Часть 10

Дрим не знает, что его разбудило. Слабый солнечный свет падает на его лицо, освещая мир за закрытыми веками. Где-то над ним слышны приглушённые голоса, которые приводят его в сознание и не дают снова погрузиться в сон, но он всё ещё чувствует усталость и сонливость, растерянность и дезориентацию от того, что только что проснулся. Он заставляет своё тело оставаться неподвижным, позволяя себе немного отдохнуть и оценить обстановку. Грубые воспоминания о вчерашнем дне слишком легко всплывают в его сознании, и на мгновение ему кажется, что он не может дышать. Паническая атака, случившаяся накануне, измотала его, словно наждачная бумага, которая терла его кожу, сдирая её до костей. Он чувствует себя хрупким, не готовым встретиться лицом к лицу с миром, боясь сломаться. Ему хочется снова стать ребёнком, спрятаться под одеялом и забыть о своих проблемах. Несмотря на хрупкость, он чувствует себя мягким. Под горой подушек и одеял уютно и безопасно. Мурашки покрывают участок кожи на его спине, открытый воздуху из-за того, что толстовка задралась, пока он спал, но он не обращает на это внимания, потому что всё остальное тепло и безопасно, и он не хочет покидать своё место на матрасе. Чья-то рука зарывается в его волосы, осторожно распутывая спутанные пряди, а ногти слегка царапают кожу головы, отчего он расслабляется на кровати. Вторая рука медленно гладит его по спине, успокаивающе скользя по позвонкам и лопаткам. Он не хочет открывать глаза, не хочет сталкиваться с реальностью и отрываться от нежных рук и успокаивающего тепла. Он чувствует себя мягким, готовым растаять, как снег, под нежными прикосновениями. Впервые в жизни он хочет быть навязчивым и нуждающимся, хочет остаться здесь и прижаться к двум тёплым телам по обе стороны от него. Он хочет, чтобы о нём заботились, чтобы его обнимали и любили. Но это значит поддаться уязвимости, которая приходит вместе с этим, и от одной этой мысли он вздрагивает и отстраняется. Он напрягается, его глаза распахиваются, и он ворочается. Голоса резко замолкают, когда они замечают, что он проснулся, и руки замирают, но не отстраняются от него. В комнате Сапнапа светло, кровать освещает лампа на прикроватном столике, а сквозь щели в шторах просачивается свет. Зрение всё ещё немного размыто, и Дрим слегка выпрямляется, опираясь на локти, чтобы лучше видеть, что происходит вокруг. Рука, которая была в его волосах, соскальзывает, и Дриму приходится прикусить губу, чтобы не пробормотать протест. — Доброе утро, соня. — Он поднимает взгляд и видит, что Джордж и Сапнап сидят по обе стороны от него на кровати, прислонившись спинами к изголовью и лениво держа телефоны в одной руке. От нежности их глаза блестят, и Дрим отводит взгляд, слегка покраснев. — Доброе утро. — Он прочищает горло, голос хриплый и мрачный, пропитанный тяжестью сна. — Который час? — Чуть больше восьми. Вчера мы довольно рано легли спать, — говорит Джордж, не сводя с него глаз. Дрим не знает, что делать со всем этим вниманием, которое он получает; от этого его сердце бьётся быстрее, а кожа зудит, и все чувства смешиваются в один сбивающий с толку водоворот. Он так привык к тому, что его забывают, игнорируют и отвергают. И теперь, когда люди уделяют ему пристальное внимание и действительно готовы его выслушать, он не знает, как реагировать. Он просто не привык к тому, что люди искренне заботятся о нём. — Как ты себя чувствуешь? — Дрим слегка вздрагивает. Вот он, этот страшный вопрос. Он знал, что это неизбежно, но всё равно не был к этому готов. Он пытается сглотнуть комок в горле, приподнимается на кровати и присоединяется к друзьям, прислонившись