4. Вернувшееся дитя.

Предрассветный час в поместье Малфоев был временем призрачных теней и зыбких очертаний. Свинцовое небо, еще не решившееся пролиться дождем, нависало над остроконечными башенками усадьбы, отражаясь в черных водах искусственного озера. Витражные окна библиотеки — настоящей гордости рода Малфоев — мерцали в полумраке, отбрасывая на дубовый паркет причудливые узоры: зеленые змеи Слизерина сплетались с серебряными оленями Блэков, а алые розы Лестрейнджей казались каплями крови на полированной поверхности. Люциус Малфой восседал в своем любимом кресле у камина — массивном сооружении из черного дерева с подлокотниками в виде кобр. Его длинные, слишком бледные пальцы с идеально очерченными ногтями медленно вращали бокал бордоского, заставляя рубиновую жидкость играть в огненном свете. Пламя очерчивало его профиль — высокий лоб, прямой нос с едва заметной горбинкой, тонкие губы, которые даже в расслабленном состоянии сохраняли презрительную складку. Его волосы, собранные в низкий хвост черной шелковой лентой, казались в этом свете не просто светлыми, а почти прозрачными. — Ты прочитал? — голос Нарциссы прозвучал из глубины комнаты, где она стояла у стрельчатого окна. Ее пальцы с замысловатым серебряным кольцом на безымянном перебирали конверт с зеленой сургучной печатью — слишком знакомым, слишком тревожным. Люциус сделал маленький глоток, позволив вину растечься по языку, прежде чем ответить. — Нет нужды, — его голос звучал ровно, но в углу рта дрогнула едва заметная мышца. — Это касается Драко, — Нарцисса не поворачивалась, наблюдая, как первые капли дождя начинают рисовать узоры на стекле. Ее платье из черного бархата, сшитое по последним парижским лекалам, подчеркивало хрупкие плечи и тонкую талию. Кружевной воротник, напоминающий паутину, обрамлял бледную шею, где пульсировала едва заметная жилка. — Все, что касается моего сына, я решаю сам, — Люциус поставил бокал на столик из черного мрамора с такой точностью, что даже не возникло звонкого звука соприкосновения. В углу библиотеки, между шкафами с книгами, переплетенными в животную кожу, стоял юноша лет так двадцати. Его темные кудри, слегка вьющиеся у висков, падали на высокий лоб, обрамляя лицо, которое могло бы считаться ангельским, если бы не глаза — серо-зеленые, как лед на поверхности болота в январе. Его костюм, сшитый на Малберри-стрит, облегал атлетическое телосложение: широкие плечи, узкие бедра, длинные ноги. Серебряные браслеты с рунами «феху» и «турисаз» на левом запястье иногда позванивали, когда он менял позу, но сейчас он был неподвижен, как одна из статуй в саду. Нарцисса повернулась, и ее взгляд скользнул по нему. — Ты поедешь с Люциусом? — спросила она, поправляя перчатку. Молодой человек поднял глаза — медленно, как будто каждое движение требовало расчета. — Если нужно, — его голос был тихим, но не робким, скорее напоминая скрип качелей на ветру. Люциус наконец повернул голову, и в его бледно-серых глазах вспыхнул холодный огонь. — Ты знаешь, зачем мы едем. Молодой человек не ответил, лишь слегка наклонил голову — не в знак согласия, а скорее как признание услышанного. Его пальцы, длинные и изящные, с квадратными ногтями (признак чистокровности, как любила говорить Нарцисса), слегка постукивали по обложке «Древних искусств», лежащей на соседнем столике. Нарцисса вздохнула, и этот звук странным образом слился с шумом дождя за окном. — Я надеюсь, Альбус не станет усложнять. Люциус улыбнулся — его губы растянулись, но глаза остались холодными. — Он уже усложнил, — прошептал он, вставая и поправляя манжеты. Его трость с серебряным набалдашником в виде змеиного черепа ударила по полу, и эхо разнеслось по залу, как предвестник бури. Карета с гербом Малфоев каталась по размытой пустоши небес, оставляя глубокие колеи в облаках. Четверка вороных жеребцов, чьи крупы блестели от вышедшего солнца, тяжело дышала, выбрасывая клубы пара в теплый воздух. Их ноздри раздувались, улавливая запах приближающегося озера — тот особый запах Хогвартса, смесь водорослей, древних камней и чего-то неуловимого, магического. Внутри кареты пахло кожей, выдубленной по старинным рецептам, и дорогим табаком — тем самым, что импортировали из Вирджинии еще прадеды Люциуса. Но под этими