5. 1990.

Шармбатон. Конец ноября. Снежные вихри танцевали за стрельчатыми окнами Lignée de la Nuit, их белые фигуры причудливо отражались в свинцовых переплетах витражей. В коридорах царила гнетущая тишина — даже вечно болтливые привидения, обычно заполнявшие рассветные часы своими историями, сегодня хранили молчание. Лишь из-под двери комнаты №44 на четвертом этаже пробивался узкий луч света, дрожащий и неуверенный, будто боящийся собственного существования. Ада де Виль стояла перед старинным трюмо с посеребренными краями, ее длинные пальцы с бледной, по-детски румяной кожей поправляли складки на черном платье из тяжелого шелка. Каждое движение было отточенным, механическим — правая рука застегивала серебряные пуговицы с академическим гербом, левая разглаживала несуществующие морщинки на ткани. В зеркале отражалось невинное, маленькое личико с пухлыми губками, сжатыми от негодования. «Снова эти сны… Снова этот смех за спиной…» — пронеслось в голове де Виль. Дверь приоткрылась без предупреждения, впуская в комнату полосу желтого света из коридора. — Ты опять не спала? — голос Вивьен Вильнев прозвучал неестественно громко в ночной тишине, нарушая хрупкое равновесие между сном и явью. Ада не повернулась, продолжая изучать свое отражение. Ее пальцы теперь извивали кончики волос, словно пытаясь их закрутить, — дурная привычка, от которой она не могла избавиться с детства. — Меня тошнит от ваших заботливых интонаций, Вивьен. И закрой дверь — дует. Вильнев вздохнула, но переступила порог, осторожно прикрыв за собой дубовую дверь с резными панелями. Ее босые ноги, с аккуратным педикюром и тонкими щиколотками, бесшумно ступали по паркету из темного дерева. На ней был шелковый халат цвета шампанского, под которым угадывались контуры ночной сорочки с кружевами. — Олимпия сказала, что если ты пропустишь еще одно занятие по трансфигурации… Ада де Виль наконец повернулась, ее губы искривились в холодной, но боязливой усмешке. Шрам на шее, казалось, напрягся при этом движении. — Меня отправят в изолятор. Знаю. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, заставив вздрогнуть даже невозмутимую Аду. В проеме стояли Вальбур и Венсан Вильнев, их одинаковые лица, обрамленные золотистыми локонами, сияли возбуждением. Даже их дыхание было синхронным — быстрое, прерывистое, как у охотничьих собак, учуявших добычу. — Ты слышала? — начала Вальбур, перебивая собственную сестру. — В библиотеке опять… — продолжила Венсан, ее пальцы нервно теребили кружевной воротник ночной рубашки. — Запретный отдел… — вставила Вальбур. — Кто-то вскрыл… — закончила Венсан, ее голос сорвался на высокой ноте. Де Виль медленно подняла одну бровь — этот жест всегда заставлял тройняшек замолчать. — Вы хоть дышать не забываете между словами? Или вам втроем не хватает одного легкого на всех? Венсан Вильнев шагнула вперед, игнорируя сарказм. На ее лице появилось редкое для нее выражение — нечто среднее между любопытством и страхом. — Это ты сделала? Вчера ночью? Ада де Виль повернулась к окну, ее ладонь легла на ледяное стекло, оставляя влажный отпечаток. За окном, в снежной мгле, что-то шевельнулось — возможно, просто ветка старого вяза, а возможно, нечто большее. Ее голос, когда она заговорила, звучал отстраненно, будто доносился из другого измерения. — А если да? Тройняшки переглянулись — этот немой диалог длился несколько секунд. Вивьен сжала губы, на лбу появилась едва заметная морщинка. — Ты играешь с огнем, Ада. Пальцы де Виль сжались в кулак, ногти впились в ладонь, оставляя полумесяцы на нежной коже. Она не отвела взгляда от окна, где снег теперь падал еще гуще, почти полностью скрывая вид на сад. — Перестану, когда узнаю то, что хочу знать. В этот же момент, за сотни миль к северу, в сырых подземельях Хогвартса, другое дитя тоже не спало… Хогвартс. Подземелья Слизерина. Сырость просачивалась сквозь древние камни стен, образуя на них причудливые узоры из плесени и солевых разводов. