Часть 9

Времена года медленно сменяют друг друга. Осень плавно переходит в зиму, и дни становятся короче, темнее и холоднее. Листья на деревьях становятся бронзовыми, прежде чем увянуть и опасть на тротуар, каждое утро трава покрывается инеем, а дожди начинают идти чаще. Это одновременно странно и отрезвляет — осознавать, как долго Джордж и Сапнап живут с ним сейчас. Иногда легко забыть, что они не были соседями по комнате целую вечность, как будто пяти лет между ними никогда и не было. Но с наступлением зимы у него начинается сезонная депрессия. Он спит ещё больше, чем раньше, и усталость сковывает его даже во время бодрствования. Он старается проводить больше времени с друзьями, особенно с Карлом, потому что чувствует себя виноватым из-за того, что в последнее время почти не общается с ним, но он всё время такой уставший, слишком измотанный, чтобы что-то делать. Даже самые простые задачи, такие как приготовление еды или принятие душа, даются ему с трудом. Он проводит ещё больше времени в постели, почти парализованный чувством, которое держит его в плену собственного тела, и с каждым днём его эмоции угасают, потому что… — Потому что он устал. Больше нечего сказать. Он думал, что ему становится лучше. Он стал чаще проводить время с Сапнапом и Джорджем, почувствовал себя увереннее, сближаясь с ними и позволяя себе прикосновения, которых так долго жаждал. Даже если поначалу это просто прикосновение плечом или рукой к руке. Он так долго отказывал себе в физической близости с кем бы то ни было, что до сих пор чувствует себя немного странно, ему всё ещё нужно время, чтобы привыкнуть, и он всё ещё слишком нервничает, чтобы быть инициатором. Но он идёт к своей цели и гордится собой. Это заставляет его чувствовать себя ближе к Сапнапу и Джорджу не только на физическом уровне. Он вернул своих друзей, вцепился в них когтями и теперь не собирается отпускать. Это всё, о чём он мечтал в юности, все эти годы, тоскуя по тому, чтобы дыра в его сердце заполнилась. Они вернулись в его жизнь, и Дрим не может не чувствовать головокружительной радости. Но он снова сдаётся, проводя слишком много времени в постели, предпочитая спать, а не общаться с кем-либо. Это раздражает, расстраивает и злит, потому что в кои-то веки Дрим ни от чего не убегает. Он искренне хочет быть рядом со своими друзьями, но иногда почти невозможно заставить своё тело нормально функционировать и встать с кровати. Дрим смотрит на свой телефон, пролистывая контакты и избегая горы непрочитанных сообщений, которые накапливались уже несколько дней. Чем больше сообщений он получает, тем сильнее нервничает, но всё равно не может заставить себя ответить хоть на одно. Кроме сообщений Карла. Он должен ответить ему после того, как не разговаривал с ним целую неделю. От него приходит не так много сообщений, потому что он один из немногих, кто знает, как сильно Дрим ненавидит спам. Есть только два сообщения о новом шоу, которое запустил Карл, и Дрим улыбается, когда взбирается на кухонную столешницу и свободно болтает ногами, читая сообщения. Последнее из них — короткое, но милое «ты жив?», и Дрим с любовью закатывает глаза, прежде чем напечатать такой же короткий, но милый ответ «нет». Он почти выключает телефон, когда его взгляд привлекает другой собеседник. Мамочка Он бегло просматривает сообщение с лёгким интересом, испытывая смешанные чувства. На мгновение он задумывается о том, чтобы просто не отвечать, но за этой мыслью следует чувство вины, и Дрим прикусывает губу, чтобы избавиться от металлического привкуса. Стиснув зубы, он пишет ответ и небрежно бросает телефон на стол. Он уже снова чувствует усталость, а ведь он только проснулся. Его волосы спутались, рубашка помялась, а в уголках глаз всё ещё стоит сонливость, из-за чего он моргает, как сова, при ярком кухонном освещении. Уже наступил вечер, свет снаружи померк из-за тёмных