2. Игры Мерлина.

Колокола забили полночь. Двенадцать медленных ударов разнеслись по замку, их гулкими отголосками сотрясая древние камни Хогвартса. Звук проник даже в самую глубь лабиринта, где Ада замерла, прижавшись к колючей живой изгороди. Каждый удар отдавался в ее висках, будто отмеряя последние секунды перед началом настоящей охоты. — Святой Мерлин… — прошептала она, чувствуя, как холодный металл часов в ее кармане внезапно нагрелся, будто в ответ на звон. Тиканье прекратилось. Где-то в глубине листвы хрустнула ветка. Звук был настолько четким в теперь уже мертвой тишине, что Ада инстинктивно вжалась в изгородь. Острые иглы тиса впились в ее шею, оставляя тонкие кровавые дорожки, но боль казалась далекой — все ее существо было сосредоточено на этом звуке. Между переплетенными ветвями мелькнуло алое пятно. Ада медленно опустилась на корточки, ее пальцы автоматически нащупали лезвие в складках мантии. На сырой от тумана земле лежал окровавленный бинт, его белый цвет уже превратился в грязно-коричневый, но следы крови все еще были свежими. — Миллисента, — ее губы едва шевельнулись, когда она поднимала окровавленную ткань. Бинт был липким, пахнущим медью и чем-то сладковатым — возможно, остатками тех черничных пирожных, которые Булстроуд постоянно жевала в Большом зале. Запах повел ее дальше, как кровавая нить Ариадны. Ада двигалась бесшумно, ступая только на носки, как учили в Lignée de la Nuit. Ее дыхание было ровным и тихим, но внутри все сжималось от напряжения. Где-то впереди слышалось прерывистое дыхание — не животного, а человека, пытающегося заглушить собственные рыдания. Она вышла на небольшую круглую площадку, где в лунном свете, пробивающемся сквозь листву, сидела, свернувшись калачиком, Миллисента. Ее обычно румяные щеки были мертвенно-бледны, а глаза — неестественно широки, будто перед ней стояло само приведение. — Ты… ты одна? — прошептала Милли, увидев Аду. Ее пухлые пальцы сжимали подол мантии так сильно, что костяшки побелели. Де Виль кивнула, опускаясь рядом. Ее холодные глаза скользнули по окровавленному пальцу Булстроуд — порез был глубоким, явно не случайным. — Кто еще охотники? — спросила Ада, одновременно сканируя периметр взглядом. — Пэнси… Теодор… — Миллисента заглотила ком в горле, ее голос дрожал. — И еще кто-то… Я не видела… но слышала шаги. Такие… странные. Губы Ады дрогнули в почти незаметной улыбке — не той холодной, что обычно, а нервной, почти человеческой, будто за театральным гримом скрывался страх. — Нам нужно разделиться, — резко сказала она, поднимаясь. — Я отвлеку их. Ты беги к западному углу лабиринта, где находится арка возлюбленных. Спрячешься в ее основании. Прежде чем Миллисента успела возразить, Ада растворилась в темноте, оставив после себя лишь легкое колыхание тумана. Тем временем, в западной части лабиринта, где живые изгороди образовывали уютный грот, раздавался сдавленный смешок. Лилит Шафик, миниатюрная слизеринка с пшеничными волосами, собранными в небрежный пучок, зажала ладонью рот, пытаясь заглушить смех. Два рыжих силуэта прижались к ней с обеих сторон. — Тише, — Фред Уизли шепнул ей в ухо, его теплый выдох заставил девочку вздрогнуть. В отличие от мускулистых игроков в квиддич, его фигура была скорее жилистой, чем накачанной — высокий, гибкий, с веснушчатыми руками, которые сейчас нежно придерживали Лили за талию. — Ты слишком чувствительна к звукам. Джордж, его зеркальное отражение, присел на корточки рядом. Его пальцы — длинные, изящные, больше подходящие для фокусов, чем для спорта — осторожно поправляли сбившуюся прядь волос Лили. — Мы могли бы спрятаться получше, — прошептал он, — но кто-то настаивал на «стратегическом укрытии». Лили покраснела до корней волос. Ее светлые глазки заблестели в лунном свете, когда она шлепнула Джорджа по руке: — Я же сказала, что эта ниша идеальна! — О да, — Фред прижался спиной к живой изгороди, его