Смех сквозь слёзы

Дворец уснул. Только не сама принцесса. Тени скользили по старинным стенам, и дождь касался стекла мягко, как будто не хотел будить обитателей замка. В коридорах было тихо, лишь где-то отдалённо гудил ветер. Катя шла по галерее в ночной сорочке, небрежно прикрывшись пальто, будто надеялась защититься им от мыслей, а не от холода. — Ваше Высочество, — голос появился, как тень из-за колонны. — Как ни странно, вы выглядите так, будто вас прогнали из собственного сна. Снежкин вышел из тьмы, будто всегда был её частью. Николай не в привычной дурашливой гримасе, а с лицом уставшего актёра после спектакля, когда уже не нужно никого смешить. Камзол был распахнут, маска болталась у горла, как привязанное молчание, грим всё же присутствовал. — Ты всё ещё не спишь? — спросила она, пытаясь звучать непринуждённо. — Как можно спать, когда реальность куда абсурднее любого сна? — Захохотал шут. Катя чуть усмехнулась. — Ты всегда говоришь странно. Как будто... шутишь, даже когда не смешно. Тот не ответил сразу. Подошёл ближе и сел на каменную скамью у гобелена, где рыцарь побеждал змея. Или, может быть, наоборот змея притворялась побеждённой. — Сарказм – это валюта в мире, где искренность давно обесценилась, — сказал он. — Я платил ею так долго, что теперь забываю, как говорить иначе. Черникова села рядом. Ноги её дрожали от холода, но пальцы были тёплые. Она сжала руки на коленях. — А ты не устал быть… никем? — Напротив, — блондин посмотрел вперёд, не на неё. — Я обожаю быть им! Быть никем — значит быть свободным. А быть кем-то — это значит быть чужим вымыслом. Королем, Королевой, Рыцарем, Принцессой... Все роли пишутся другими. Она замолчала. Ветер за окном дышал, как живое существо. — Я боюсь исчезнуть, — прошептала она. — Боюсь, что останусь только как... сосуд. Для династии. Для чужих целей. — Вы — принцесса. А значит, никто не спрашивал, кем вы хотите быть. Он повернулся к ней, и его голос стал мягким, почти грустным, или же он просто насмехался… — Как и меня никто не спрашивал, хочу ли я смеяться: просто однажды надели колпак, и он прирос к коже. Катя посмотрела на него. В её взгляде было то, что бывает у тех, кто слишком рано начал понимать, как всё устроено. Они замолчали. Дождь запел громче. Николай поднял руку и осторожно коснулся её щеки. Не с похотью и не с жалостью — а как человек, который нашёл что-то хрупкое, почти святое, и не хочет сломать. Или всё же хочет…? — До завтра, Ваше Высочество, — сказал он. — До завтра, Коля, — тихо ответила она. Он исчез, растворился в темноте. Но в груди — впервые за долгое время — стало чуть теплее. Смех сквозь слёзы… вот что он для неё. И, может быть… она — для него.