Часть 8

Когда дела идут настолько плохо, что он едва находит в себе силы, чтобы пережить день, Дрим делает кое-что. Он позволяет себе расслабиться, полностью сдаётся и позволяет депрессии увлечь его за собой, пока люди не начинают что-то подозревать. Он не может позволить, чтобы люди узнали — вина, стыд, унижение — это слишком тяжело для него, — и поэтому он снова возводит стены, стискивает зубы и держится ровно настолько, чтобы все убедились, что с ним всё в порядке, прежде чем круг замкнётся. Это похоже на плавание посреди моря. Чтобы держать тело у поверхности, уже требуется много сил, а чтобы держать голову над поверхностью, нужно ещё больше. Поэтому он остаётся чуть ниже поверхности, вода плещется вокруг его тела, давит на лицо и просачивается в рот. Он выныривает только тогда, когда лёгкие кричат ему, обжигая и сжимаясь, умоляя не дать им умереть от голода, когда спасительный воздух находится всего в нескольких сантиметрах над головой. Он высунет голову из воды, втянет воздух в повреждённые лёгкие и будет ждать, пока все перестанут беспокоиться о нём, потому что «смотрите, я в порядке, я не тону!» Прежде чем снова опустить голову в волны. Просто иногда доходит до того, что он слишком устаёт от плавания, чтобы даже пошевелить головой, а конечности и кости становятся слишком тяжёлыми. Иногда гораздо проще позволить течению утащить себя вниз, всё глубже и глубже погружаясь на дно океана. Ракушки впиваются в его плоть, а вода кажется слишком тёплой для такого холода, обволакивая его, словно объятия. Он знает, что Джордж и Сапнап беспокоятся о нём. Его фасад медленно рушится, и он боится, что не сможет восстановить его, когда тот полностью разрушится. Мысль о том, что они могут знать, что с ним что-то не так, вызывает у него глубокий страх. Ему нужно встать, приложить все свои актёрские способности, чтобы убедить их, что с ним всё в порядке. Но он не может пошевелиться. Оглядываясь назад, глупо думать, что он притворялся, будто ему грустно. Потому что сейчас, когда он лежит посреди кровати, простыни смяты вокруг него, а ноги подтянуты к груди, он чувствует себя более реальным. Он свернулся калачиком на боку, как будто эта поза защитит его от собственных эмоций. Это ужасное, отвратительное чувство оцепенения и боли, которые смешиваются под его грудью. Ему кажется, что он задыхается от собственного горя, эмоции путаются и сгущаются, обвиваются вокруг его горла и впиваются в него, пока он не перестаёт дышать. Тупая боль поселилась между его рёбрами, глубоко между костями. Сегодня действительно плохой день. Он хочет умереть. Он думает об этом не в первый раз, и это не последний. Он не склонен к суициду. Это просто мысль, иногда мимолетная, иногда навязчивая — то, что он находит утешительным, когда небо затянуто облаками и он не может найти выключатель в темноте своей комнаты. Это стало чем-то, за что он может ухватиться, когда все кажется слишком запутанным, якорем, который не дает ему потеряться в море, как бы странно это ни звучало. Это всегда имеет разное значение: шёпот в ночной тишине, смятые простыни на его кровати, испуганный и нежный всхлип, срывающийся с потрескавшихся губ, руки, сжимающие его рубашку там, где бьётся сердце, боль и отчаяние, трезвое осознание средь бела дня, сказанное спокойным голосом и ясным умом, почти циничное. На самом деле он никогда бы не зашёл так далеко, чтобы что-то сделать, но осознание того, что он мог бы — что он всё ещё так сильно контролирует свою жизнь, — приносит больше утешения, чем ему хотелось бы признавать. Он сдерживает стон, когда боль в груди становится