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом стоячей воды, сушеных зелий и чего-то еще — чего-то слишком приторного, что щекотало ноздри. В одной из спален, где обычно размещались четверокурсники, на краю кровати с балдахином из темно-зеленого бархата сидел семнадцатилетний мальчишка. Все звали его Блэк. Его длинные пальцы с белыми, почти бескровными суставами судорожно сжимали старинные серебряные часы — фамильную реликвию, доставшуюся от деда Арктура Блэка. Циферблат был покрыт тонкой сетью трещин, словно паутиной, а стрелки замерли на отметке 3:17. «Три семнадцать утра. Именно тогда они нашли ее тело подо льдом…» — мысль пронеслась в голове Регулуса Блэка, заставляя его сердце биться чаще. Тишину нарушил скрип двери — этот звук всегда напоминал Регулусу крик умирающей птицы. — Опять пялишься на эту хрень? — голос Грэхэма Монтегю резанул по нервам, как тупой нож. Мальчишка не ответил. Он научился этому за долгие годы в Хогвартсе — молчание было его щитом, его защитой, его единственным оружием против всего этого безумия. Грэхэм шагнул внутрь, его мощная фигура, накачанная бесконечными тренировками по квиддичу, заполнила пространство комнаты. Его грязные, поношенные ботинки оставляли мокрые следы на каменном полу, каждый шаг отдавался глухим стуком. — Или, может, ты предпочитаешь смотреть на трупы? — Монтегю наклонился, его дыхание пахло дешевым виски и несвежим мясом. — Как на ту полукровку, которую ты утопил? Часы в руке Регулуса дрогнули, их стекло поймало отблеск тусклого света и на мгновение вспыхнуло, словно живое. — Я не трогал ее. — его голос звучал хрипло, будто он долго не пользовался им. Грэхэм засмеялся — этот звук напоминал треск ломающихся костей. — Конечно, конечно. — он сделал еще шаг вперед, сокращая расстояние между ними до опасного минимума. — Все так говорят. Особенно перед тем, как… Дверь распахнулась снова, и этот раз звук был другим — более четким, более… преднамеренным. — Хватит. — Люциус Малфой стоял в проеме, его платиновые волосы были идеально уложены, несмотря на ранний час. Всего одно слово, произнесенное его холодным, отточенным голосом, повисло в воздухе, как лезвие гильотины. Монтегю мгновенно замолчал, — ему было страшно. Его лицо, еще секунду назад искаженное садистской усмешкой, теперь стало маской покорности. Он вышел, нарочито громко хлопнув дверью. Люциус вошел в комнату, его черные мантии шелестели по камням, как крылья огромной птицы. Он остановился перед Блэком, рассматривая его с холодным любопытством, с каким рассматривают редкий, но не слишком ценный экспонат в музее. — Ты позволяешь им себя унижать. — констатировал мужчина, поправляя манжету, на которой сверкал фамильный перстень с гербом Малфоев. Регулус Блэк поднял глаза — впервые за весь этот разговор. Его серо-зеленые глаза, обычно холодные и пустые, теперь горели странным внутренним огнем. — А что я должен делать? — его голос звучал хрипло, но в нем появились новые нотки — что-то животное, первобытное. Люциус улыбнулся — это была улыбка без тепла, без радости, просто оскал хорошо воспитанного хищника. — То, чему тебя учили. Бить первым. Регулус сжал кулаки до хруста костяшек, его ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы на бледной коже. Губы дрогнули, обнажая сжатые зубы — он буквально чувствовал, как отчаяние поднимается по горлу, как черная смола, липкая и удушающая. — Они все равно не перестанут, — прошептал он, и голос его сорвался, став вдруг хрупким, почти детским. Об отчаянии он знал слишком много. Оно жило в нем с тех пор, как он впервые переступил порог этого проклятого замка — холодное, знакомое, как собственное отражение в зеркале. Он ненавидел его. Ненавидел это липкое чувство, заставляющее сердце биться чаще, а руки — дрожать. Он хотел вырвать его из себя вместе с душой, если это потребуется. Хотел стать таким же холодным, как мраморные стены Слизерина, таким же безжалостным, как лезвие ножа. Блэк был обычным ребенком, которого не захотели понять. Но больше всего он хотел