к изголовью. Рука Сапнапа, лежавшая у него на спине, падает на матрас, и Дрим тут же жалеет, что вообще пошевелился. Он по-прежнему сидит рядом с Джорджем и Сапнапом, их бёдра и плечи почти соприкасаются, но он сожалеет о том, что больше не чувствует их тёплых рук, которые удерживали его в настоящем. Поправляя толстовку и избегая зрительного контакта, он коротко бормочет: — Я в порядке. Это такая вопиющая ложь. Он даже не понимает, зачем вообще тратил силы на попытки их убедить. — Дрим… — беспокойство искажает голос Сапнапа, и Дрим сжимает край своей толстовки так сильно, что костяшки пальцев белеют. — Я в порядке, — повторяет он, как будто ему нужно это заверение так же сильно, как и его друзьям. — Я сожалею о вчерашнем. — Его щёки краснеют от смущения и унижения. Они видели его во время панической атаки, когда он был наиболее открыт и уязвим. Это такое отвратительное чувство — быть настолько уязвимым перед кем-то. Внезапно тепло одеял превращается в обжигающий жар, и ему приходится отбросить их от себя, чтобы не обжечься. — Всё в порядке, — говорит Джордж, и кажется, что он действительно так думает, что это правда. И, боже, его голос звучит робко, в нём слышится беспокойство, и Дриму это не нравится. Он хочет, чтобы они разозлились на него, сказали, что он ведёт себя глупо и слишком остро реагирует, чтобы он мог снова извиниться, а они могли уйти и забыть обо всём этом. Но этого не происходит. Вместо этого он встречает заботу, мягкость и доброту, и это ему не нравится. — Ничего страшного, если ты не хочешь нам рассказывать, но если тебе нужно поговорить о том, что случилось вчера, мы здесь для тебя. — Ты вчера нас очень напугал, Дрим, — добавляет Сапнап. — Карл был в ужасе, когда позвонил нам. Он буквально заставил нас искать тебя, и когда мы нашли тебя, у тебя была гипервентиляция, и ты выглядел так, будто вот-вот потеряешь сознание. Дрим приподнимает плечи и подтягивает ноги к груди, пытаясь казаться меньше. Он всё ещё чувствует себя слишком уязвимым и ранимым, чтобы вести этот разговор. Часть его хочет прекратить этот разговор, хочет прижаться к Сапнапу или Джорджу и хочет, чтобы они обняли его. Но другая часть его ненавидит себя за это. Он ненавидит себя за то, что такой прилипчивый, жадный и эгоистичный, и ненавидит себя за то, что ему всё равно и он хочет большего. — Прости, — повторяет Дрим, потому что больше нечего сказать. Джордж вздыхает, хмурясь, и говорит: — Не извиняйся за это. — Он замолкает, и тишина между нами становится почти болезненной, прежде чем он нерешительно продолжает: — Это часто с тобой случается? Простой и короткий ответ — нет. Такое случается нечасто. За последние пять лет у Дрима было всего три панических атаки, включая вчерашнюю. Подобный нервный срыв, эта волна паники, которая возникает из ниоткуда, обрушивается на него со всей силой и выбивает воздух из лёгких, случается редко. Он мог бы рассказать об этом Сапнапу и Джорджу, и это даже не было бы ложью. Хотя это тоже не было бы полной правдой. Потому что всё это гораздо больше, чем просто панические атаки. Это лишь крошечная царапина на поверхности айсберга. Все эти приступы тревоги, облако страха, навязчивые мысли и опасения по поводу того, чего никогда не случится, медленно подползают всё ближе, не торопясь нахлынуть на него и поглотить. Мучительное чувство одиночества и бездонной печали, которое иногда грозит задушить его, как тонкая медная проволока, едва заметная, но всё же впивающаяся в горло и перекрывающая дыхательные пути. Неспособность есть в определённые дни. Отчаяние и невыносимое ощущение нереальности. Это гораздо глубже, чем просто панические атаки, и