слишком сильной, и сворачивается калачиком. Его руки лежат прямо перед лицом, одна целая и невредимая, она ползёт по одеялу, а другая, покрытая белыми бинтами, безвольно лежит на матрасе. Он опускает взгляд на запястье и щурится, пытаясь разглядеть на бледной коже едва заметные шрамы. В его пристальном взгляде есть что-то тошнотворно-притягательное, а разочарование, которое он испытывает, когда находит лишь один маленький и уже почти полностью исчезнувший шрам на сгибе большого пальца, ещё более отвратительно. Он чувствует себя неправильно, не имея никаких физических следов своих внутренних мучений. Его мысли начинают путаться ещё до того, как он успевает это осознать, и он всё ниже и ниже погружается в опасную смесь детских воспоминаний и соблазнительного образа кухонного ножа. Он вспоминает все те ночи, когда пробирался в ванную в доме родителей, используя тупые ножницы из-за отсутствия других вариантов; вспоминает все те злобные слова родителей, которые так глубоко ранили его, что ему нужно было как-то заменить их чем-то, что причиняло бы меньше боли, даже если бы это было до крови; вспоминает то удовлетворение, которое он испытывал, когда голоса в его голове затихали — не чувство вины, не стыд, просто грубое удовлетворение. Прошло несколько лет, и он уже не тот ребёнок, которому приходилось с замиранием сердца запирать дверь ванной, боясь издать хоть звук, пока он рылся в шкафчике под раковиной. Теперь ему нужно беспокоиться только о Сапнапе и Джордже, и оба они находятся в своих комнатах наверху, далеко от ванной, которая находится рядом с гостиной. Если с каждым шагом, который он делает в сторону ванной, его и одолевает чувство вины, он почти не обращает на это внимания. Он уже научился подавлять чувства, когда дело доходит до этого. Боль знакомая, кровь такая же завораживающая, какой он её помнит. Нет оправдания разбитой, одурманенной голове. Он полностью осознаёт свои действия. И всё же осознание последствий приходит к нему лишь спустя несколько мгновений после того, как он это сделал. Кровь уже высыхает, покрывая рану коркой, и он отстранённо думает, что рана всё ещё неглубокая. Он стоит перед зеркалом в ванной и после своего жалкого самоуничтожения всё ещё не может сказать, что сожалеет об этом. Он долго не прикасался лезвием к своей коже. Весь прогресс был сведён на нет из-за чувства пустоты. Он смотрит на себя в зеркало, и единственное, что он может признать, — это то, что прилив сокрушительных мыслей, по крайней мере, прекратился. Внезапно он чувствует себя хрупким, готовым разбиться на сотню осколков на холодной плитке в ванной. Он вздергивает плечи, обнимает себя руками. Он кажется себе слишком маленьким для собственного тела. На долю секунды ему хочется снова поранить руку, чтобы Джордж и Сапнап о нём позаботились. Ирония в том, что он думает об этом, чувствуя засохшую кровь на коже, и, хотя эта мысль эгоистична, он не может не цепляться за неё. Он резко возвращается в реальность, когда выходит из ванной и чуть не сталкивается с Сапнапом, который направляется к лестнице. Судя по его испуганному лицу, Сапнап тоже не ожидал столкновения, и бутылка воды, которую он держал в руке, чуть не выскользнула из его пальцев и не упала на пол. — О, — говорит Сапнап, потому что он идиот. — О, — отвечает Дрим, потому что он еще больший идиот. Сапнап прищуривается, его взгляд скользит по телу Дрима сверху вниз, вероятно, он замечает, как Дрим опускает рукав толстовки ниже, пока тот не закрывает повязку на большом пальце. Может быть, дело в его напряжённой позе, может быть, в сжатых челюстях и нахмуренных