перестать чувствовать этот чертов страх. Страх, который заползал под кожу каждую ночь, когда он слышал шаги за дверью. Страх, который заставлял его просыпаться в холодном поту, с криком, застрявшим в горле. Страх перед их смешками, перед их взглядами, перед тем, как они шептались за его спиной, будто он уже был трупом. И этот чертов директор… Дамблдор с его вечными улыбками и пустыми словами. «Ты сам выбрал этот путь, Регулус». Как будто у него вообще был выбор. Он больше не мог терпеть. Не мог терпеть эту академию, эти стены, которые давили на него, как могильная плита. Не мог терпеть их — всех этих людей, которые смотрели на него, как на монстра. Люциус Малфой наклонился, его дыхание пахло дорогим виски и мятными леденцами, которые он всегда носил с собой. — Настоящая сила — не в том, чтобы бояться. Если нужно мстить — мсти, если убить — убей. — он произнес это так же спокойно, как если бы советовал, какое вино выбрать к ужину. Малфой-старший вышел, громко захлопнув за собой дверь. Рассвет в Хогвартсе разливался по каменным коридорам медленно, словно нерешительный гость, боящийся потревожить ночной покой. Первые лучи солнца, бледные и холодные, пробивались сквозь витражные стекла, раскрашивая полосы света в кроваво-красные и мертвенно-синие тона. Где-то в глубине замка уже слышались первые шаги — домовые эльфы начинали свой день, но основные коридоры еще пустовали, храня следы ночной магии в виде случайных искр и призрачных отблесков. Люциус шел по восточному крылу, его черные мантии струились по камню, как живая тень. В правой руке он перебирал фамильный перстень — массивное серебряное кольцо с черным ониксом, на котором был выгравирован герб рода. Его бледные пальцы двигались методично, будто отсчитывая невидимые такты. Где-то в глубине кармана лежали мятные леденцы — привычка, сохранившаяся со времен его собственной учебы в этих стенах. — Если нужно мстить — мсти, если убить — убей, — прошептал он сам себе, и слова повисли в воздухе, смешавшись с утренним туманом, проникающим сквозь полуоткрытые окна. Повернув за угол, Люциус вышел на открытый балкон, откуда открывался вид на игровое поле. Внизу, в центре покрытой росой площадки, одинокая фигура рассекала утренний воздух на "Нимбусе 2001". Даже с такого расстояния было видно, как коротенькие волосы Драко развеваются на ветру, а лицо покраснело от холодного утреннего воздуха. Люциус наблюдал несколько минут, отмечая каждый резкий поворот, каждое нервное движение сына. Техника была хорошей — этому он научил Драко сам, — но в манере полета читалась та самая одержимость, которая всегда мешала настоящему мастерству. Это была не тренировка, а навязчивая идея, воплощенная в движениях. Когда Драко в очередной раз едва не потерял равновесие на особенно резком вираже, Люциус решил, что пора вмешаться. Его тень, длинная и угловатая в утреннем свете, легла на мокрую траву, когда он спустился к полю. — Ты должен спать в такое время, — произнес Люциус, и его голос, всегда ровный и бесстрастный, прозвучал как приговор, а не как совет. Драко резко развернулся, его глаза расширились от неожиданности. Нимбус дрогнул в воздухе, а через мгновение сын уже стоял на земле, пытаясь восстановить ровное дыхание. — Я не могу снова проиграть Поттеру, — выдохнул он, и в голосе его дрожали те самые ноты, которые Люциус слышал в себе двадцать лет назад. Люциус медленно прошелся вдоль границы поля, его пальцы не прекращали теребить перстень. Утренний воздух был свеж и влажен, пахнул озерной водой и едва уловимым ароматом теплой выпечки из кухонь замка. Где-то высоко в небе кружил ястреб — возможно, тот самый, что жил в Запретном лесу. — Гарри Поттер, — произнес Люциус, растягивая имя, как что-то мерзкое и склизкое. — Опять он? Драко резко дернул плечом, его пальцы сжали ручку мётлы до побеления костяшек. — Он все портит. Каждый раз. В прошлом матче он поймал снитч прямо у меня перед носом, а все теперь кричат, какой он гений! — голос его сорвался на