Дрим даже не знал бы, с чего начать, если бы действительно захотел рассказать о том, во что превратилась его жизнь. — Нет. — Он слишком долго колебался, чтобы это выглядело правдоподобно, и ему не нужно было видеть, как сужаются глаза Джорджа, а Сапнап беспокойно оглядывается, чтобы понять, что они так просто это не оставят. — Послушай, Дрим, — в голосе Джорджа слышится беспокойство, и Дрим впивается ногтями в одеяло, которое всё ещё держит в руках. — Я знаю, что тебе не нравится говорить о таких вещах, но что-то явно не так. И я говорю не только о том, что случилось вчера. Мы беспокоимся о тебе. Он так привык к тому, что люди отмахиваются от его проблем, что теперь, когда кто-то действительно воспринимает их всерьёз и пытается протянуть руку помощи, Дрим слишком потрясён, чтобы понять, как реагировать. Он не отвечает Джорджу, не двигается, застыв на месте на матрасе. Он всё ещё чувствует себя хрупким, разбитым, растерянным и потерянным, и на долю секунды ему хочется протянуть руку и попросить их обнять его. — Всё в порядке, если ты пока не готов говорить обо всём этом. Но если ты будешь держать всё в себе, будет только хуже. — Мы здесь ради тебя, Дрим. Пожалуйста, просто поговори с нами, — добавляет Сапнап таким тихим и мягким голосом, что Дриму хочется закричать. Или заплакать. Или и то, и другое. — Я в порядке, — снова пытается он, отчаянно пытаясь соединить разбитые кусочки, которые не должны были соединяться. — Это не так, — тихо говорит Сапнап, — и это нормально. Это нормально, что ты не в порядке, Дрим. Но то, с чем ты имеешь дело, пожирает тебя изнутри, и нам больно видеть, как ты страдаешь. И тут Дрима осеняет. Он не единственный, кто уязвим в этот момент. Он не думает, что когда-либо слышал, чтобы его друзья звучали так тихо и хрупко. Они все потеряны и изранены — может быть, по-разному, по разным причинам, но они не одни в этом. Именно это осознание, эта нить, распутывает всё для Дрима. Что-то внутри него раскрывается. Он не кричит. Он не плачет. Вместо этого он начинает говорить. — Иногда у меня бывают плохие дни. В такие дни просто… трудно встать с постели. На самом деле нет какой-то конкретной причины, почему я так себя чувствую большую часть времени. Такие дни просто… случаются. Я внезапно чувствую себя опустошённым и подавленным. Это трудно объяснить, но я просто… плохо себя чувствую. Ему нравится, что он может разделить эти чувства в то хрупкое время раннего утра, когда рассвет только начинает заниматься, а солнце ещё свежее и мягкое, а небо окрашено в оттенки пыльно-розового и потускневшей меди. Джордж и Сапнап ничего не говорят. Они не перебивают его и не обрывают, чтобы сказать, что он глуп из-за своих чувств, что он просто использует это как оправдание для лени. Они просто сидят и слушают. Некоторое время назад их руки вернулись к нему, на этот раз скользнув в его ладони, прильнув к ним, словно они идеально подходят друг другу. Это помогает ему сохранять самообладание, даже когда его голос начинает срываться и дрожать. — Когда я в таком состоянии, мне особо нечем заняться. В такие дни я много сплю или просто лежу и ничего не делаю. Иногда это длится всего несколько часов, иногда день или два. Просто бывают моменты, когда я чувствую себя… не в своей тарелке. Это ужасно, но я не знаю почему. Трудно выразить словами то, что он чувствует, понимает он, спотыкаясь на собственных фразах и не зная, как выразить это месиво запутанных и сбивающих с толку эмоций. Он надеется, что этого достаточно — должно быть достаточно. Это самое длинное, что он когда-либо говорил об этом, даже если это лишь верхушка айсберга. Есть ещё много всего, но