бровях, несмотря на то, как сильно он старается придать своему лицу безразличное выражение, но Сапнап, должно быть, чувствует, что что-то не так. — Ты в порядке? — Да, — его голос охрип. Сегодня он совсем забыл выпить. — А почему бы и нет? Глаза Сапнапа слегка прищуриваются: — Ты просто выглядишь так, будто… — Он не заканчивает фразу. Проходят секунды, и никто из них не знает, что делать или говорить. В воздухе и между стенами коридора что-то висит, делая атмосферу напряжённой и неловкой. Сапнап откашливается, уже поворачиваясь к лестнице, но не отходит от Дрима полностью, а колеблется. — Ты сейчас занят? Дрим моргает: -… Нет. — Может, ты… — Сапнап делает паузу, неловко прикусывая нижнюю губу. — Не хочешь пойти со мной в мою комнату? Я сейчас транслирую. Тебе, конечно, не обязательно ничего говорить, если ты не хочешь… Хотя я должен сказать, что чат тебя любит. Им, наверное, было бы приятно снова услышать твой голос. Но, конечно, никакого давления. Если тебе некомфортно находиться в прямом эфире, это совершенно нормально. Ты можешь просто побродить по моей комнате и поиграть в телефон или что-то ещё — или не играть. Если ты вообще не хочешь находиться в моей комнате, это тоже нормально. Просто… Я немного скучаю по тебе, понимаешь? Э-э, да. — Сапнап в конце сбился с дыхания, его глаза слегка расширились, когда он оборвал свою бессвязную речь. На мгновение Дрим не отвечает. Он хотел бы, чтобы сохранять дистанцию было проще, но проводить время с Сапнапом и Джорджем — всё равно что быть рядом с Карлом. Это не так выматывает, как общение с другими людьми, и он искренне наслаждается временем, проведённым с ними, чувствует себя более расслабленным и спокойным. Он может смеяться, шутить и говорить о своих интересах, не боясь, что его перебьют или скажут, что он слишком много говорит. Это похоже на безопасное пространство, где он может быть самим собой без каких-либо последствий. Рядом с Сапнапом и Джорджем жизнь становится сносной, и эта мысль пугает его. — Да, почему бы и нет. — Он видит в глазах Сапнапа облегчение и удивление, когда тот кивает, и Дрим не может его винить, потому что сам немного удивился своему ответу. Но прошло слишком много времени с тех пор, как он был в комнате Сапнапа, просто слонялся без дела и болтал о пустяках или наслаждался комфортной тишиной между ними. Он знает, что он эгоист, что ему нужно слишком много внимания и близости, но что-то внутри него ворочается и не даёт покоя, и ужасное чувство пустоты в груди никуда не делось, рука болит знакомой болью, от которой кружится голова, а кожа кажется слишком тесной на костях. Он хочет найти утешение в своих лучших друзьях — даже если он не знает, заслуживает ли он по-прежнему называть их так, — и хочет держаться за них, хоть раз побыть эгоистом, чтобы перестать чувствовать пустоту. Он не хочет оставаться один прямо сейчас, потому что не знает, что будет делать, если его снова накроет волна боли. Комната Сапа такая же уютная, как и в предыдущие разы, когда Дрим бывал здесь. Большая мягкая кровать, приглушённый свет и задернутые шторы на окнах, чтобы не было видно внешнего мира. Дриму не очень хочется разговаривать — особенно потому, что Сапнап ведёт трансляцию, и мысль о том, что все эти люди услышат его голос и осудят его, по-прежнему слишком пугает, — поэтому он устраивается на кровати Сапнапа, сворачивается калачиком и кладёт голову на подушку, лежащую на изголовье. Со своего места он хорошо видит стол Сапнапа и мониторы, когда Сапнап садится в кресло и включает микрофон. Какое-то время Дрим довольствуется тем, что наблюдает за