облаков на небе и блуждающего солнца, которое снова приближается к горизонту. Он начинает чувствовать голод, но его подташнивает, поэтому он нерешительно слезает со стола и подходит к холодильнику, останавливаясь перед ним в нерешительности, не зная, что выбрать. — Вот, лови. Он едва успевает поймать предмет, который бросает ему Джордж, пальцами хватаясь за полиэтиленовую упаковку, но инерция тянет его вниз, и он выпускает это из рук. И Джорджу, и Дриму повезло, что у Дрима хорошая реакция, потому что в противном случае бублики упали бы на пол. Дрим поднимает взгляд и смотрит на Джорджа. — Зачем ты это сделал? Джордж просто небрежно пожимает плечами, запрыгивает на один из барных стульев рядом с кухонным островом и достаёт свой телефон: — Ну, ты же поймал их, да? Так в чём проблема? — В чём проблема? Я… — Дрим вздыхает, проводя рукой по волосам. Он слишком устал, чтобы разбираться с этим. — Что я вообще должен с этим делать? Джордж не отрывается от телефона: — Не знаю, съесть? — Почему? — Потому что это еда, тупица. Грубо и сухо, как всегда. Дрим и правда не знает, чего ещё он ожидал от Джорджа. Он прищуривается, глядя на упаковку бубликов в своей руке — одну из немногих вещей, которые он может есть в последнее время. Всё остальное кажется слишком отвратительным и тяжёлым. — Но почему бублики? Джордж фыркает и наконец поднимает взгляд, хотя и не убирает телефон. Его выражение лица невозможно понять, как бы Дрим ни старался не замечать апатию в его глазах. — Почему бы и нет? Дрим моргает: — Верно. Джордж, кажется, доволен его ответом и снова переключает внимание на телефон. Он опускает голову и больше не поднимает взгляд — даже когда Дрим садится рядом с ним, чтобы съесть два бублика, и Дрим благодарен ему за это. Ему не нравится есть, когда кто-то смотрит. Это заставляет его чувствовать себя неловко и нервничать. Тишина приятна. Расслабляет. Что-то в том, что Джордж или Сапнэп находятся рядом с ним, независимо от того, разговаривают они или просто занимаются своими делами, великолепно успокаивает Дрима. Их присутствие, внушающее уверенность и знакомое, уже само по себе помогает Дриму расслабиться. — Я завтра уйду, — внезапно выпаливает Дрим в тишине комнаты. Он слышит, как гудит холодильник и как Джордж постукивает пальцами по экрану телефона, который замолкает, когда Дрим начинает говорить. — О? — Просто ужин с родителями. Давно их не видел. Джордж наклоняет голову и долго молчит, прежде чем спросить: — Ужин? Твои родители всё ещё живут в том же доме, верно? Дрим отрывает последний кусочек бублика и кладёт его на тарелку между крошками. — Да, а что? — Мы с Сапнапом собираемся встретиться с нашим другом. Он живёт в том же районе, что и твои родители. Может, мы просто отвезём тебя туда, а потом заберём обратно? Теперь настала очередь Дрима склонить голову набок, и его выражение лица сменилось расчётливым взглядом. Он нерешительно покусывает губу. Ему не очень нравится зависеть от людей, но, с другой стороны, так будет проще и эффективнее для всех участников. — Да, это было бы здорово. Спасибо. Он надеется, что не пожалеет об этом. ___ Когда Дрим подъезжает к дому своих родителей, идёт дождь. Вода стекает по каменному фасаду на передний двор. На мгновение он задумывается о том, чтобы развернуться; может быть, чёрные тучи, затянувшие тёмное небо, — это знак, что не стоит подходить к двери и звонить в звонок. Но Джордж и Сапнап уже уехали, оставив его одного на тротуаре и не дав ему другого выбора, кроме как идти вперёд. Когда он поднимается к дому своего детства, его охватывает ностальгия. Почти грустно осознавать, какие секреты и воспоминания хранят эти старые каменные стены на протяжении многих лет. Они всего лишь сложены друг на друга, но знают Дрима лучше, чем он сам. Они были здесь с самого начала появления Дрима, пропитанные запахом мелков и печенья и состоящие из пустых