это нормально. Это начало, и когда он замолкает и с замиранием сердца ждёт реакции Сапнапа и Джорджа, то обнаруживает, что чувствует себя немного легче, чем раньше. Джордж первым нарушает молчание, робко и осторожно прощупывая почву тихим голосом: — Мы можем что-нибудь сделать, чтобы тебе было легче в эти плохие дни? — Не совсем, — смущенно признается он. — Ладно, — бормочет Джордж. — Всё в порядке. Мы что-нибудь придумаем. Дрим делает глубокий вдох, пытаясь избавиться от последних следов тревоги и напряжения, которые заставляют его плечи напрягаться. Он ожидал больше вопросов, больше разговоров. Но, похоже, Джордж и Сапнап знают, как много усилий потребовалось Дриму, чтобы открыться, и не хотят давить на него ещё больше, чем он уже чувствует, и просто рады, что он захотел чем-то с ними поделиться. Дрим благодарен им за то, что они не делают из этого большого события. — Как насчёт того, чтобы провести ленивый день дома, — предлагает Сапнап, легко меняя тему. При этом его рука не покидает руку Дрима, и он нежно водит большим пальцем по тыльной стороне его ладони. — Мы можем заказать еду и посмотреть новый сериал. Дрим кивает, и уголки его губ приподнимаются в лёгкой улыбке. События последних 24 часов всё ещё кажутся ему нереальными, но он рад, что ему разрешили остаться в комнате Сапнапа ещё ненадолго. Он не думает, что смог бы сейчас остаться один. — О, и Дрим? — Дрим хмыкает, глядя на Джорджа. — Тебе, наверное, стоит позвонить Карлу позже. Он кривит лицо: — Точно. — Чувство вины сжимает его изнутри. Он не разговаривал со своим лучшим другом больше недели только для того, чтобы внезапно позвонить ему во время панической атаки. Он ненавидит беспокоить своих друзей и даже представить себе не может, что Карл, должно быть, чувствует после вчерашнего. Следуя совету Сапнапа, они решают провести остаток дня в ленивом безделье. Заказав пиццу и включив сериал на телевизоре Сапнапа, стоящем у изножья его кровати, они втроём погружаются в ворох одеял. Сапнап и Джордж тут же прижимаются к Дриму, не дожидаясь его просьбы, и Дрим не может сдержать тепло, разливающееся в его груди, когда Джордж кладёт голову ему на плечо, а Сапнап обнимает его за талию, притягивая к себе. Под кожей Дрима разливается незнакомое покалывание, которое он не знает, как интерпретировать. Когда он рядом с Карлом, прикосновения кажутся естественными. Это ощущение тепла и безопасности. Он знает, что всегда может прийти к Карлу и свернуться калачиком в его объятиях, если ему нужно укрытие от холодного мира. Обниматься с Джорджем и Сапнапом — это совсем другое. С Сапнапом и Джорджем физическая близость — это что-то новое, захватывающее и такое, чего он не может насытиться. Он жаждет этого, как воздуха в своих лёгких. Это не то же самое, что в детстве. Теперь в этом есть другой смысл, хотя Дрим пока не знает, какой именно. Рядом с ними чувствуешь себя как дома — не в пыльном детстве, не на ржавых велосипедах и не в весёлом смехе, как раньше, а в чём-то более мягком, но не менее притягательном. Это ощущение того, что ты устраиваешься на новом месте, что появляются новые возможности и неопределённость. Быть в объятиях Сапнапа и Джорджа — это как чувствовать, как тают лучи солнечного света, успокаивающие напряжённые мышцы, как пробиваются сквозь замёрзшую почву цветы, и Дрим пока не знает, что делать с этой информацией. Он новый, он ещё хрупкий, но он хочет, чтобы он прослужил долго. Он погружается в их объятия, лишь наполовину слушая, что рассказывает Сапнап. Он почти засыпает, почти снова погружается в сон, но пока не хочет полностью отключаться. Он хочет наслаждаться ощущением тел Сапнапа