Сапнапом, который играет в видеоигры, ничего не говоря, и позволяет успокаивающему голосу Сапнапа убаюкать себя. Пустота и онемение в груди никуда не делись, когда он прижимает ладонь к груди, но теперь, когда он больше не один, это терпимо. Он дышит, преодолевая боль, которая время от времени пронзает его сердце, и сжимает углы одеяла, чтобы почувствовать присутствие. Это отчасти помогает: подушка и одеяло пахнут Сапнапом, чем-то таким знакомым и успокаивающим, что это помогает Дриму дышать, не чувствуя, как сдавливает горло. — Я хорошо себя вёл в детстве? — Сапнап читает вслух пожертвование, посмеиваясь вполголоса. — Конечно, хорошо. Погрузившись наполовину в подушку, Дрим фыркает. Это первый звук, который он издал с тех пор, как вошёл в комнату Сапнапа, и Сапнап оборачивается в кресле, глядя на него с приподнятой бровью. Тепло, окутывающее его, навевает сонливость, и Дриму лень приподниматься, чтобы сесть. Его голос приглушён подушкой, когда он снова заговаривает. — Тебе стоит рассказать своей аудитории о том, как ты однажды что-то украл в детском саду. — Дрим, — скулит Сапнап, закрывая лицо руками, но недостаточно быстро, чтобы Дрим не заметил его робкую ухмылку. — Не говори так! Я должен быть примером для подражания. Дрим фыркает. — Это был карандаш, Сапнап. Ты говоришь так, будто раньше был закоренелым преступником. Сапнап бросает на него игривый взгляд, прежде чем снова отвернуться к компьютеру. Он замолкает, морщит лицо и переводит взгляд с одного монитора на другой. — Я не отключался. Они тебя слышали. — О. — Дрим судорожно сглатывает. Мысли обрушиваются на него подобно обвалу, руки становятся липкими, а беспокойство поселяется между костей. «Все в порядке», — думает он, сжимая руками одеяло сильнее, — «Просто продолжай дышать. Это не имеет большого значения». Но это так. Почему-то для него это очень важно. Он ненавидит свой голос, ненавидит то, как он говорит, и боится, что все эти люди, которые слушают его за своими экранами, подумают то же самое. Он всё ещё чувствует себя слишком уязвимым, чтобы разбираться с этим прямо сейчас. — Всё в порядке, — хрипло произносит Дрим, опуская голову, чтобы не смотреть ему в глаза. — Ты уверен? — И снова в голосе Сапнапа слышится беспокойство и тревога. Дрим стискивает зубы и кивает. Он слышит, как Сапнап вздыхает, и в воздухе раздается стук клавиш. — Ладно, эм, думаю, я на этом закончу. Может, завтра я поиграю в Valorant, если Панз не против. Но я ещё не знаю. Ладно, пока, ребята! После этого наступает тишина. Она не удушающая, но и не совсем комфортная. Дрим ворочается на матрасе, всё ещё слишком боясь встретиться взглядом с Сапнапом, поэтому смотрит вниз. Его пальцы нервно теребят край одеяла. Он пытается прислушаться к любым звукам, которые могли бы подсказать, чем занимается Сапнап: скрип стула или щелчки клавиатуры, но после того, как младший закончил трансляцию, стало совсем тихо. Дрим пожимает плечами и ещё глубже погружается в матрас. — Ты закончил свой стрим. — Да. — Тебе не нужно было этого делать. — Раздаётся ещё один вздох, прежде чем кресло отодвигается назад, легко скользя колёсиками по ковру. Матрас прогибается, когда на него опускается ещё одно тело, простыни сдвигаются. — Дрим, — Сапнап сидит прямо рядом с ним, его голос такой низкий и мягкий, что Дриму почти хочется отпрянуть от него. Но он не двигается, заставляет себя оставаться на месте, когда Сапнап кладёт руку ему на плечо. — Ты казался расстроенным. Я не хотел, чтобы тебе было некомфортно. — Я в порядке. — Но это не так, и каким-то образом Сапнап тоже это видит. Его маска трещит по