благородными ароматами скрывался и другой — едва уловимый, как воспоминание о давно забытом кошмаре: запах сушеного дурмана-травы и железного купороса, который всегда витал вокруг темных артефактов. Люциус сидел у окна, его длинные пальцы в черных перчатках из драконьей кожи нервно постукивали по трости. За стеклом, где-то внизу, у земли мелькали поля, редкие перелески, иногда — одинокая ферма с покосившимся забором. Он смотрел, но не видел — его мысли были далеко, в том письме с зеленой печатью, что осталось в поместье. — Вы уверены, что это необходимо? — спросил юноша, сидевший напротив. Люциус медленно перевел взгляд. В полумраке кареты лицо собеседника казалось маской, вшитой в бледную кожу. — Мой род заплатил кровью за эти знания. Знания, которые должны принадлежать мне, а не седой бороде, набитой колтунами. — Он не отдаст их просто так, — произнес собеседник, и в голосе не было сомнений, только холодная констатация факта. Люциус усмехнулся, обнажив ровные белые зубы. — Он не отдавал и Сириуса, — бросил он, наблюдая, как тень пробегает по его лицу. Губы юноши дрогнули — единственный признак того, что стрела попала в цель. Карета вдруг резко затормозила, заставив обоих инстинктивно схватиться за поручни. За окном, сквозь пелену дождя, вырисовывались величественные ворота Хогвартса — железные, с переплетающимися змеями и грифонами. — Они усилили охрану, — заметил юноша, его глаза сузились, улавливая невидимые обычному взгляду магические барьеры. Над воротами теперь висела почти неразличимая золотистая сеть — новое изобретение Флитвика, если Люциус не ошибался. Малфой-старший щелкнул тростью, и дверца кареты бесшумно отворилась. Непривычно теплый октябрьский воздух ворвался внутрь, неся с собой запах влажной листвы и защитных заклинаний, отдававших ароматом скомканного пергамента. — После вас, — протянул юноша, сделав едва уловимый жест рукой. Когда они приблизились к воротам, железные змеи ожили, подняв головы. Их рубиновые глаза вспыхнули в полусвете теплого солнца, лишившего небеса слез. — Люциус Малфой, — произнес он четко, и змеи замерли, оценивающе глядя на него. Затем их взгляды переключились на юношу, и что-то в его позе, в том, как он держал голову, — что-то знакомое, — заставило их отступить. Ворота со скрипом открылись, пропуская их во внутренний двор. Здесь, под защитой древних стен, звуки природы казались тише, а воздух был наполнен ароматом осенних цветов. Где-то вдалеке слышался смех студентов, спешащих на завтрак, но их пути пока не пересекались. — Он знает, что мы идем, — заметил младший, глядя на высокие башни замка. Люциус усмехнулся: — Он всегда знает. — Его пальцы сжали трость чуть сильнее, когда они подошли к дубовым дверям главного входа. Двери распахнулись сами, будто их ждали. Внутри пахло воском, старыми книгами и лимонными леденцами. Длинный коридор, освещенный факелами, вел к винтовой лестнице, которая должна была доставить их в кабинет директора. Но прежде чем они сделали шаг, из тени выплыла полупрозрачная фигура — Почти Безголовый Ник. — Господин Малфой, — призрак поклонился, но его пустые глазницы были обращены к юноше. — С возвращением, дитя. — Мы спешим, — холодно прервал его Люциус, и призрак тут же растаял в воздухе, оставив после себя лишь легкую дрожь в факельных огнях. Они поднялись по лестнице, которая сама разворачивалась под их ногами, меняя направление. Юноша шел чуть позади, его шаги были бесшумны, но Люциус слышал его напряженное дыхание. Когда двое наконец остановились перед резной дверью с изображением феникса, Люциус заметил, как рука его спутника непроизвольно сжалась в кулак. Дверь открылась прежде, чем он успел постучать. Кабинет Дамблдора встретил их молчанием, нарушаемым лишь тиканьем странных механизмов, расставленных на резных полках. Солнечный свет, проникавший через высокие стрельчатые окна, рисовал на дубовых панелях изящные тени. Дамблдор стоял у своего массивного стола, заваленного книгами и свитками. Его длинные серебряные волосы, обычно аккуратно собранные, сегодня были распущены, что придавало ему вид уставшего мудреца. Но глаза, — эти пронзительно-голубые глаза — оставались все такими же бдительными. — Люциус, — пробормотал он, делая ударение на первом слоге, будто пробуя имя на