Вечер перед бурей

Вечер, кухня. Тишина, лишь потрескивает камин да посуда звенит в руках Людмилы Максимовной, которая наконец позволила «своим» остаться подольше при условии, что не будут мешать. Её Высочество сидела на старом деревянном ящике, укутавшись в плед. Рядом Тёма с кружкой чая, чуть поодаль Саша, опершись на стол, с бокалом чего-то покрепче, кажется пиво. — Я запуталась, — Катя обвела взглядом комнату. — Иногда мне кажется, что я живу во сне. Или в ловушке. Яснова отпила, и посмотрела на принцессу поверх бокала: — Это нормально. Мы все были в ловушке. Я, например, жила в ловушке приличий, белых халатов и ожиданий. А потом… нашла выход. — Какой? Та усмехнулась: — Перестала всех спасать. Начала спасать себя. Катя кивнула, будто запомнила. — А ты, Артём? Он вздрогнул, чуть не пролил чай. — Я-Я? Я просто хочу быть полезным... Катя хихикнула и посмотрела на него с теплотой, от чего мальчишка покраснел до ушей. И в этот момент, когда все рассмеялись, тёплая аура на мгновение согрела комнату. Как в доме. Но эта ночь не кончилась на кухне. Шут ждал свою Принцессу у фонаря в старом саду, где каменные лавки заросли мхом, а воздух пах сыростью и розами, что ещё не отцвели. Ветер трепал его волосы и играл с маской, что болталась у горла — как повешенная истина. Девушка остановилась. — Ты знал, что я приду? — спросила она тихо. — Нет, — ответил он. — Но я верил. А это, знаете ли, куда страшнее знания. Катя шагнула ближе, Коля не шелохнулся. — Мне страшно, Коля, — тихо призналась она. — Всё слишком... большое. Я ещё не выросла. Не понимаю, что во мне настоящее, а что — корона. Он смотрел на неё долго, слишком долго… в этом взгляде не было ни заигрыша, ни нежности — только тревога, густая, как ночь. — А мне страшно, Ваше Высочество, — сказал он наконец. — потому что я знаю себя, и знаю, что могу вас сломать... Нарочно, просто потому, что я так устроен, или потому что я так хочу. Он протянул руку — она чуть вздрогнула, но не отпрянула. Пальцы коснулись её подбородка, шеи. Осторожно, будто проверяя: не исчезнет ли она при прикосновении. — Я старше вас, слишком, ислишком испорчен. Вы ещё ребёнок, а я уже... Он замолчал. — Я смеюсь, когда люди кричат. Меня волнует боль. Я играю с ней, как с куклой. Потому что только боль — это по-настоящему. Всё остальное — маски. Голос Коли стал жёстким, странным... И тут, он просто захохотал. Это был глупый, истеричный, смех, и было видно что Шут не капли не жалеет слов сказанных им. Николай приблизился, руки грубо нашли её талию, а дыхание касалось её губ. — Но Вы! Вы — настоящая. Она дотронулась до его руки. Пальцы — маленькие, юные, обвили его ладонь. — Я боюсь тебя, Коля. Но ещё больше я боюсь потерять то, что чувствую рядом с тобой. Оно странное, горячее... но тоже, настоящее. Он опят рассмеялся. Глухо, коротко, как будто внутри него кто-то сорвался с цепи. — Вы даже в страхе звучите искренней, чем весь этот дворец в молитве. Он взял ладони Кати в свои: крепко, почти жадно. И в этом жесте было всё, что он так боялся сказать словами. — Я не подарок, Ваше Высочество: я чудовище! Я не стану тем, кого вы заслуживаете… но если позволите — я буду тем, кто рядом. Черникова посмотрела в его глаза — глубокие, голубые, как море, в котором утонуть не страшно, а... сладко. Она кивнула, и в её движении была не уверенность, а смелость. — Пообещай, — прошептала она. — Если я упаду… ты не отвернёшься. Он прикоснулся к её лбу губами: благоговейно, как будто молился. — Я упаду с вами, — сказал он. — А если сломаюсь, вы будете моей последней честью. И тогда она поцеловала его. Не с жадностью, не с неопытной поспешностью. А с доверием... Поцелуй был долгим, тихим. Как вечер перед бурей. … — Вызывали? Голос Кати был сдержан, но в нём уже не было страха. Она стояла перед Фёдором в предсвадебных покоях — последний формальный разговор. Король сидел у окна, глядя в пустоту. — Да… Мы скоро станем мужем и женой, и мне бы хотелось кое-что прояснить. Тишина. — Я не требую любви, не прошу ласки, мне не нужны поцелуи. Мне нужен наследник. Он обернулся. Его глаза были холодные, как металл. — И пусть это будет мальчик. Иначе… — Иначе? Брюнет склонил голову, и уголки его губ изогнулись в жестокой улыбке. — Иначе, я очень разочаруюсь. Он встал, подошёл ближе, и прошептал: — Ты прекрасна, Екатерина... но красота недолговечна. А вот наследие — вечно. Он ушёл, оставив за собой лишь тишину.