рыжие ресницы отбрасывали тени на щеки. — Особенно когда охотники — весь ваш факультет. Три года подряд слизеринцы лидируют по баллам — это уже не смешно. Внезапно Лили замерла. Ее пальцы вцепились в рукава близнецов: — Слышали? Тишину нарушил мягкий скрип ботинок по мокрой земле. Все трое затаили дыхание, когда из-за поворота показалась Пэнси Паркинсон. Охотница замерла на месте, ее острый подбородок дернулся. Перед ней разворачивалась сцена, о которой она лишь смутно мечтала в самых потаенных фантазиях: Лили, практически сидящая на коленях у Фреда, в то время как Джордж нежно придерживал ее руку, испуганно поглядывала на охотницу. Пэнси почувствовала, как жар разливается по ее телу. Ее губы дрогнули, но вместо едкого замечания вырвался лишь сдавленный звук, похожий на писк пойманной мыши. — Вы… э… — начала она, но голос предательски сорвался. Фред, не меняя положения, поднял бровь: — Присоединишься, Паркинсон? Или побежишь докладывать? Пэнси сделала шаг назад, затем еще один. Ее пальцы судорожно сжали складки мантии. В голове проносились обрывки мыслей: «Святой Мерлин… они… она… как они смеют… а если я… нет, это неправильно…» Не сказав ни слова, она резко развернулась и почти побежала прочь, спотыкаясь о корни. — Ну вот, — вздохнул Джордж, — теперь нас точно сдадут. Но Лили вдруг рассмеялась — звонко, беззаботно: — Вы видели ее лицо? Она растерялась больше нас! Близнецы переглянулись, затем дружно рассмеялись. На несколько мгновений они забыли, что являются жертвами в опасной игре. В тот же миг, в восточной части лабиринта разворачивалась другая драма. Невилл Долгопупс, спрятавшийся в кустах, услышал приближающиеся шаги и… чихнул. — Будь я проклят! — прошептал он, хватаясь за нос. Из темноты выплыл Блейз Забини. — Долгопупс, — вздохнул он. — Ты прячешься, как слон в посудной лавке. Невилл вылез из кустов, весь в листьях и паутине: — Я… может, ты меня не видел? — Видел, — Забини скрестил руки. — Ты выбыл, Долгопупс. А у центрального фонтана сидела Фрия Аббот, ее рыженькие волосы были собраны в тугой хвост, а на лице не выражалось ни одной эмоции кроме страха. Она услышала, как где-то рядом скрипнула ветка. — Выходи, я знаю, что ты там. — сказала она дрожащим голосом. Из-за статуи Мерлина никто не появился. Только один черный кот, который недовольно посмотрел на нее и скрылся в кустах. — Ох, повезло, — выдохнула Фрия и тут же вскрикнула, когда сзади раздался голос: — Не радуйся раньше времени. Она обернулась и увидела Малфоя, чьи платиновые волосы то и дело разлетались по ветру, немного спутываясь между собой. — Я… — начала Аббот, но Драко махнул рукой. — Для тебя игра окончена. В северной части лабиринта, где ветви тиса сплетались в готические арки, Теодор Нотт двигался бесшумной тенью. Его острый слух улавливал каждый звук — шелест листьев, падение капель с ветвей, далекие голоса других охотников. Но здесь, в этом забытом уголке сада, царила неестественная тишина. И вдруг — едва уловимое дыхание. Теодор замер, его пальцы непроизвольно сжали древко волшебной палочки. За поворотом, на переплетенных корнях древнего дуба, сидела Полумна Лавгуд. Лунный свет струился по ее бледным волосам, превращая их в серебристый водопад. Ее огромные, неземные глаза смотрели куда-то вдаль, будто она видела нечто за гранью этого мира. — Ну что, Луна, — прошептал Теодор, появляясь перед ней беззвучно, как ночной бриз. Его голос, обычно насмешливый и резкий, неожиданно смягчился. — Ты знаешь, что поймана? — он улыбнулся, поднял руку и пальцами указал на клеймо. Полумна повернула к нему лицо, и Теодора внезапно пронзило странное ощущение — будто он стоит на краю пропасти, готовый шагнуть в пустоту. Ее улыбка была мечтательной и в то же время знающей, как будто она читала его мысли сквозь тонкую вуаль реальности. — Но ты ведь не станешь меня сдавать, правда? — ее голос звучал как перезвон крошечных колокольчиков, так