швам, эмоции прорываются сквозь щели в его стенах, и Дрим напуган. Он не совсем понимает, чем именно. Может быть, он боится, что Сапнап и Джордж посмотрят на него и скажут то, чего он всегда боялся, — что он не в порядке, что ему нужна помощь, потому что он разваливается на части. Или, может быть, он боится, что они посмотрят на него и скажут, что всё в порядке, что он всё это время слишком остро реагировал и ему нужно перестать так драматизировать. Он не знает, какой из этих вариантов хуже. — Хорошо, — говорит Сапнап всё ещё слишком мягким тоном, — всё в порядке. Просто знай, что иногда всё может быть не в порядке. Я здесь, если тебе нужно поговорить. Он почти сдаётся, прямо здесь и сейчас. Слова Сапнапа пробуждают в нём что-то, что требует выхода. Сейчас было бы так легко открыться, прорвать плотину и выпустить все эмоции, чувства и мысли, которые так долго терзали и мучили его. Он почти делает это. Он открывает рот и шевелит языком, чтобы составить предложение. Но из его лёгких не вырывается ни звука, слова застревают в горле, прежде чем он успевает произнести их. Сапнап принимает тишину такой, какая она есть. Он не настаивает, просто устраивается поудобнее, прислонившись к изголовью рядом с Дримом. Они так близко, что Дрим чувствует тепло, исходящее от Сапнапа, и придвигается чуть ближе, дюйм за дюймом, пока их плечи не соприкасаются. Он замирает и задерживает дыхание. Сапнэп ничего не говорит. Но когда Дрим опускает взгляд, их руки оказываются совсем рядом, пальцы в миллиметрах друг от друга. — Сапнап? — Да? Дрим делает паузу, не зная, что именно он хочет сказать. — Как ты справляешься со всей этой ненавистью в интернете? Из уст Сапнапа вырывается короткий, но горький смешок. — О боже, это сложный вопрос. — Он наклоняет голову, прикусывая нижнюю губу. — Иногда её много, не буду врать. Но есть и много положительных отзывов. Все эти трогательные сообщения и крутые фан-арты, все эти люди, которые говорят мне, как сильно мои видео и стримы помогают им в трудные времена, — оно того стоит. Дрим вспоминает то тёплое чувство, которое он испытал, когда смотрел, как Сапнап играет в видеоигры, то спокойствие и умиротворение, которые он тогда ощутил, и думает, что понимает. — Я просто стараюсь не обращать внимания на ненависть. Что эти люди вообще знают? В большинстве случаев они просто грустят и пытаются компенсировать свою несчастную жизнь. А если мне становится слишком тяжело, друзья подбадривают меня и напоминают, что мнение каких-то случайных незнакомцев в интернете не имеет значения. — Мы друзья? — Он почти не осмеливался спросить, страх быть отвергнутым терзал его неуверенность. Но Сапнап не даёт ему впасть в отчаяние. Внезапное пожатие его руки пугает его, и, подняв взгляд, он видит, что Сапнап уже смотрит на него с искренним блеском в глазах. — Я знаю, что мы только недавно начали общаться после пяти лет разлуки, но мне нужно, чтобы ты знал, что я имел в виду, когда сказал, что мы с Джорджем скучали по тебе. За эти пять лет не было ни дня, когда бы я не жалел, что позволил тебе отдалиться от нас. Прости, Дрим. Я чертовски сожалею, что не пытался поддерживать связь, — он сделал глубокий вдох, не отрывая от меня взгляда. — Я хочу снова стать твоим другом, если ты позволишь. Дрим устал. Слишком много волн обрушивается на него, снова и снова утягивая под воду, когда он пытается вынырнуть, и он устал притворяться, что с ним всё в порядке, и он устал бороться с потоком обидных слов, сомнений и неуверенности, которые постоянно обрушиваются на него. И, прежде всего, он устал пытаться не подпускать к себе Джорджа