и Джорджа, прижатых к нему, пока может. Он не знает, как они относятся к нему, и сможет ли он когда-нибудь снова быть так близко к ним после этого дня. Вздохнув, он прикрывает глаза, чувствуя сонливость и вялость от жара, исходящего от Джорджа и Сапнапа. Он слышит тихий смешок рядом с собой и не видит, как его друзья переглядываются над его головой. Рука скользит по его волосам, перебирая их и поглаживая кожу головы. Поддавшись этому прикосновению, он расслабляется в объятиях друзей и закрывает глаза. ___ Сквозь щели в шторах пробиваются слабые сумерки от заходящего солнца. Сидя со скрещенными ногами на кровати Сапнапа, сгорбившись над телефоном, лежащим перед ним на матрасе, Дрим вслушивается в тишину дома. Сапнап и Джордж ушли несколько минут назад, оставив его наедине с Карлом. Его нога подпрыгивает вверх-вниз, пальцы нервно сжимают простыню, пока он ждёт ответа Карла. Через несколько секунд сигнал прекращается, уступая место помехам и тишине. Дрим прочищает горло: — Карл? — Привет, Дрим. — Невозможно понять, что за тон у Карла в этот момент, и Дрим резко прикусывает губу, слегка дрожащими руками. — Что случилось? — Ничего особенного, — хмыкает он, глубоко вздыхая через нос, — прости. На стороне Карла слышится шорох, шипение сковороды и звон стакана. Затем Карл фыркает, почти насмехаясь: — Почему ты извиняешься, Дрим? Все еще нервно теребя простыни под собой, Дрим ищет слова, которые бы подошли для этого разговора. Он почти боится нарушить тишину, которая снова повисла между ними, но он знает, что должен объяснить Карлу: — Вчера. Звонок. Мне жаль, что тебе пришлось это услышать. Повисает пауза, за которой следует сухой смешок: — Ты сожалеешь о том, что у тебя случилась паническая атака? — Нет-да? Я… я сожалею, что втянул тебя в это… снова. — Он замолкает, не зная, что сказать. Отношения Карла с ним всегда были шаткими, когда дело касалось психического здоровья. Карлу нравится помогать людям, он любит говорить ободряющие слова и давать мягкие советы, но Дрим предполагает, что в прошлом он немного перестарался. Это было слишком для них обоих, и Дрим на самом деле не может винить Карла за то, что он ушел. Просто сейчас, в этой запутанной ситуации, в которой они каким-то образом оказались, Дрим не знает, где проходят границы, куда он может и не может заходить, не пересекая плохо очерченную линию. — Ты такой глупый, ты это знаешь, Дрим? — В этих словах, произнесённых мягко, нет никакой злобы. Дрим хмурит брови. — Что ты имеешь в виду? — Тебе не нужно извиняться за то, что тебе понадобилась помощь. — Дрим не отвечает, и Карл продолжает: — Ты запаниковал, ты не мог дышать. Ты позвонил мне, потому что не знал, что делать. И я был рад, что могу тебе помочь. Не извиняйся за такое. Карл вздыхает: — Дрим, я не хочу, чтобы ты когда-нибудь подумал, что не можешь обратиться ко мне за помощью. — Тогда почему, в прошлый раз, когда я нуждался в ней, ты убежал? — с горечью спрашивает его разум. Дрим сжимает челюсти. Это несправедливо — так думать, и Дрим это знает. Карл старается изо всех сил, но иногда этого недостаточно; иногда всего этого просто слишком много, и это нормально. Уж он-то должен знать, насколько это может быть невыносимо. — Хорошо, — мягко говорит он. — Спасибо тебе, Карл. — Идиот, — огрызается Карл и смеётся. — Кстати, в следующий раз, когда у тебя будет приступ паники во время нашего разговора, хотя бы напиши мне, что ты всё ещё жив и благополучно вернулся домой. Дрим улыбается, отпуская простыни и откидываясь на спинку кровати: — Извини за это. Я как-то заснул в постели Сапнапа, как только мы вернулись домой. — Кровать Сапнапа, да? Дрим