непохожий на резкие голоса слизеринок. Теодор почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Он наклонился ближе, его губы почти коснулись ее уха, и он уловил тонкий аромат — лаванда и что-то еще, неуловимое, словно запах лунного света. — Может… если ты скажешь мне, где остальные, — прошептал он, но в его голосе не было привычной угрозы. Почему-то с ней он не мог говорить как с другими. В ней было что-то хрупкое и одновременно пугающе мудрое, будто за ее безумными речами скрывалась древняя истина, которую он боялся понять. Полумна задумчиво подняла палец к губам: — Они везде и нигде. Как воробьи-невидимки. Ты же знаешь, что они… Ее слова прервал резкий шорох. Теодор мгновенно выпрямился. Где-то совсем рядом раздались четкие, размеренные шаги — он узнал эту походку даже без визуального подтверждения. «Малфой,» — мелькнуло в голове. Он бросил последний взгляд на Полумну — она сидела, не двигаясь, ее глаза были полны какого-то странного понимания. Без звука Теодор отступил в тень, растворяясь в узорчатой тьме лабиринта, оставив после себя лишь легкое колебание воздуха. Не прошло и десяти секунд, как из-за поворота появился Драко. Его платиновые волосы казались почти белыми в лунном свете, а холодные глаза сверкали, как лезвия. Он остановился перед Полумной, его тонкие губы изогнулись в привычной насмешливой ухмылке. — Лавгуд, — произнес он, и в его голосе звенела сталь. — Кажется, игра для тебя окончена. Полумна лишь улыбнулась своей загадочной улыбкой, будто знала что-то, чего не знал он. Моргнула пару раз, словно это можно было засчитать за ответ, встала и направилась куда-то в сторону. А где-то в глубине лабиринта стоял Теодор, он склонился к холодным ветвям, и думал о том, почему этот момент — когда он отпустил ее — ощущался одновременно как поражение и как освобождение. Он услышал, как Малфой спешно направился вглубь колючих стен, стуча каблучками туфель об иногда попадающие на путь камни. Выдохнул. Ада двигалась по лабиринту, её серенькие лоферы с серебряными заклепками по бокам бесшумно ступали по влажному мху. Чёрное платье, облегающее как вторая кожа, подчёркивало каждый изгиб её фигуры, а разрезы по бокам открывали голые коленки, покрасневшие от ночной прохлады. Внезапно перед ней возник силуэт. Напротив нее стоял Малфой, одной рукой опиравшийся на трость с серебряным змеиным набалдашником. Его черный костюм — не академическая форма, а что-то из дорогих лондонских ателье — сливался с темнотой, и лишь заостренные носки туфель блестели в лунном свете. — Де Виль, — его голос, низкий с хрипотцой недосыпа, разрезал тишину. — Кажется, ты заблудилась. Или слизеринки наконец-то разучились находить выход из лабиринтов? Ада остановилась, не сокращая дистанцию. Их глаза встретились — её холодная сталь и его ледяная лазурь. Если бы кто-то собрал их взгляды воедино, получился бы тот самый оттенок северного моря — красивый, но смертельно опасный. — Малфой, — она намеренно опустила взгляд к его туфлям, затем медленно подняла по подтянутой фигуре. — Я бы спросила, не жмет ли вам этот костюм, но, кажется, он сшит поверх кожи. Драко усмехнулся, сделав шаг ближе. Трость легла поперек её пути, словно прутья клетки. — А эти голые коленки… — он намеренно задержал взгляд на её ногах, — …это стратегия? Отвлекать охотников, пока твои маггловские друзья прячутся? Ада не дрогнула. Она знала эту игру — каждый их диалог был дуэлью без оружия. — Если бы я хотела отвлечь вас, Малфой, я бы использовала что-то более… изощренное. Драко внезапно наклонился, его дыхание коснулось её щеки — тёплое, с лёгким ароматом мятного ликёра. — Знаешь, почему я бы никогда не стал ловить тебя? — прошептал он. — Потому что ты скучная, Ада. Скучная настолько, как учебник по зельеварению. Он выпрямился, его трость с лёгким звоном ударилась о камень. — До рассвета ещё далеко. Попробуй… развлечь себя чем-нибудь. Где-то вдали прозвучал