Часть 6

Джекс медленно опустился на пол в коридоре, спиной к стене напротив двери в детскую. Гулкая тишина была оглушительной. Он скомкал в кармане злополучную записку, но её слова продолжали гореть у него в мозгу: «С ней нужно быть ПОМЯГЧЕ... НОРМАЛЬНО ухаживать». «Тихий час», — с горькой усмешкой подумал он. Какой уж тут час, тихий или громкий. Он всё провалил. Снова. За дверью послышался шорох, а затем тихий, прерывивый всхлип. Не громкий плач, а тот самый, от которого сжимается сердце — когда стараются плакать как можно тише, чтобы никто не услышал. Эти звуки резали слух острее, чем любые крики. Он зажмурился, пытаясь заглушить их. Перед глазами вставали образы: как она отпрянула от его руки, как смотрела на него полными слёз глазами после того, как он швырнул её в кровать. Он вёл себя как настоящий монр. И зачем? Ради чего? Чтобы избежать наказания? Но, похоже, единственным результатом стал этот жалобный плач за дверью и продлённый срок их заточения. Слово «нормально» отзывалось в нём тупой болью. Что в их ситуации могло быть нормальным? Ласковые слова? Нежные прикосновения? Он не умел в это. Это было не для него. Но... тишина за дверью становилась невыносимой. Сдавленный вздох вырвался из его груди. Он поднялся, его суставы скрипели от усталости и напряжения. Он нехотя подошёл к двери и, после мгновения колебания, тихо приоткрыл её. Помни сидела на кровати, поджав колени к подбородку. Увидев его, она испуганно дёрнулась и прижалась к стене, словно пытаясь провалиться сквозь неё. Её плечи мелко тряслись. Джекс замер на пороге, чувству себя полным идиотом. Он не знал, что сказать. «Не плачь»? Звучало бы как насмешка. «Прости»? Он не был готов вымолвить это слово. Вместо этого он, не заходя в комнату, медленно опустился на пол прямо в дверном проёме, спиной к ней. Он оказался к ней боком, не смотря прямо, давая ей пространство. Он просто сидел там, молча, уставившись в противоположную стену коридора. Сначала всхлипывания только участились — она ждала новой вспышки гнева. Но её не последовало. Прошла минута. Другая. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь их дыханием. — Я... не буду трогать тебя, — наконец, проговорил он, и его голос прозвучал непривычно хрипло и тихо. — Сиди как хочешь. Но... — он запнулся, с ненавистью подбирая слова. — ...Но «тихий час» ещё не закончился. Так что... просто посиди. Или полежи. Молча. Он не ожидал, что это сработает. Но, к его удивлению, всхлипывания стали потише. Он слышал, как она медленно перевернулась на матрасе, скомкав одеяло. Он так и сидел на полу в проёме, не двигаясь, исполняя свою собственную, урезанную версию «тихого часа» — час вынужденного перемирия и тягостных размышлений. Он не обернулся, чтобы проверить, уснула ли она. Было неважно. Важно было, что плач прекратился. Список Кейна лежал в кармане, и пункт «тихий час» всё ещё не был отмечен. Но впервые за этот день Джекс сделал что-то, что хоть отдалённо не вело к немедленной катастрофе. Это был крошечный, жалкий шажок. Но шаг вперёд. А впереди, он с содроганием вспомнил, их ещё ждали «полдник» и «рисование». И мысль о них уже не вызывала прежней ярости, лишь глухую, усталую резиньяцию. Битва была далека от завершения.