пространств, готовых наполниться воспоминаниями. Они были здесь, чтобы помнить, как невинное доверие и слепая вера превратились в горькую реальность взросления. Эти стены помнят каждую ссору, каждый крик, вопль, визг и рыдания. Все эти сладкие обещания и злобные слова, мешающие стать одним целым: ржавыми кирпичами, сложенными друг на друга, чтобы противостоять ветру и дождю. Его отец открывает дверь, когда он звонит в звонок, и на его тонких губах появляется широкая улыбка. Он раскрывает объятия и бросается обнимать его, как всегда делал, когда Дрим был младше, а Дрим напрягается и отворачивается, как всегда делал, когда был младше. В каком-то смысле ничего не меняется, и Дрим даже не знает, почему именно он стискивает зубы: потому что его отец до сих пор не знает, где проходят личные границы, потому что он до сих пор не понял, как сильно Дрим ненавидит такие объятия, или потому что всё кажется слишком нормальным, как будто их крупной ссоры пару месяцев назад никогда и не было. Когда дело касается его семьи, он всё подавляет. Об эмоциях не говорят, общение практически отсутствует, а проблема, которая вас беспокоит, скорее всего, не так уж важна. Дрим отстраняется от объятий, выворачиваясь из рук отца со стоическим выражением лица, опустив глаза в пол, чтобы защититься от того, что должно произойти. — Что? Я что, больше не могу обнять собственного сына? — Дрим молчит. За эти годы он понял, что говорить нечего, что это не имеет значения, потому что отец всё равно не станет его слушать. Его отец не замечает дискомфорта сына и продолжает говорить ту же фразу, которую всегда произносил в подобных ситуациях: — Знаешь, в детстве ты любил обниматься. — Он говорит это таким печальным тоном, словно Дрим должен чувствовать себя виноватым за то, что устанавливает собственные границы. Губы Дрима сжимаются в тонкую линию, он стискивает зубы. Его толстовка промокла от дождя, как и волосы. — Рад тебя видеть, пап. В глубине души он действительно скучает по своим родителям, по дому своего детства и по тому комфорту и безопасности, которые царили в его стенах. Он скучает по тому, как мог свернуться калачиком рядом с родителями на диване, наслаждаясь тем, что они были рядом. Он скучает по ним и по всем весёлым и прекрасным воспоминаниям, которые у него с ними связаны, и иногда жалеет о том, что вырос и съехал. Иногда ему больно просто вспоминать все те приятные моменты, которые он провёл с ними. И иногда он испытывал огромное облегчение от того, что уехал. Он заходит в дом, позволяя тёплому воздуху разогнать мурашки, которые побежали у него по спине, и следует за отцом в столовую. Какое-то время они неловко молчат, не зная, что сказать. Отец слишком долго отмахивался от увлечений Дрима, чтобы притворяться, будто ему интересно, а Дрим слишком устал, чтобы найти подходящую тему для разговора. Его мама присоединяется к ним через пять минут, приветствуя Дрима с тёплой грустью, и сердце Дрима чуть не разрывается от нахлынувших на него детских воспоминаний. Они начинают говорить о том, что на самом деле не так уж важно, но они держатся за это, потому что внезапно всё, что они делят, становится золотым. Дрим прожёвывает разговор, который оставляет после себя горько-сладкий привкус, и, несмотря на то, что он всё ещё помнит их ссору, он не может не чувствовать себя виноватым за то, что в последнее время почти не разговаривал с ними. Это отрезвляет, когда на стол ставят еду и мама смотрит на него с улыбкой: — Надеюсь, тебе понравится. Ты ведь не привередлив в еде, правда? В детстве ты был таким привередой. — Улыбка не сходит с лица матери. Дрим чувствует, как у него слегка сжимается горло и пересыхает во рту. — Выглядит аппетитно, мам. — Чувство вины исчезло. — Ну что, есть что-нибудь новенькое? — спрашивает отец, накладывая на его тарелку гору тяжелой еды. У Дрима сводит живот. — Я, э-э, — он сглатывает, ёрзая на