смех Пэнси Паркинсон, напомнив, что игра продолжается. Ада глубоко вдохнула, продолжая свой путь. Спустя десять минут, перешагнула западную сторону, — ту, в конце которой должна была ждать ее Миллисента. Но сейчас Булстроуд никого не ждала, она бежала, спотыкаясь о корни, чувствуя, как кровь сочится из раны на пальце. Где-то позади раздавались шаги — медленные, размеренные. Не бегущие за ней, а… следующие. Как хищник, знающий, что добыча уже в ловушке. Она оглянулась и увидела его. Малфой стоял в пятнадцати шагах, его платиновые волосы светились в темноте, как нимб. Но в его глазах не было обычного высокомерия — только холодный, почти животный азарт. — Милли-милли-милли, — пропел он, растягивая слова, как кот играющий с мышью. — Ты оставила такой вкусный след… Его рука поднялась, и Миллисента увидела, что он держит что-то длинное и тонкое — ветку? Нет… Это была трость с серебряным набалдашником в виде змеи. Она рванула вперед, сердце колотилось так, что казалось вот-вот разорвет грудную клетку. Ветви царапали лицо и руки, но страх заглушал боль. И вдруг — тупик. Миллисента обернулась, понимая, что загнана в угол. Но Драко исчез. Тишина. Только капли воды, падающие с листьев. И тогда она увидела Ее. Ада де Виль стояла напротив, прислонившись к живой изгороди. Она наблюдала за ней из-под куста. Но что-то было не так… Лунный свет упал на ее шею — там, где обычно был шрам-полумесяц, теперь красовалось… клеймо. Свежее, еще кровоточащее. Знак охотника. — Ты… — Миллисента не могла выговорить. В ответ Ада лишь улыбнулась — той самой улыбкой, что видела в окне. Из той же кустарной темноты вышел Теодор, его пальцы были перепачканы чем-то темным. Он бросил к ногам Миллисенты окровавленный бинт — ее собственный. — По традиции, — начал он, — последнюю жертву… — …убивают, — закончила за него Миллисента, вспомнив Элизу. Но вместо ножа Ада протянула ей чистый платок. — По традиции, — поправила она мягко, — последнюю жертву отпускают. Если, конечно, она доживет до рассвета. Они играли с ней. Двое растворились в тумане, оставив Миллисенту одну с бешено колотящимся сердцем и одним вопросом: как дожить до рассвета? Она сидела, забившись в основание арки, ее пухлое тело дрожало от холода и страха. Каждый шорох, каждый шелест листьев заставлял ее сердце бешено колотиться. Прошли часы. Луна уже собиралась скрываться из виду, когда ей показалось, что между деревьями мелькнул силуэт. Высокий, слишком высокий для человека… — Бежать незачем, — прошептал знакомый голос. Миллисента зажмурилась — это был голос Элизы. — Последнюю жертву все равно убивают. Когда она осмелилась открыть глаза, перед ней никого не было. Но на земле лежал свежий черный лепесток — такой же, как в ночь смерти Элизы. Тишина. То гнетущая, то успокаивающая. На утро весь Хогвартс искал Миллисенту Булстроуд. Невилл Долгопупс, побледневший и серьезный, самым первым прибежал к Снейпу, боясь быть наказанным. За ним стояла золотая троица, которая и вовсе не явилась на игру. К полудню ее нашли в дальнем углу оранжереи — без сознания, но живой. Пэнси и Ада обменялись взглядами — их месть удалась. Но в глазах Ады читалось что-то еще… словно она и сама не была уверена, что все это было просто розыгрышем. Больничное крыло. Полдень. Солнечные лучи, проникающие сквозь высокие арочные окна, рисовали на белоснежных простынях золотистые узоры. Миллисента Булстроуд приподнялась на койке, её пухлые щёки уже вернули румянец после ночного приключения. Мадам Помфри суетливо поправляла подушки, бурча что-то о «глупых подростковых шутках» и «голодных обмороках». — Пять раз повторяла — плотно поешь перед игрой! — ворчала целительница, суя Миллисенте в руки шоколадного лягушонка. — В следующий раз оставлю тебя с мурлокомлем на сутки! Дверь скрипнула — в палату заглянула Пэнси Паркинсон, — её острый нос покраснел от утреннего холода. — О, живёшь! — крикнула она, не скрывая