вкус. — И… ох. — Его взгляд скользнул по фигуре юноши, задержавшись на мгновение дольше, чем требовала вежливость. Малфой-старший вошел первым, его трость глухо стукнула по полу, нарушая тишину. — Вы выглядите уставшим, Альбус, — заметил он, не скрывая насмешки в голосе. — Неужели забота о юных умах так изнуряет? Дамблдор не ответил на провокацию. Вместо этого он жестом пригласил их к креслам, обтянутым темно-бордовой кожей. — Чай? — спросил он. Знакомый обоим, все еще стоявший в дверях, медленно вошел внутрь. Его движения были точны и выверены. Он обошел кабинет по периметру, пальцы скользнули по корешкам книг на полках, будто проверяя их на прочность. Когда он проходил мимо клетки с фениксом, птица внезапно встрепенулась, издав тревожный крик. — Кажется, Фоукс вас узнал, хоть вы и изменились — взгляд тот же, что и раньше. — заметил Дамблдор, наблюдая, как тот замер на месте, его плечи напряглись под тонкой тканью сюртука, а глаза утеряли прежнюю строгость. — Мы пришли не для светских бесед, Альбус, — вмешался Люциус, опускаясь в кресло. Он положил трость на стол, и змеиный набалдашник замер, уставившись пустыми глазницами на директора. — Вы знаете, зачем мы здесь. Дамблдор вздохнул, поправил очки. — Если это о коллекции Томаса Малфоя… — начал он. — Она принадлежит моей семье, — перебил Люциус. Его пальцы сжали подлокотники кресла так сильно, что кожа затрещала. — Вы взяли их… на время. Это время истекло. В углу комнаты юноша наконец остановился у окна, спиной к ним. Его силуэт, очерченный утренним светом, казался почти нереальным. — Он не отдаст их, — произнес он, и голос его звучал так, будто доносился из глубины колодца. — Он никогда ничего не отдает. Дамблдор повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то, что могло быть сожалением. — Некоторые вещи слишком опасны, чтобы… — Чтобы попасть в руки тем, кто понимает их истинную ценность? — закончил за него Люциус. Он встал, его тень легла на стену, исказившись до гротескных размеров. Тишина повисла в воздухе, густая, как смоль. Даже феникс замолчал, прижавшись к прутьям клетки. Директор медленно подошел к одному из шкафов, запертому на семь различных замков. — Знания здесь, — сказал он, поворачивая ключ в самом большом из них. — Но прежде чем я их отдам, ответьте мне на один вопрос. Люциус сухо кивнул. — Почему сейчас? — спросил он, глядя в туманные глаза, полные излишней строгости. — Почему после всех этих лет молчания вы вдруг вспомнили о книгах? Люциус засмеялся — сухо, без радости. — Время пришло, Альбус. Разве не вы всегда говорили, что все происходит именно тогда, когда должно произойти? Шкаф открылся с глухим скрипом, обнажив стопку древних фолиантов в кожаном переплете. Их страницы пожелтели от времени, а металлические застежки покрылись паутиной. Дверь захлопнулась с едким щелчком, будто выгоняя двоих за пределы комнаты. Но Люциус не сдержался, — улыбнулся, сжимая книги в ладони. Они прошли мимо статуи одноглазого волшебника, чье око следило за ними, поворачиваясь в глазнице с тихим скрипом. Младший замедлил шаг, его рука непроизвольно потянулась к внутреннему карману. — Нет, — резко остановил его Люциус. — Не здесь. Не сейчас. Солнечный луч упал на лицо юноши, высветив тонкую сеть белых шрамов на левой скуле — следы давнего проклятия. Он кивнул, но в его глазах читалось неповиновение. У развилки коридоров Люциус остановился. Можешь остаться здесь, — предложил он. — Осмотри замок. Узнай, что изменилось с твоего времени. Он склонил голову в едва уловимом поклоне, но прежде чем исчезнуть в боковом коридоре, последний раз взглянул на Малфоя — он уже шел прочь, его трость отстукивала ритм по каменным плитам, сливаясь с отдаленными криками с поля для квиддича. Поле встретило Люциуса порывистым ветром и хаотичным мельтешением мётел в воздухе. Люциус прищурился, наблюдая, как команда Слизерина отрабатывает новый манёвр. Его сын парил выше всех, родные платиновые волосы развевались, как боевое знамя. — Отец! — Драко заметил его первым и резко спикировал вниз, едва не задев крылом одного из запасных игроков. Его щёки горели румянцем, а в глазах светилось нечто, что Люциус не видел уже давно — радость. — Ты опускаешь левое плечо в повороте, — вместо приветствия сказал отец, протягивая