стуле, — я на самом деле снова столкнулся с Джорджем и Сапнапом. Ты их ещё помнишь? Его мать удивлённо смотрит на него: — Джордж и Сапнап? Они вернулись сюда? — Да, это было совпадение, что мы столкнулись друг с другом. Но одно привело к другому, и мы вроде как стали соседями по комнате. — О, это просто фантастика. Дрим улыбается: — Да, это так. Наступает тишина, а Дрим так ничего и не съел. Его горло сжимается при одной мысли о том, что придётся проглотить еду, а желудок бунтует. Родители почти не замечают этого, поглощая то, что лежит у них на тарелках. — Итак, — говорит его отец, даже не поднимая глаз, — чем сейчас занимаются Сапнап и Джордж? У них есть работа? — Они… — Дрим делает паузу, прочищая горло, — они стримеры. Атмосфера заметно меняется, брови его отца взлетают вверх, и он обменивается многозначительным взглядом с матерью Дрима: — А. — Что это должно значить? — вилка, которую Дрим держал в руках, выскользнула из его пальцев и с грохотом упала на деревянный стол, когда он почувствовал раздражение. — Они стабильно зарабатывают и действительно довольны тем, что делают. В чём проблема? Его отец вздыхает. Это тяжёлый вздох, почти стон: — Нет, конечно, нет. — Нет, всё в порядке. Ты можешь сказать, что считаешь это глупым, папа. — выдавливает из себя Дрим, и в его голосе слышится яд. — Просто скажи это. Ты ведь так думаешь, да? Что это не настоящая работа? Что это пустая трата времени? — Я не это имел в виду… Дрим, ты вкладываешь слова в мои уста. Я даже ничего не сказал. — Тебе не нужно было этого делать. — Дрим не знает, откуда вдруг взялся этот гнев, возник ли он в пылу момента или уже давно кипел внутри, готовый вырваться наружу. Но как только он вырвался наружу, Дрим уже не мог сдерживаться: — Ты всегда так делаешь. Осуждаешь людей и то, что они делают. Я просто не понимаю почему. — Он прав, — вмешивается его мать, стоя в стороне и бросая многозначительный взгляд на мужа, который резко оборачивается и смотрит на неё. — И почему ты всегда вмешиваешься? — спрашивает его отец, понизив голос, но не переставая говорить. — Я не вмешивалась! Я просто… — Просто держись подальше от вещей, которые тебя не касаются. — Извини? Я могу делать все, что захочу. Дрим медленно сползает вниз по спинке стула, забыв о еде, которая остывает перед ним. В его сердце что-то кольнуло, как будто кто-то взял палку и начал тыкать и дёргать его, тянуть во все стороны, пока он не почувствовал боль. Его рука медленно, почти механически, тянется к другой руке. От боли, пронзающей его руку, на глаза наворачиваются слёзы, когда он впивается пальцами в повязки на ещё не до конца заживших ранах, но, по крайней мере, боль в груди утихла. Его родители всё ещё ссорятся, разбрасывая пустые аргументы по всей комнате, и Дрим почти уверен, что они оба уже давно забыли, из-за чего вообще ссорятся. Он просто сидит и смотрит, как его родители ссорятся, с болезненной привычностью, которая всегда сопровождается определённым оцепенением, распространяющимся по его конечностям. Через какое-то время они замолкают, но в воздухе по-прежнему витает напряжение, и ни один из них не знает, что сказать. Они продолжают есть, и Дрим запивает большую часть еды большими глотками воды, прежде чем решает, что больше не голоден. Его отец остаётся, когда мать провожает его до двери. Дриму кажется, что он должен что-то сказать, что угодно, но он не может подобрать слов. Все возможные фразы застревают в горле. Прямо перед тем, как он переступает порог и окунается в холод ночи, мать в последний раз смотрит ему в глаза: — За те несколько месяцев, что тебя не было, мы ни разу не поссорились. — Она говорит это так беспечно, с такой апатией и безразличием, что Дрим почти не понимает смысла, и его мозг пытается обработать эти слова целую минуту, даже после того, как за ним закрывается дверь. Дождь всё ещё идёт, хотя и стал намного слабее и мягче. Капли