***

Время в заточении текло странно: не линейно, а густыми, тягучими клочьями. Джекс не считал минуты. Он просто сидел на полу в дверном проёме, пока одеревеневшие ноги и ноющая спина не начали кричать о своём праве на смену позы. Тихий час, должно быть, давно закончился. Он осторожно, почти беззвучно, поднялся и обернулся. Помни спала. По-настоящему. Она лежала на боку, свернувшись калачиком, одна рука под щекой. Её дыхание было ровным и глубоким, а на ресницах ещё блестели следы высохших слёз. Выражение лица потеряло натянутую обиду и стало просто детским, беззащитным. Мысль разбудить её показалась кощунственной. Мало ли, она проснётся в испуге, заорёт, и Кейн снова спишет это на его счёт — «нарушил режим сна, разбудил грубо». Нет уж. Лучше пусть спит. Он на цыпочках вышел из комнаты и направился на кухню. Нужно было подготовить «полдник». Он с отвращением открыл холодильник. Взгляд упал на баночки с пюре. Нет, только не это снова. Его взгляд скользнул по полкам и нашёл нечто новое — упаковку творожков с фруктовым джемом внутри и пачку детского печенья в виде зверюшек. Выглядело это менее отталкивающе. Пока он стоял, размышляя, достаточно ли этого для выполнения идиотского пункта, до него донёсся странный звук. Тихий, мелодичный, едва уловимый. Он прислушался. Звук шёл из гостиной. Настоящая, простая, чистая мелодия, похожая на колыбельную. Она исходила от музыкальной шкатулки в виде циркового вагончика, которая стояла на полке и которую он до этого не замечал. Видимо, Кейн, в своём непредсказуемом «великодушии», подкидывал им инструменты для «нормального ухода». Джекс фыркнул. Дешёвый трюк. Он взял творожок и печенье, положил на маленькую тарелку и, поймав себя на том, что напевает под нос ту самую мелодию, с раздражением замолчал. Пора будить. Он зашёл в детскую. Она всё ещё спала. Он помедлил, а потом, избегая любого намёка на прикосновение к её лицу, ткнул пальцем в её плечо. Не сильно, но достаточно резко. — Эй. Просыпайся. Помни вздрогнула, её глаза медленно открылись.Она перевернулась на спину и уставилась на него. Её взгляд был мутным ото сна, но в нём не было прежней паники. Была усталость и настороженное ожидание. — Вставай, — буркнул Джекс, отходя подальше, чтобы дать ей пространство. — Полдник. Она медленно села, потянулась и, пошатываясь, слезла с кровати. Она послушно поплелась за ним на кухню, сохраняя дистанцию. На кухне Джекс поставил тарелку с творожком и печеньем на стол перед тем же высоким стулом. —Ешь, — коротко бросил он и, развернувшись, ушёл в гостиную, оставив дверь приоткрытой. Он снова уставился в мерцающий экран телевизора, но на сей раз его внимание было рассеяно. Он прислушивался. Доносилось тихое шуршание — она, должно быть, открыла творожок. Потом — тихий хруст. Печенье. Прошло минут десять. Тишина. Ни плача, ни протестов. Миссия «Полдник», казалось, выполнена на удивление бескровно. И тут его взгляд, скользя по комнате, зацепился за что-то. У самого дивана, на полу, сидела Помни. Он не слышал, как она вошла. Она сидела, поджав ноги, спиной к нему, и снова была поглощена своим любимым занятием — разглядывала помпоны на своём костюме, трогала их, сжимала и разжимала. Джекс замер. Его первым порывом было прикрикнуть, велеть ей уйти. Но слова Кейна — «нормально ухаживать» — висели в воздухе. Может, «нормально» — это просто позволить ей быть рядом, не прогоняя? Пусть сидит. Лишь бы не мешала. Он снова попытался сосредоточиться на телевизоре, но её присутствие было физически ощутимо. Он чувствовал её за своей спиной, это маленькое, молчаливое существо. Он решил встать и пройтись, размяться. Резко поднявшись с дивана, он сделал шаг назад, чтобы обойти его — и вдруг его пятка наткнулась на что-то мягкое. Раздался тихий, испуганный вздох. Джекс застыл как вкопанный, ледяная волна прокатилась по его спине. Он медленно, очень медленно обернулся. Помни сидела на полу, прижавшись спиной к дивану, прямо за тем местом, где он только что сидел. Он чуть не наступил на неё. Он чуть не упал на неё всем своим весом. Она смотрела на него снизу вверх широко раскрытыми глазами. Но слёз не было. Её губы дрожали, а маленькие ручки сжались в кулачки на коленях. Она не плакала. Она замерла, словно ожидая удара, её взгляд был полон вины и страха, будто это она была виновата в том, что оказалась на его пути. В этот миг что-то в Джексе окончательно перевернулось. Весь его гнев, всё раздражение, вся ярость — всё это разбилось о этот немой, полный самообвинения взгляд. Она не кричала, не требовала. Она просто... ждала, когда её снова оттолкнут. Он не сказал ни слова. Он не извинился — его язык не поворачивался произнести эти слова. Он просто отступил на шаг, давая ей ещё больше пространства, и медленно, очень осторожно, словно имея дело с диким зверьком, снова сел на диван. Теперь он сидел, глядя прямо на неё. Она не отводила взгляда, её сжатые кулачки понемногу разжимались. Они сидели так несколько минут — он на диване, она на полу у его ног, — разделённые всего метром пространства и целой пропастью невысказанного. Битва не была выиграна. Но война, похоже, наконец-то перешла в новую, незнакомую фазу. Фазу хрупкого, молчаливого перемирия.