длинный узкий свёрток. — «Огненная Стрела». Последняя модель. Драко схватил подарок с жадностью щенка. Его пальцы дрожали, развязывая шнуровку. — Она прекрасна, — прошептал он, проводя ладонью по полированному дереву. Люциус позволил себе улыбнуться. Всего на мгновение. Затем его лицо вновь застыло в привычной маске. — Расскажи, что происходит в замке, хоть в двух словах. Я ведь должен больше знать о своем сыне. Малфой-младший, не отводя взгляда от новой метлы, тихо произнес: — У нас добавились занятия по древним рунам, — объяснил он ровным тоном. — И появилась новая ученица из Шармбатона. Делов она конечно там натворила… в двух словах и не описать. Ада де Виль. А ещё... — Де Виль? — перебил его отец, произнеся это имя медленно, словно пробуя на вкус. — Я знал одного. Ориан де Виль был… интересным волшебником. Чистейшей крови. — Он сделал паузу, его пальцы непроизвольно сжали набалдашник трости. — Хотя во Франции с родословием всегда сложности — эти двойные фамилии, материнские линии… Ты никогда не знаешь наверняка. Драко нахмурился. — Пэнси говорила как-то, что ее семья — только де Вили и только она. Никаких других фамилий и лиц. Отец усмехнулся — сухо, без тепла. — Да? А я почему-то думал, что у Ориана был сын. — Его взгляд стал отстраненным, будто он смотрел сквозь Драко, в какое-то далекое прошлое. Люциус замер, его пальцы непроизвольно ослабили хватку на трости. Внезапно перед его внутренним взором возник силуэт: высокий мужчина с тёмными, как вороново крыло, волосами. Серые глаза — не ледяные, как у Малфоев, а тёплые, словно серебро, отполированное временем. Ориан де Виль улыбался той самой улыбкой, которая могла разоружить даже самого подозрительного чиновника Министерства. "Ты слишком строг к себе, Люциус," — слышалось эхом из прошлого. "Настоящая сила — не в том, чтобы бояться, а в том, чтобы... понимать." На миг он почувствовал что-то странное — почти забытое ощущение, будто лёгкий укол в груди. Он никогда не заслужил бы такого друга. Ни тогда. Ни сейчас. Глупости. Мысль, острая как лезвие, мгновенно разрезала этот миг слабости. Его пальцы вновь сомкнулись на трости с такой силой, что змеиный набалдашник впился в ладонь. — Но память — штука ненадежная. Особенно когда речь о французах, — закончил он вслух, голос снова стал гладким и холодным. Где-то вдали раздался свисток, возвещая конец тренировки. Люциус резко встряхнулся, словно вынырнув из глубины воспоминаний. — В любом случае, — его голос вновь стал резким и четким, — ты должен помнить, кто ты. Последний из Малфоев. Не распыляйся на… случайные знакомства. Драко открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Люциус уже повернулся к нему спиной, его черный плащ развевался на внезапно поднявшемся ветру. — Иди, — бросил он через плечо. — Мы продолжим этот разговор позже. Когда фигура отца растворилась в солнечных бликах, а Драко остался стоять посреди поля, сжимая новую метлу. После ухода Люциуса к полям для квиддича, знакомый Академии юноша остался стоять в тени арки, ведущей во внутренний двор. Пальцы его правой руки непроизвольно сжали серебряные браслеты. Ветер шевелил его кудри, когда он решил направиться к саду Мерлина — месту, которое помнило его иначе, чем весь остальной Хогвартс, — обоженным, полуживым. Каменные дорожки сада почти не изменились за эти годы. Все те же аккуратно подстриженные кусты тиса, те же мраморные скамьи с высеченными на спинках именами выпускников и тех, кто просто баловался. Он медленно провел ладонью по прохладной поверхности одной из них, вспоминая, как три года назад здесь разворачивалась совсем другая сцена. Тогда, на четвертом курсе, он впервые стал ведущим в традиционных слизеринских прятках. Впервые именно он выслеживал других, используя каждую тень, каждый поворот этих дорожек. И когда нашел — не просто пометил, как требовали правила. Он отомстил. Ударил по судьбе так, как она ударяла его раньше. Шорох переворачиваемой страницы вывел его из воспоминаний. В глубине сада, под раскидистым дубом, сидела девушка. Длинные черные волосы, ниспадающие на страницы «Ежедневного пророка», бледные пальцы с коротко остриженными ногтями — практично, без излишеств. Он наблюдал за ней несколько мгновений, отмечая, как её брови чуть сдвигаются