высокой ноте, выдав ту самую детскую обиду, которую он так старался скрыть. — Он даже не тренируется! Просто прилетает и... Люциус поднял руку, прерывая поток слов. Его глаза, холодные как лед, остановились на лице сына. — И побеждает, — закончил он вместо Драко. — Потому что играет не по правилам. Драко стоял, опустив глаза к мокрой земле, и в этот момент в нем было что-то глубоко ранимое, почти детское — та самая уязвимость, которую он так тщательно прятал за маской надменности. Его пальцы дрожали не только от утреннего холода, но и от нахлынувших эмоций, которые он не мог сдержать. Вспоминая тот матч, он снова видел перед собой мелькнувший золотой снитч, снова чувствовал, как воздух свистит у него за спиной, когда Поттер пронесся мимо, опередив его на какие-то доли секунды. Это было не просто поражение — это было публичное унижение. Весь Слизерин видел, как он, Драко Малфой, наследник древнейшего рода, проиграл мальчишке, который даже не утруждал себя тренировками. Его обида была глубже, чем могло показаться на первый взгляд. Это не была просто досада от проигрыша — это была травма, копившаяся годами. С самого первого дня в Хогвартсе Гарри Поттер стал для него не просто соперником, а живым воплощением всего, что бросало вызов его представлениям о мире. Поттер, несмотря на отсутствие знатного рода, несмотря на воспитание среди магглов, несмотря на все, что должно было сделать его никем, — побеждал. Снова и снова. И каждый раз это било по самому больному — по его гордости, по его убеждению, что кровь решает все. Люциус наблюдал за сыном, и в его холодных глазах мелькнуло что-то, что мог бы распознать только тот, кто знал его достаточно хорошо. Он видел в Драко себя — того самого юного Люциуса, который тоже когда-то стоял на этом поле, задыхаясь от ярости после поражения. Тот же огонь в глазах, та же сжатая челюсть, те же сдерживаемые эмоции, готовые вырваться наружу. Разница была лишь в том, что Люциус научился превращать эту ярость в холодную расчетливость, а Драко пока еще метался между детской обидой и взрослой решимостью. Они были похожи — не только внешне, с их платиновыми волосами и острыми чертами лица, но и чем-то более глубоким. Оба носили в себе эту вечную неудовлетворенность, это чувство, что мир недостаточно хорош для них, что они заслуживают большего. Только если Люциус давно превратил это в философию, в оправдание своих поступков, то Драко все еще боролся с этим, как с чем-то, что не находит выхода. И в этот момент, глядя на сына, Люциус понимал: Драко стоял на той самой грани, где когда-то стоял он сам. Грани, за которой обида превращается в силу, а боль — в оружие. Оставалось только решить, сделает ли Драко тот же шаг, что и он. Мальчик замолчал, его грудь тяжело вздымалась. — Он думает, что лучше меня, — пробормотал он наконец, и в этих словах было больше правды, чем во всех предыдущих жалобах. Люциус повернулся к озеру, где первые лучи солнца уже начинали разгонять утренний туман. Вода мерцала, как расплавленное серебро, и где-то у самого берега мелькнул странный черный лепесток. — Гарри Поттер — никто, — произнес Люциус, и каждое слово падало, как камень. — Сын выскочки, воспитанный маглорожденными. Его имя значит ровно столько, сколько ему позволяют другие. Драко молчал, его взгляд был прикован к окнам Гриффиндора, где уже горел свет. Люциус видел, как сжимаются его челюсти, как напрягаются мышцы на шее. — Он дружит с грязнокровками, — наконец выдавил из себя Драко. — С этим жалким Уизли и... — И это делает его слабым, — перебил Люциус. Его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Привязанности — это цепи, Драко. А цепи рано или поздно тянут на дно. Он сделал шаг вперед, сократив расстояние между ними до минимума. Теперь они стояли так близко, что Люциус мог видеть, как зрачки Драко сужаются от неожиданности. — Ты — Малфой. Твоя кровь — древняя, твое имя — сила. Ты не должен опускаться до его уровня. Драко нахмурился, но в его глазах мелькнуло