и Сапнапа. Он так сильно хочет впустить их, хочет разрушить свои стены и показать им каждый уголок своего разума, каждый изъян и недостаток, как бы сильно это его ни пугало. Но он так давно никого не впускал, что, кажется, забыл, как это делается. Он заперся и выбросил ключ, а теперь не знает, как снова открыть дверь. — Друзья, мне это нравится, — шепчет он, потому что так много всего мог бы сказать, но, в конце концов, это не имеет значения. Сапнап улыбается. Его рука всё ещё в руке Дрима, тёплая и тяжёлая, и их взгляды по-прежнему встречаются, и Дрим хочет остаться здесь навсегда. Он хочет быть эгоистом и положить голову на плечо Сапнапа, прижаться к нему, закрыть глаза и заснуть прямо здесь и сейчас. И он почти засыпает, его веки тяжелеют с каждой минутой, голова медленно клонится в сторону Сапнапа, и он начинает чувствовать, как его тело уплывает куда-то. Он почти погрузился бы в сон, если бы не зазвонил телефон, слишком громко для тихой атмосферы, воцарившейся в комнате. Сапнэп моргает, отпуская руку Дрима, чтобы найти источник внезапного шума. Дрим оплакивает потерю руки в ту же секунду, как она отпускает его. — Это Джордж, — бормочет Сапнап, когда наконец-то берёт в руки телефон. Яркая холодная вспышка дисплея почти ослепляет Дрима, когда он заглядывает через плечо Сапнапа. — Я должен ответить, иначе он будет названивать, пока я не возьму трубку. Дрим улыбается и мычит, сползая дальше по матрасу, пока не оказывается почти в лежачем положении, устало моргая и глядя на Сапнапа, который принимает вызов. — Сапнап! — Голос Джорджа жужжит в трубке, в нём слышатся металлические нотки. — Джордж, — эхом отзывается Сапнэп, — Дрим здесь, со мной. Он тебя слышит. Дрим слышит шорох с другой стороны, звуки клавиатуры и звон стекла. — О? Что вы, ребята, делаете? — Просто сидим. Зачем ты позвонил? — Мне было скучно, — беззаботно напевает Джордж. Они сталкиваются руками, когда Сапнап смеётся: — Ты буквально на другой стороне коридора. Ты могл бы просто прийти. Джордж цокает языком и стонет. — Но я не хочу двигаться. — Ты ленивый, Джордж. — Как скажешь. Ностальгия и меланхолия, которые приходят вместе с привычными шутками Сапнапа и Джорджа, уже не так сильно ранят, понимает Дрим, закрывая глаза и позволяя голосам своих друзей окутать его. Теперь они здесь — спустя пять лет они вернулись домой, и Дрим обещает себе никогда больше их не отпускать. Он не думает, что сможет пережить их потерю снова. –…Моя мама недавно нашла старый фотоальбом и прислала мне несколько фотографий. Помнишь ту девушку, с которой я встречался? Мою первую «подругу»? — Когда Дрим возвращается к разговору, Сапнап и Джордж уже перешли к совершенно другой теме, им надоело подшучивать друг над другом. Сапнап: — Та «моя первая официальная девушка»? Как я мог о ней забыть. Кажется, её звали Элис или как-то так? — Алисса, — поправляет его Дрим, сам не понимая, почему он до сих пор помнит имя какой-то случайной девушки, с которой Джордж встречался почти десять лет назад. — Да, Алисса. В фотоальбоме была наша с ней фотография в кинотеатре. Не думаю, что можно было выбрать худшее место для нашего первого свидания, — фыркает Джордж, и его голос на долю секунды прерывается, пока Wi-Fi пытается сохранить соединение. Дрим начинает теребить оторвавшуюся пуговицу на толстовке Сапнапа, пытаясь собрать воедино старые детские воспоминания, которые со временем размылись. Он почти не помнит Алиссу, только смутные образы тёмных волос, едва заметных веснушек и зелёных глаз. Сапнап, стоящий рядом с ним, начинает хихикать, ни с того ни с сего кладя руки на плечи