при чтении определенных строк. Затем сделал шаг вперед, намеренно шумя ботинками по гравию. — Интересное чтиво? — спросил он, останавливаясь на почтительном расстоянии. Девушка вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. Лисьи глазки, осторожные и оценивающие, поднялись к нему. Незнакомец позволил себе улыбнуться — не той расчетливой улыбкой, что использовал с Дамблдором, а чем-то более естественным, почти человеческим. — Зависит от того, что считать интересным, — ответила она, откладывая газету. На развороте четко виднелся заголовок: «Беллатриса Лестрейндж: новая глава Пожирателей?». Юноша сел на противоположный конец скамьи, его движения были плавными, как у хищника, знающего, что добыча никуда не денется. Он расстегнул манжеты сорочки, освобождая запястья, покрытые тонкой сетью почти невидимых шрамов, в точности таких же, как и на лице, будто какой-то большой паук решил сплести несколько нитей для разнообразия. — А ты что считаешь интересным? — спросил он, наклоняясь, чтобы поднять упавший лист с ближайшего куста. Его дыхание было ровным, спокойным, в отличие от учащенного дыхания девушки. — То, что мне выгодно, — ответила Ада, оглядывая юношу. Он рассмеялся — тихо, словно делясь секретом. — Честно. — Я всегда честна. — Лжешь, — он сказал это без обвинения, скорее как констатацию факта. — Я вижу, как твой пульс бьется в шее. Ада нахмурилась, её пальцы сжали край газеты. — Ты меня не знаешь. — Но я знаю людей, — он наклонился чуть ближе, улавливая её запах — чернила, горький шоколад. — Особенно тех, кто притворяется, что им все равно. Он видел, как мурашки побежали по её коже, но её голос оставался ровным: — А тебе не все равно? — Мне? — его губы растянулись в улыбке, обнажив белые ряды. — Мне никогда не все равно. Он поднял газету с её коленок, намеренно коснувшись пальцами румяной кожи — легчайшее прикосновение, которого можно было и не заметить. — Что думаешь о них? — спросил он, указывая на заголовок. — О ком? — О Пожирателях. Ада задумалась, её глаза стали еще холоднее. — Они мне ничего плохого не сделали. — А другим? — он намеренно перевернул страницу, где красовался портрет Беллатрисы — дикой, прекрасной, с горящими глазами. — Другие — не я. Незнакомец засмеялся снова, на этот раз искренне. — Ты интересна, когда честна, — сказал он, и в его голосе не было лжи. Его рука непроизвольно потянулась к её волосам, но остановилась в сантиметре, будто боясь чего-то. — Кто ты? — парировала она, но её дыхание участилось. Он подсел ближе, его горячее дыхание коснулось её уха, когда он прошептал: — А ты? В этот момент где-то вдали раздались шаги и смех студентов, возвращающихся с тренировки. Юноша отодвинулся, его лицо снова стало непроницаемым. Но в глазах еще теплилось что-то — интерес, вызов, обещание продолжения. Он встал, поправил манжеты и, не прощаясь, исчез в тени лабиринта. Ада осталась сидеть на скамье, пальцы её непроизвольно сжали газету, оставляя морщины на портрете Беллатрисы. Ветер шевелил страницы, когда шаги незнакомца окончательно затихли вдали. Тем же временем, у входа в лабиринт он тенью скользнул между кустов боярышника и остановился у скамьи. Он наклонился к мраморной спинке, его пальцы медленно провели по запылённой поверхности. Он подул - лёгкое облачко пыли рассеялось, обнажив выгравированную надпись. Из внутреннего кармана сюртука он достал маленький шёлковый платок и аккуратно протёр камень. На мраморе чётко проступили выцарапанные когда-то буквы: "Регулус Блэк". Под ними - гораздо более свежая гравировка: "Охотник. 1993. Ада де Виль". - Де Виль... — его губы беззвучно повторили прочитанное, язык прижался к нёбу на звуке "Виль", будто пробуя на вкус дорогое вино. В горле что-то дрогнуло — странное, почти забытое ощущение, как будто кто-то провел пером по самым чувствительным нервам вдоль позвоночника. Он резко выпрямился, сжав платок так сильно, что тонкая ткань порвалась с тихим треском. Его дыхание на мгновение стало глубже, а внизу живота пробежала горячая волна — быстрая, неконтролируемая, досадно неуместная. Регулус резко отвернулся, швырнув изорванный платок в кусты. Его лицо вновь стало холодной маской, когда он зашагал прочь, но пальцы все еще слегка дрожали, непроизвольно сжимаясь в кулаки. - Де Виль.