понимание. Где-то в замке прозвучал первый утренний колокол, возвещая начало занятий, но здесь, на поле, время словно остановилось. — Тогда почему он всегда побеждает? — спросил Драко, и в его голосе уже не было детской обиды — только холодный расчет. Люциус улыбнулся — медленно, как змея перед ударом. Туман вокруг них окончательно рассеялся, и солнце, набравшее силу, осветило лицо Драко, показав, как исчезают последние следы неуверенности. — Потому что ты пока играешь по его правилам. Он повернулся, чтобы уйти, но на последний момент бросил через плечо: — И перестань жаловаться. Рано или поздно кто-то превратит тебя в болтливую жабу. Драко не ответил. Он стоял неподвижно, пальцы судорожно сжимли рукоять Нимбуса, когда в поле его зрения мелькнуло что-то черное у кромки озера. Лепесток. Совершенно черный, неестественно гладкий, будто вырезанный из ночного неба. Он плыл по воде, не намокая, оставляя за собой тонкую темную дорожку. Где-то вдалеке, со стороны Гремучей ивы, раздался пронзительный крик: "Грэхэм!" Он почувствовал что-то. Что-то холодное и быстрое пробежало по спине мальчишки, заставляя судорожно перебивать взгляд из стороны в сторону. Ноги сами понесли его вперед, к месту, где уже собиралась толпа. Ива била ветвями, словно в панике, а между их корней лежало что-то... нет, кто-то. Грэхэм. Грэхэм Монтегю. Его форма была изорвана, лицо — бледное, как мел, с широко открытыми, ничего не видящими глазами. Рядом на корточках сидел Регулус Блэк. Его пальцы, залитые алой кровью, сжимали маленькие карманные часы. Кровь капала на циферблат, застревая между стрелками. В глазах Регулуса не было ни раскаяния, ни страха — только пустота, глубокая и бездонная, как озеро в лунную ночь. Толпа зашепталась. Кто-то отпрянул. Кто-то закричал. Драко видел, как дрожат руки Пэнси, как бледнеет Теодор. Даже Крэбб и Гойл, обычно такие туповатые, замерли в ужасе. — Убийца! — раздался чей-то крик. Слово повисло в воздухе, ударив Малфоя прямо в грудь. Оно эхом разнеслось по его сознанию, смешиваясь с воспоминаниями: Регулус, объясняющий ему руны у камина... Регулус, молча слушающий его жалобы на Поттера... Регулус, единственный, кто никогда не смеялся над ним, не льстил, не врал... Толпа сгущалась, голоса становились громче. — Все видели, как они ссорились! — Он всегда был ненормальным! — В Азкабан его! И тут появились они — Дамблдор и Снейп. Альбус шел спокойно, его фиолетовые мантии колыхались, как крылья огромной птицы. Северус — стремительно, черный, как сама тень. — Регулус, — сказал Дамблдор мягко, но так, что все сразу замолчали. — Пойдем со мной. Он взял юношу за локоть, осторожно, как больного. Регулус позволил себя поднять. Его глаза встретились с Драко — всего на мгновение, но в них было что-то... предостерегающее? Просящее? Малфой не понял. Когда они ушли, толпа снова зашумела. — Маньяк! — Чудовище! — Отродье Блэков! Слова бились в висках Драко, как пойманные птицы. Он вдруг осознал, что дрожит. Что его тошнит. Что мир вокруг потерял четкие очертания... Хогвартс, 1993 год Малфой резко сел в постели, весь в холодном поту. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Комната была погружена в полумрак, только лунный свет пробивался сквозь толщу озерной воды за окнами. — Черт, — прошептал он, проводя дрожащей рукой по лицу. Сон. Всего лишь сон. Вернее, воспоминание. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. Три года. Три года, как Регулуса изгнали. Три года, как Грэхэм Монтегю так и не оправился от ран и был отправлен домой. Драко встал, босые ноги коснулись холодного каменного пола. Подошел к окну, за которым плавали таинственные озерные создания. "Убийца", — снова прозвучало у него в голове. Но почему-то сейчас, спустя годы, он вспоминал не крики толпы, а то, как дрожали руки Регулуса, когда тот сидел над полумертвым мальчишкой. Как в его глазах, перед тем как их отвели, мелькнуло что-то человеческое. Драко сжал кулаки. — Идиоты, — прошептал он в темноту. — Все вы идиоты.