Дрима, чтобы вывести его из задумчивости. — О боже, Дрим. Помнишь, как однажды мы… — Сапнап не может сдержать смех и замолкает. Его лицо искажается от веселья, когда Дрим в замешательстве смотрит на него, слегка покраснев. — Рождество, — наконец выдавливает Сапнап сквозь смех, — в подвале. Глаза Дрима расширяются, — О. Он должен признать, что забыл. Или его мозг просто задвинул это воспоминание в дальний угол, слишком смущённый, чтобы когда-либо снова вспомнить об этом инциденте. Было Рождество, холодный и унылый день. Дрим и Сапнап спустились в подвал, им надоело ждать Джорджа и его родителей. Тогда они всегда праздновали Рождество вместе, и это стало традицией, которая сохранялась до тех пор, пока семьи Джорджа и Сапнапа однажды не уехали. Дрим на самом деле не помнит, как всё началось. Они были молоды, глупы и скучали, а у Джорджа недавно появилась девушка. Чувство неуверенности и любопытство смешались, и внезапно они оказались намного ближе, чем за несколько секунд до этого. Дрим помнит, как его губы прижимались к губам Сапнапа, как руки искали и блуждали, и как в его животе роились смутные чувства. Джордж пришёл через пятнадцать минут, вытащил их из подвала и вытолкнул за дверь на снег. Ни Сапнап, ни Дрим больше никогда не поднимали эту тему, молча согласившись оставить все бурлящие и сбивающие с толку эмоции вместе с произошедшими событиями в подвале. Эта тайна была слишком тяжёлой для их юных душ. — О боже, — стонет Дрим, уткнувшись головой в толстовку Саснапа, чтобы скрыть румянец, заливший его лицо. Сапнап, как всегда бесстыдный, не может остановиться и рассказывает Джорджу всё, несмотря на то, что Дрим хотел, чтобы это навсегда осталось тайной. После того, как Сапнап заканчивает рассказ, наступает пауза, и Дрим задерживает дыхание. Тишина длится всего долю секунды, прежде чем Джордж начинает смеяться. — Ты что сделал? О боже мой! И ты никогда мне об этом не рассказывал? Как ты мог скрывать от меня такое? — Из динамиков доносится грохот, и Дрим почти уверен, что Джордж упал со стула от смеха. Джордж всегда смеётся всем телом, запрокидывая голову и тряся плечами. Эта картина заставляет Дрима улыбнуться в толстовку Саснапа. Может быть, Саснап и Джордж не так сильно изменились за пять лет, как он сначала подумал. Сапнап фыркает: — В нашу защиту скажу, что у тебя только что появилась девушка, и мы не хотели быть последними, кто испытает первый поцелуй. — Я никогда не позволю тебе это забыть, — хихикает Джордж, и в его голосе слышны помехи. Сапнап стонет. — Видишь, вот почему мы тебе не сказали, — Дрим чувствует, как у Сапнапа что-то урчит в груди, когда он говорит. Их руки снова нашли друг друга некоторое время назад, и Дрим не заметил, как их пальцы переплелись, словно так и должно быть. Его рука всё ещё болит, тупая боль не проходит, и если он копнёт глубже, то почувствует боль в груди, но теперь, когда он свернулся калачиком в постели Сапнапа, которая намного теплее и мягче его собственной, в окружении двух из трёх самых важных для него людей, боль стала намного терпимее. Его друзья. Дрим снова и снова проговаривает это в своей голове, ощущает вкус этого слова на языке и перекатывает его во рту, потому что не может им насытиться. Оно сладкое, стекает по его горлу, и слова заменяют солёную воду в его изголодавшихся лёгких спасительным воздухом. Он прижимается к Сапнапу ещё сильнее, уткнувшись лицом в мягкую ткань его толстовки. Если бы это зависело от него, он бы остался здесь навсегда. Рядом с Сапнапом и Джорджем он чувствует, что снова может дышать после столь долгого пребывания без кислорода.