула. — Мне надоело сидеть здесь, как в клетке. Я не в заключении, папа, но так себя и чувствую. Как в тюрьме. Оуэн вздохнул, положив нож на колено. — Это не тюрьма, Мейз. Мы просто хотим обезопасить тебя. И Джеймса. И Мию. Сейчас нельзя доверять людям. Мейзи резко подняла взгляд. — Проблема не в других, пап. Проблема в том, что вы не доверяете мне. А хотите, чтобы я доверяла вам? Почему вы вообще лишили меня выбора? — Потому что потому! — сорвался он, голос вдруг стал громче, чем он ожидал. Он сам вздрогнул от собственного резонанса. Тишина. Только костёр потрескивал. Мейзи вскочила. — Классно. Отличный аргумент. — И, отбросив палку, быстро пошла прочь, растворяясь в темноте за пределами света огня. Джеймс было дёрнулся, собираясь идти за ней, но Оуэн мягко, но настойчиво схватил его за плечо. — Оставь. Ей нужно остыть. А вам двоим, — он строго посмотрел на сына и Мию, — никаких больше вылазок в город без нас. Поняли? — Поняли, — хором прошептали дети. Эмма с нежностью погладила Мию по спине. — Идите в дом, — сказала она. — Я сейчас приду. Джеймс поднялся, и они с сестрой скрылись за дверью. На несколько мгновений снова наступила тишина. Только пламя и дыхание. Только они двое. — Ей всего четырнадцать, — тихо проговорил Оуэн, глядя в пламя. — Это нормально — хотеть свободы, хотеть увидеть мир. Но, Эмма… всё, что я хочу — это уберечь её. Чтобы она не попала в чьи-то руки. Чтобы её не использовали. Чтобы не сделали с ней того, что сделали с другими… Эмма молча подошла ближе и села рядом, прижавшись к нему плечом. — Я знаю. — Она положила голову ему на плечо. — Мы найдём выход. Придумаем что-то. Уедем, если надо. Она хочет свободу — и Джеймс с Мией скоро тоже захотят. Мы должны дать им крылья, Оуэн… но и держать рядом. Хотя бы немного. Оуэн кивнул, уткнувшись губами в её висок. — Уложи их пораньше, — прошептал он, прищурившись с лукавством. — У нас с тобой вся ночь. Для нас двоих. — Наглец, — с усмешкой фыркнула Эмма, закатывая глаза, но в её взгляде была та самая искра, которую он знал. Которую он любил. — Твоя наглая мечта, — шепнул он, заправляя ей прядь волос за ухо и чуть касаясь пальцами её щеки. Пальцы — тёплые, крепкие. Защитные. Любящие. Эмма встала, отбросив плед с плеч. Подхватила его ладонь, сжала, как будто передавала через это прикосновение своё «спасибо» — за всё: за детей, за огонь, за ссору и за вечер, который был всё ещё впереди. Огонь трепетал, отражаясь в её глазах. И в этих отблесках уже светилось то, что они вместе сумеют преодолеть всё. ************** Заглушенные стоны Эммы разносились по комнате, пока Оуэн медленно и нежно двигался в ней. Его губы скользили по её шее ставя горячие поцелуи, поднимаясь к подбородку. Он шептал ей в губы: — Я предупреждал, что разберусь с тобой. У Эммы не было слов. Всё, что она могла — выгибаться навстречу ему и сдержанно постанывать, стараясь не разбудить детей, спящих в соседних комнатах. Она знала — он просто играл с ней. — Ты… ты… — начала она, пытаясь выглядеть злой. — Я, я… что "я", Эмма? — усмехнулся он. — Я всего лишь удовлетворяю свою жену, — прошептал он, дразняще прикусив её мочку уха. Внезапно он ускорился. Его губы с голодом накинулись на ее затвердевшие соски, язык вращал вокруг чувствительной плоти а зубы кусали и тянули их. Стоны и дыхание Эммы участились, и в тот момент, когда она достигла предела, они кончили вместе. Оуэн лёг рядом, обнял её, повернул к себе и поцеловал. —Нам стоит почаще ссориться— ухмыльнулся он снова целуя ее, заправляя прядь за ухо. — Если мириться будем вот так то я согласна— ответила она целуя в ответ.