Часть 3

Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком, который прозвучал в ушах Джекса громче любого сабвуфера Королёра. Он замер, прислонившись лбом к прохладной, идеально гладкой поверхности, и впервые за долгое время почувствовал нечто, очень похожее на панику. Она была острой и металлической, комком застрявшим в горле. Неделя. Слово отдавалось в его сознании эхом.Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. В одной комнате. С... этим. Он медленно обернулся, спиной к двери, и впервые внимательно осмотрел своё новое «жилище». Это была стерильная, безликая коробка, созданная явно на скорую руку самим Кейном. Белые стены, лишённые каких-либо украшений или окон, ровный серый пол и призрачный, рассеянный свет, исходивший непонятно откуда. В углу стоял минималистичный диван, напротив — такой же голый стол. Ничего лишнего, ничего уютного. Типичная тюрьма, замаскированная под квартиру. И в центре этой тюрьмы, посреди голого пола, сидела она. Маленькая Помни. Она не плакала, не ныла, не требовала внимания. Она просто сидела, поджав под себя ножки, и тихо играла с подолом своего платья, перебирая пальчиками складки ткани. Её огромные голубые глаза были опущены вниз, длинные тёмные ресницы отбрасывали крошечные тени на щёки. Она казалась такой хрупкой и беззвучной в этой пустоте, что это было почти невыносимо. Джекс тяжело вздохнул. Что теперь делать? Его мозг, обычно генерирующий саркастичные комментарии и планы по минимальному участию в авантюрах Кейна, сейчас был пуст. Инструкций по уходу за трёхлетними девочками в его базе данных не было. «Эй, — наконец выдавил он, и его голос прозвучал неестественно громко в тишине. — Ты... чего сидишь?» Помни подняла на него взгляд. Не испуганный, не требовательный. Просто... внимательный. Она молча уставилась на него, и под этим взглядом Джекс почувствовал себя неловко. «Слушай, — он перевёл дух, пытаясь взять ситуацию под контроль. — Правила. Пока мы тут заперты, ты не плачешь, не кричишь и не... не делаешь ничего, что может вывести меня из себя. Договорились?» Она медленно кивнула, не отводя взгляда. Слишком уж понимающий кивок для трёхлетнего ребёнка. Это смущало. Прошёл час. Возможно, два. Время в этой комнате текло иначе, оно было вязким и тягучим. Джекс прошелся из угла в угол, сел на диван, встал, снова сел. Он отвлечься от мыслей, чтобы хоть как-то смягчиться, но Кейн, очевидно, заблокировал и эту функцию. Предатель. А Помни... Помни просто сидела. Иногда она переползала на другое место. Один раз она нашла на идеально чистом полу невидимую соринку и с полчаса внимательно её изучала. Она была тихой. Слишком тихой. Эта тишина начинала действовать на Джекса сильнее, чем любая истерика. И тут он это почувствовал. Лёгкий, едва уловимый толчок в восприятии. Не звук, а скорее... сигнал. Внутренние часы, вшитые в его цифровую сущность, беззвучно пробили полночь. Пора спать. Джекс замер и с новой силой ощутил приступ паники. Спать. Ребёнку нужно спать. Ему нужно уложить ребёнка спать. «Э-э... — он снова подошёл к девочке, которая теперь тихо напевала себе под нос какую-то простенькую мелодию. — Пора в кровать». Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на... упрямство? Она покачала головой. «Не хочу, — тихо, но твёрдо сказала она. — Не буду». Джекс сжал кулаки. «Я сказал, пора!» — его голос снова сорвался на раздражённый фальц. Никакой реакции. Она снова уставилась в пол. Джекс почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он не был готов к такому. К крику — да. К слезам — ещё куда ни шло. Но к тихому, пассивному сопротивлению? Это было за гранью его понимания. С проклятием он поднялся и начал осматривать комнату. Дверь, через которую они вошли, была теперь глухой стеной. Но в противоположном конце он заметил едва заметный шов. Подойдя ближе, он обнаружил ещё одну дверь. Она бесшумно отъехала в сторону, открывая небольшое помещение. Это была детская. Крошечная, такая же безликая, как и основная комната, но здесь стояла небольшая кровать с невысокими бортиками и лежало одно-единственное, унылого серого цвета, одеяло. На стене висела какая-то абстрактная картина, больше похожая на тест Роршаха. Кейн, очевидно, не слишком старался, создавая уют. «Вот, — сказал Джекс, возвращаясь в главную комнату и указывая на открытый проём. — Твоя... комната. Иди ложись». Помни на этот раз послушалась. Она медленно поднялась и, не глядя на него, побрела в детскую. Джекс шёл за ней, чувствуя себя огромным и неуклюжим в этом маленьком пространстве. Она сама забралась на кровать и устроилась под одеялом, повернувшись к нему спиной. Джекс стоял в нерешительности. Что теперь? Уйти? Остаться? Он с отвращением представил, как Кейн наблюдает за этой сценой и рыдает от смеха. С глухим стуком он опустился на пол, прислонившись спиной к стене рядом с кроватью. «Ладно, — буркнул он в пространство. — Спи. Я... я посижу тут». Тишина снова воцарилась в комнате, но теперь она была другой — приглушённой, ночной. Джекс уставился в белую стену перед собой, пытаясь не думать ни о чём. Но мысли лезли в голову, как назойливые мухи. Неделя. Семь дней. Он услышал, как за своей спиной Помни начала ворочаться. Сначала тихо, потом всё настойчивее. Он слышал, как шуршит одеяло, как она переворачивается с боку на бок. Он закатил глаза. Вот и началось. Не выдержав, он тихо обернулся, чтобы посмотреть, что она там устроила. И замер. Помни лежала на боку и смотрела прямо на него. В полумраке комнаты её огромные глаза казались ещё больше, двумя бездонными озёрами. Она не моргала, её взгляд был пристальным и... изучающим. В нём не было ни каприза, ни требования. Было просто тихое, безмолвное любопытство. Она смотрела на него так, словно видела впервые. Словно пыталась разгадать загадку по имени Джекс. Их взгляды встретились. На долю секунды. Может, на целую вечность. И тогда случилось нечто странное. Маленькая Помни, пойманная на месте преступления, не расплакалась, не отвернулась с обидой. Её глазки, широко открытые, вдруг дрогнули. Что-то в них изменилось — ушла настороженность, появилось... смущение? Лёгкая, едва заметная розовая краска выступила на её щеках. Она резко, почти по-воровски, дёрнула головой и зарылась лицом в подушку, отвернувшись от него. Джекс не двигался. Он продолжал смотреть на её затылок, на тёмные волосы, растрёпанные на подушке. В его груди что-то перевернулось. Что-то тёплое и неуместное. Это не была злость. Не раздражение. Это было... недоумение. Смешанное с чем-то, что он давно в себе не признавал. Он слышал, как её дыхание постепенно выравнивается, становится глубоким и ровным. Она заснула. Быстро и внезапно, как это бывает у детей. Джекс медленно перевёл дух, которого, как он понял, всё это время не выпускал. Он так и остался сидеть на полу, в тишине комнаты, глядя в пустоту. На его лице не было привычной маски сарказма или отстранённости. Была лишь усталость и та самая, новая, непонятная ему мягкость. «Неделя, — снова подумал он, но на этот раз в его мыслях не было прежнего ужаса. — Всего лишь неделя». Он не знал, что ждёт его дальше. Но первый вечер показал ему, что самые большие сражения в этой войне будут происходить не с рёвом и яростью, а в полной тишине.