дождя обжигают кожу Дрима. Какое-то время он просто стоит на террасе прямо перед дверью и обдумывает слова матери. Это поражает его настолько внезапно, что он едва не спотыкается о собственные ноги. Боль пронзает его грудь, распространяясь по всему телу, как будто его ударила молния. Его зрение затуманивается, когда он, спотыкаясь, отходит от двери и покидает подъездную дорожку. — За последние несколько месяцев, пока тебя не было, мы ни разу не поссорились. Это его вина. Это всегда была его вина. Каждый раз, когда его родители ссорились, каким бы незначительным ни был повод, он всегда был виноват. Потому что он всегда должен был открывать рот и говорить что-то глупое, не понимая, когда нужно взять себя в руки, а когда заткнуться. Во всём виноват он. Родители ненавидят его. Его родители ненавидят его. Он прижимает руки к груди, надавливая на грудную клетку, словно пытаясь заглушить острую боль, вспыхнувшую в его теле, и одновременно пытается вдохнуть свежий ночной воздух. Он понимает, что не может дышать, его лёгкие отказываются работать должным образом. Он не знает, куда идти, у него нет машины, в которой можно было бы спрятаться. Он на улице, посреди тротуара, грудь невыносимо сдавливает, и он дрожит от напряжения, пытаясь заставить свои лёгкие работать. Ему холодно и жарко одновременно, он слишком уязвим и беззащитен здесь, на открытом месте. Ему кажется, что он задыхается, всё рушится на него и разваливается вокруг, оставляя его в замешательстве, тревоге и ужасе. Его руки тянутся к телефону ещё до того, как мозг успевает сформировать связную мысль и понять, что делать дальше. Разум затуманен паникой и нехваткой воздуха, пальцы вслепую ищут нужный контакт. Дисплей приятно холодит разгорячённую кожу, когда он прижимает его к уху. Раздаётся несколько гудков, прежде чем кто-то отвечает: — Дрим? Привет, не ожидал, что ты позвонишь сегодня. Что случилось? — Карл, — выдыхает он, голос срывается и хрипит. Ноги дрожат, почти подгибаясь под тяжестью его тела. — Карл, помоги. Я не могу дышать, пожалуйста. — он не знает, о чём просит. Карла здесь нет. Он в своей квартире, наверное, прямо сейчас смотрит фильм с Квакити, судя по тихим фоновым звукам, которые Дрим едва различает сквозь помехи в ушах. Он мало что может сделать, находясь на таком расстоянии, но Дриму всё равно не хватает воздуха, и его руки ужасно дрожат, сжимая телефон. Ледяная боль пронзает его сердце, как сосулька, и он чувствует, что умирает — Чёрт, Дрим, — выдыхает Карл на другом конце провода. Слышится шорох простыней, приглушённые голоса, затем наступает тишина. — Дрим, ты можешь сказать мне, где ты сейчас? — Дом. — Трудно говорить, когда горло сдавливает, а мир вокруг расплывается, но он всё равно пытается: — Дом родителей. — Черт. Ладно, ты ездил туда на машине? — Джордж и Сапнап, — выдавливает Дрим из онемевших губ. Его ноги подкашиваются, а затем подгибаются. Он падает на тротуар с глухим стуком, камни впиваются в ладонь одной руки. — Подвезли меня сюда, а потом встретились с другом. Он пытается успокоиться, но не может контролировать собственное тело, всё кажется далёким и странным. Ему трудно сосредоточиться на том, что его окружает, сердце бешено колотится, дыхание вырывается из потрескавшихся губ прерывистыми толчками, и единственный способ предотвратить гипервентиляцию — полностью перестать дышать. Карл снова что-то говорит, из его телефона доносится треск и помехи, но мозг Дрима с трудом воспринимает его слова. Он едва различает обеспокоенный голос из-за шума крови в ушах. Его родители ненавидят его. Это единственное, за что он может ухватиться, пока мир вокруг него рушится. Он — причина, по которой они так часто ссорятся. Все крики и вопли, все душевные терзания и слёзы, пролитые в прошлом, — всё это его вина. Слова матери отравили его, разъели его сердце и лёгкие, как кислота, прожигая, обжигая и терзая