разочарования. — В гостиной все собрались. Миллисента натянула мантию, чувствуя, как дрожь прошлой ночи возвращается к ней вместе с воспоминаниями. — Жуть… Гостиная Слизерина. Десять минут спустя. Камин потрескивал, отбрасывая тени на стены, украшенные старинными гобеленами. В комнате царила непривычная оживлённость — даже старшекурсники, обычно игнорирующие первогодок, участвовали в обсуждении ночных событий. — …а потом она просто исчезла! — визжала одна из девочек, размахивая руками. — Будто растворилась в тумане! Миллисента протиснулась к центру, где за массивным дубовым столом сидела Ада. Её чёрное платье сменилось на обычную академическую форму, но… Что-то было не так. Воротник рубашки был расстёгнут, обнажая свежую метку на шее — змею, кусающую собственный хвост. — Ты! — хрипло выдохнула Миллисента, привлекая всеобщее внимание. — У тебя… Как? Вчера вечером у тебя не было клейма! В комнате воцарилась тишина. Даже Теодор отложил книгу, а Шафик замерла с чашкой чая на полпути ко рту. Прошлое. Лабиринт. Ночь. Когда Драко уже повернулся уходить, где-то вдалеке послышался смех Пэнси Паркинсон, напоминающий о том, что игра в самом разгаре. Вдруг его трость с серебряным набалдашником резко стукнула о камень. — Постой, — его голос прозвучал неожиданно резко для этой ночной тишины. — Ты без метки. Ада замерла. Лунный свет скользил по её обнажённой шее, где обычно красовался шрам-полумесяц. Теперь эта кожа вдруг стала девственно чистой, бледной и… уязвимой. Драко приблизился стремительно, его заострённые туфли раздавили хрустальную росу под ногами. Пальцы в чёрной кожаной перчатке грубо откинули её волосы, обнажая шею полностью. — Как? — прошептал он. Его дыхание пахло мятным ликёром и чем-то металлическим — возможно кровью. — Шармбатонские шрамы исчезают по желанию? Ада не отстранилась. Её голос прозвучал ровно, но губы дрогнули: — Он возвращается, когда мне страшно. Драко замер. Его перчатка, холодная от ночной сырости, неожиданно мягко коснулась её кожи, будто проверяя её текстуру. — Страшно сейчас? — спросил он, и в его голосе вдруг появилась странная нота — не насмешка, а что-то более сложное. Её ответом было лишь учащённое дыхание, парящее в морозном воздухе. Драко медленно снял перчатку, провёл большим пальцем по месту, где должен быть шрам. Кожа под его прикосновением вспыхнула румянцем, контрастируя с бледностью остального тела. — Капризная штука — страх, — пробормотал он, внезапно выхватывая палочку. — Энигмато. Боль была острой и сладкой одновременно. Ада вскрикнула, хватая его за запястье другой руки. Её ногти впились в кожу даже сквозь перчатку, но Драко не отстранился. На её шее дымилась свежая метка — змея чьи контуры светились золотистым в лунном свете. — Теперь ты настоящая охотница, — прошептал он, но его глаза были прикованы не к метке, а к тому, как её грудная клетка учащённо вздымалась. Ада резко отстранилась, поправляя воротник. — Я ухожу. Настоящее. Гостиная Слизерина. — …ну и? — Миллисента прервала воспоминания, её голос дрожал от нетерпения. — Как у тебя появилась метка? В комнате повисла напряжённая тишина. Де Виль медленно подняла глаза от чая, её взгляд скользнул к Малфою. Он сидел у окна, якобы погружённый в чтение, но страница его книги не перелистывалась уже добрых десять минут. — Магия, — просто сказала Ада, отворачиваясь. Пэнси фыркнула, разбивая напряжение: — Ну конечно, «магия». Как удобно! Кажется, никто не заметил, как пальцы Драко судорожно впились в бархатную обивку кресла — так, что она едва не лопнула по швам. Даже Ада, с её привычкой подмечать каждую слабость, пропустила этот жест. А между тем, под ослепительно белой манжетой его рубашки, прятались четыре кровавых полумесяца — ещё свежие, будто выгравированные на коже серебряным ножом. Следы её ногтей. Миллисента Булстроуд, устроившись на мягком кожаном диванчике, с довольным видом обвела взглядом собравшихся. Ее пухлые