закатывает глаза: — Заткнись. Сквозь помехи в трубке доносится хихиканье Карла, и Дрим тоже начинает хихикать. Дрим медленно расслабляется, его плечи опускаются, напряжение покидает тело. Через несколько секунд смех стихает, и они некоторое время сидят в уютной тишине, пока Карл не решается снова заговорить: — Это были твои родители? — Ему не нужно уточнять, чтобы Дрим понял, что он имеет в виду. — Ага. — Твои родители гребаные нимроды. Дрим ухмыляется: — Они все еще мои родители, Карл. — Ну и что? — Карл фыркает, и снова слышится тихий звон кухонных принадлежностей. — Это всё равно не даёт им права так с тобой обращаться. Это неправильно. — Это была моя вина, — кротко бормочет Дрим. — Дрим… — Всё в порядке, Карл, — перебивает он его, ёрзая на матрасе. Он не хочет говорить об этом прямо сейчас, когда им только что удалось сгладить шероховатости в их дружбе. Он хочет, чтобы этот разговор был непринуждённым, без каких-либо забот или проблем, давящих на него. — Как там Квакити? Карл вздыхает, но меняет тему: — У него всё хорошо. Много стресса из-за учёбы, но в остальном всё нормально. — Верно, — размышляет Дрим, — юридическая школа. Он почти закончил её, не так ли? — Да, осталось всего несколько месяцев, — гордо говорит Карл. Дрим улыбается. — Это приятно слышать. Карл хмыкает и замолкает на несколько секунд. — Эй, не хочешь прийти во вторник? С Сапнапом и Джорджем? Там будет ещё несколько человек, но в основном мы просто будем тусоваться и отдыхать вместе. Ничего особенного. Дрим прикусывает щеку изнутри, прежде чем ответить: — Я подумаю об этом. Карл не настаивает, и Дрим этому рад. Они ещё немного разговаривают, в основном о своих друзьях и о новом сериале, который Карл начал смотреть несколько дней назад, прежде чем Дрим приходится прерваться на полуслове, чтобы подавить зевок. Они прощаются, пообещав написать друг другу, когда проснутся на следующий день. — Люблю тебя, Карл, — поспешно добавляет Дрим, прежде чем они заканчивают разговор. — Я тоже люблю тебя, Дримми. Повесив трубку, Дрим продолжает сидеть на кровати Сапнапа, не зная, что делать дальше: вернуться в свою комнату и лечь спать или остаться здесь и надеяться на повторение прошлой ночи. Он не хочет навязываться, не хочет казаться навязчивым, но он также не хочет покидать своё тёплое место между одеялами и подушками Сапнапа, и ему хочется снова заснуть в объятиях Сапнапа или Джорджа, наслаждаться их присутствием. К счастью, он не зацикливается на этом слишком долго. Дверь приоткрывается, и Сапнап с Джорджем заглядывают в щель. Увидев, что Дрим больше не разговаривает с Карлом, они распахивают дверь и входят в комнату. — Вечер кино, — решает Сапнап, не оставляя места для возражений. Они с Джорджем возвращаются на свои места рядом с ним, как будто это самая естественная вещь на свете, их тела легко прижимаются к телу Дрима. Сердце Дрима наполняется сладкой нежностью, когда он устраивается рядом с ними, прижимаясь к Сапнапу и обнимая Джорджа одной рукой. Он становится смелее в прикосновениях, даже если пока не готов быть тем, кто их инициирует. Он по-прежнему принимает всё, что они ему дают, как голодающий, цепляется за каждое прикосновение к его плечу и руке в его волосах, словно это единственное, что связывает его с этим миром. Сон никогда не давался ему так легко, когда он лежал, переплетясь конечностями с Джорджем и Сапнапом, а его голова покоилась на изгибе шеи Сапнапа. Он чувствовал себя в безопасности, как будто ему было суждено находиться здесь, в объятиях друзей, и когда его сознание угасало, он крепче сжимал руку Джорджа, а его губы растягивались в мягкой улыбке на ключице Сапнапа.