его, пока он не почувствовал себя израненным и разбитым. В глубине души он задаётся вопросом, заслуживает ли он всего этого. Если это просто последствия его собственных действий, которые привели его к этому моменту, когда он сидит, сгорбившись, на тротуаре на какой-то случайной улице, а асфальт впивается ему в колени и ладони. Дождь всё ещё идёт, но он едва замечает его, ледяная вода безжалостно падает на него, пока он не промок до костей, а толстовка не становится тяжёлой и мокрой. Ему холодно, он растерян и напуган, и он всё ещё не может дышать. Ему вдруг захотелось закричать, боль, страдание и отчаяние разрывали его грудь и требовали выхода. Он снова находит пальцами порезы на руке и нажимает на них изо всех сил. С острой, жгучей болью гораздо легче справиться, чем с бушующим внутри него хаосом, и он позволяет себе вернуться к старым привычкам, ища знакомую боль, чтобы заглушить терзающую его агонию. Он почти не замечает две тени, появившиеся перед ним, его разум слишком затуманен, чтобы понять, что происходит, но внезапно он перестаёт быть один. Кто-то наклоняется к нему, кладёт руку ему на плечо, а другую на щёку, мягко, но уверенно поднимая его лицо, пока он не моргает, глядя в лица своих друзей. — Дрим? Ты меня слышишь? — Он не знает, откуда взялись Джордж и Сапнап, но внезапно они оказываются рядом и смотрят на него. В их глазах шок и беспокойство, и Дрим ненавидит себя за то, что так сильно их напугал, но его сердце всё ещё бьётся слишком быстро, а всё тело дрожит. Он чувствует себя жалким и униженным из-за того, что его застали в такой уязвимый момент, но всё, чего он хочет, — это упасть в их объятия и позволить им себя обнять. — Я… — пытается он срывающимся голосом. — Я не могу дышать. — Он вдыхает воздух вокруг себя, как утопающий, и все же ему все еще кажется, что он задыхается. Рука, лежащая на его щеке, скользит вниз, к одной из его собственных рук, которая всё ещё сильно прижимается к порезам на его руке. Джордж осторожно отделяет пальцы Дрима от ткани его толстовки и подносит его руку к своей груди, прижимая её до тех пор, пока Дрим не почувствует под кончиками пальцев медленное и ровное сердцебиение Джорджа. Это разительно отличается от его собственного сердцебиения, которое так сильно бьётся о грудную клетку, что он боится, что оно вот-вот разорвёт его грудь. Преувеличивая частоту своего дыхания, Джордж побуждает Дрима замедлить своё собственное. Это нелегко, прогресс медленный и мучительный, прерывающийся вздохами и стонами, но Сапнап кладёт руку ему на спину, успокаивающе поглаживая его толстовку, и он всё ещё чувствует сильное и ровное сердцебиение Джорджа. Медленно, но упорно Дрим успокаивается в объятиях друзей, и с каждой минутой его дыхание становится всё более ровным. И всё это время Джордж и Сапнап не отходят от него ни на шаг, цепляясь за него так же сильно, как он цепляется за них. Он не думает, что у него хватит слов, чтобы выразить, как много для него значит просто осознание того, что его друзья здесь, с ним, что он не один. Какое-то время они сидят молча, и никто не решается заговорить первым. Дрим всё ещё время от времени задыхается, и его тело продолжает дрожать, как лист на ветру, но, по крайней мере, он больше не чувствует себя умирающим. Его сердце успокоилось, и Дрим считает это победой. Он позволяет себе поникнуть, слишком уставший, чтобы больше держаться прямо. Его голова падает на плечо Джорджа, который вздыхает и слегка сутулится: — Ты снова с нами? Дрим, кажется, не может найти слов, поэтому просто кивает. Он всё ещё чувствует странную отстранённость от всего, почти оцепенение. Его эмоции сумбурны и спутанны, но больше всего он просто устал. Он чувствует себя опустошённым и измотанным, ему ничего так не хочется, как забраться под одеяло и заснуть. Он просто хочет домой. Сапнап немного продвигается вперёд, не отпуская Дрима одной рукой, но