щеки, обычно румяные, все еще сохраняли болезненную бледность, но в глазах уже появился знакомый всем огонек. — Кстати, о чем это мы, — протянула она, играя краем запачканного землей рукава, — Где мои галлеоны? Джордж мне все рассказал. — Ее голос звучал нарочито беззаботно, но пальцы нервно постукивали по подлокотнику. — И про выигрыш, и про то, что я могу не участвовать в следующих играх. Хотя, кажется, это и так было очевидно. Пэнси Паркинсон, сидевшая рядом с Гектором, презрительно скривила губы. Ее тонкие пальцы с тщательно наведенным маникюром неохотно потянулись к бархатному кошельку. — Пятьдесят, — процедила она сквозь зубы, бросая тяжелый мешочек с характерным звоном монет на стол перед Миллисентой. — По десять с каждого охотника. Хотя лично я считаю, что ты не заслужила и половины. Блейз Забини, развалившийся на соседнем диване с избалованным видом, тут же вставил, улыбаясь: — Кроме Ады. — Его темные глаза с насмешкой скользнули по силуэту де Виль, вставшей у окна. — Ее участие было… незапланированным. Миллисента громко фыркнула, с жадностью хватая кошелек. Ее пухлые пальцы быстро пересчитали монеты, звяканье которых смешалось с потрескиванием дров в камине. — Ну хоть что-то хорошее, — проворчала она, пряча добычу в складках мантии. — И да, на будущее — я отказываюсь. Пусть лучше меня сочтут трусихой, чем еще в следующем году переживу этот кошмар. В комнате раздался смех. Даже напуганная до чертиков после пряток Фрия Аббот, робко стоявшая в дверях, не смогла сдержать слабую улыбку. Ада, стоявшая у высокого витражного окна, почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Она обернулась и увидела Теодора Нотта, полулежащего в глубоком кресле в самом темном углу комнаты. Она медленно подошла к нему, ее черные лоферы бесшумно ступали по старинному ковру. Остановившись так близко, что их тени слились воедино, Ада понизила голос до едва слышного шепота: — Зачем ты пугал меня той ночью? Теодор не ответил сразу. Его длинные пальцы, обычно занятые листанием книг или игрой с волшебной палочкой, замерли, а затем медленно сжались в кулаки. Когда он наконец заговорил, его голос звучал непривычно глухо: — Потому что ты единственная, кто может видеть то, что скрыто. Я знал, что если кто-то и поймет истинный смысл этой игры, так это ты. Lignée de la Nuit не зря оставило на тебе свои следы. — Ты подкинул мне часы, — продолжила она, чуть повысив голос. — Те самые, что остановились в полночь. Теодор наклонился ближе, и в его глазах вспыхнуло что-то странное. — Это был не мой выбор, — прошептал он так тихо, что Ада едва расслышала. — Они сами нашли тебя. Как и все вещи, имеющие значение. Ты думаешь, это случайность, что мелкая полукровка оказалась среди охотников? Она открыла рот, чтобы задать следующий вопрос, но Теодор уже отстранился, растворяясь в подводном полумраке комнаты так же внезапно, как появляются и исчезают тени от камина. Ада осталась стоять посреди шумной гостиной, но внезапно почувствовала себя невероятно одинокой. В голове роились мысли, путаясь и сталкиваясь друг с другом. Она думала, что это будет по-настоящему опасно. Представляла, что жертв калечат, ломают, как кукол. Но вместо этого — всего лишь деньги. Смех. Глупые шутки. Как будто все это и правда было просто игрой. Тогда почему у нее до сих пор дрожат руки? Почему, стоит ей закрыть глаза, как перед ней вновь возникают те черные лепестки на земле, мокрые и холодные, как мертвая кожа? И почему часы в ее кармане продолжают тикать, хотя она точно помнит — в ту ночь они остановились ровно в полночь? Где-то в темноте, за ее спиной, раздался тихий, едва уловимый щелчок — будто механизм тех самых часов вдруг завелся сам по себе. Ада резко обернулась, но в гостиной Слизерина все было как обычно: смеющиеся студенты, потрескивающий камин, блеклый солнечный свет, пробивающийся сквозь озерную глубину. Игра закончилась, наступает покой.