другой подбирает что-то с земли. Это его телефон, с удивлением понимает Дрим, не помня, как он его уронил. Он мокрый и грязный, потому что лежал на асфальте, но всё ещё соединён с Карлом. Дрим чувствует вину за то, что забыл о звонке. Сапнап подносит трубку к уху, нахмурив брови: — Карл?.. Да, это я. Мы сейчас с Дримом. С ним всё в порядке… Да, я знаю. Сейчас мы отвезём его домой… Конечно, сделаем. Спасибо, Карл. — Дрим встречается взглядом с Сапнапом, когда его друг заканчивает разговор, приподняв брови в молчаливом вопросе. Сапнап вздыхает: — Он написал нам раньше. Сказал, что ты позвонил ему во время панической атаки и больше не отвечал. Дрим безмолвно кивает, язык прилип к нёбу, а сердце сжимается от стыда. Ему хочется свернуться калачиком, потому что он болезненно осознаёт всё, что происходит вокруг: мокрый асфальт прилипает к его брюкам, по телу пробегает дрожь, Джордж и Сапнап смотрят на него. Он чувствует себя слишком уязвимым в таком состоянии. — Пойдём, Дрим, — тихо бормочет Джордж, — пойдём домой. Они помогают ему подняться с земли, придерживая его за руки, чтобы он не упал, когда его ноги снова подкашиваются. Машина припаркована всего в нескольких метрах от них и ждёт, когда они спрячутся от непрекращающегося дождя. К удивлению Дрима, Джордж садится в машину следом за ним, молча устраиваясь рядом, пока Сапнап заводит машину и выезжает с улицы. Джордж, стоящий рядом с ним, колеблется. Дрим видит неуверенность в его глазах. — Дрим? Дрим мычит, голос всё ещё не слушается. Джордж делает глубокий вдох, нервно теребя пальцами подол пиджака. — Ты в порядке? На мгновение Дриму хочется кивнуть, отмахнуться от этого случая, как он всегда делает. Но беспокойство в тёмных глазах Джорджа настолько искреннее и неподдельное, что он колеблется с ответом. Он медленно пожимает плечами, отводя взгляд в сторону. По правде говоря, он не знает, в порядке ли он, не знает, что он чувствует или должен чувствовать. Он просто… не знает. Джордж кивает, как будто ответ Дрима вполне обоснован, как будто он понимает. Сапнап и Джордж не спрашивают его, что случилось. Они молчат до конца поездки, позволяя тишине окутать их. С каждой минутой конечности Дрима тяжелеют, на него наваливается усталость. Низкий гул двигателя машины и мерцание уличных и дорожных огней убаюкивают его, и он медленно наклоняет голову вправо, пока она не ложится на плечо Джорджа, где и остаётся до самого дома. Когда Джордж и Сапнап берут его за руки и вытаскивают из машины в комнату Сапнапа, он не сопротивляется. Одежда, которую они ему дают, мягкая и сухая, а кровать Сапнапа тёплая и уютная, и он просто хочет спать. Они снова как дети, утешают друг друга после тяжёлого дня. Сердце Дрима слегка сжимается и тут же успокаивается, когда Джордж и Сапнап забираются под одеяло по обе стороны от него. Он скучал по этому. Он скучал по этому так сильно, что ему больно, и всё, что он может сделать, — это притянуть к себе двух своих друзей, которые обнимают его, не собираясь отпускать в ближайшее время. Он опускает голову на плечо Джорджа, хватая Сапнапа за руку, которая лежит у него на талии. Он удовлетворенно вздыхает, замечая, как губы Сапнапа и Джорджа растягиваются в мягких улыбках. Он не знает, почему так долго отказывал себе в их утешении, почему чувствовал необходимость так жестоко наказывать себя. С его стороны несправедливо изолировать себя, причинять себе боль таким образом, когда всё, чего он хочет, — это прижаться к своим друзьям и остаться с ними навсегда. Его веки тяжелеют, тело расслабляется на матрасе. Скоро им нужно будет поговорить, это неизбежно, и он это знает. Но сейчас он может расслабиться, забыть обо всём стрессе, тревогах и проблемах и позволить себе быть обнятым. Рука ложится на его волосы, перебирая спутанные пряди, пока его не окутывает сон. Впервые за очень долгое время он засыпает не холодным и одиноким.