Часть 13

В тот момент, когда сдавленное признание срывается с его пересохших губ и повисает в воздухе, слова превращаются в острые чешуйки, которые сползают к его горлу и обвиваются вокруг кожи, как ядовитая змея; давят и сжимают его трахею, пока из лёгких не выбивается весь воздух, и он снова начинает хватать ртом воздух, задыхаться и давиться. Он едва может видеть сквозь пелену ужаса и парализующей паники, которая держит его в ловушке собственного разума, не может различить черты Сапнапа и Джорджа сквозь туманное зрение, но он не думает, что захотел бы это сделать, слишком велик страх перед тем, что может быть написано на их лицах. Образы, которые рисует его воображение, — их лица, искажённые отвращением, неприятием и жалостью, — уже слишком тяжелы для него. Внезапно ему становится слишком жарко, одежда стесняет движения и вызывает клаустрофобию, и он тянется вверх, чтобы разорвать ткань и избавиться от неё. У него ничего не выходит, его движения слишком неистовы, чтобы быть хоть сколько-нибудь продуктивными, и Дрим чувствует, как щиплет глаза, когда его охватывает паника. Ему нужно снять одежду, нужно избавиться от неё, пока он не задохнулся. Он смутно слышит ругательства, кто-то спрашивает, можно ли его потрогать, и Дрим яростно качает головой. Он едва сдерживает всхлип, срывающийся с его губ, и откидывается назад, пока стол позади него не врезается ему в спину и не лишает его возможности сбежать. Он сжимается ещё сильнее, пытаясь стать как можно меньше. Есть вероятность, что на этот раз он потерял их навсегда, и та его часть, которая атрофировалась и ожесточилась за годы ненависти к самому себе, не может не испытывать болезненного удовлетворения от этой перспективы. В конце концов, это снова его вина, и он мог бы предотвратить это. Если бы он только немного сильнее постарался оттолкнуть их от себя, прежде чем они смогли уйти сами. Что-то внутри него восстаёт против этой мысли. Нет, решает он, сжимая пальцы и стискивая зубы. Он не испытывает угрызений совести за последние несколько месяцев. Он не жалеет о времени, которое провёл с ними. Даже если в конце концов он всё испортил (потому что, видимо, это единственное, что у него хорошо получается), он рад, что получил второй шанс с ними. — Прости, — шепчет он, как будто это что-то значит — как будто этого достаточно, чтобы исправить причинённый им ущерб. — Прости, что снова всё испортил. Я такой чертовски глупый. — Он запускает руки в волосы, сжимая пряди, прежде чем резко потянуть их. — Такой глупый, — бормочет он между сдавленными рыданиями, повторяя действие раз, два, три, пока чья-то рука не останавливает его. Кожу головы покалывает, но посреди хаоса, бушующего в его голове, это означает лишь ясность. Это как оказаться в эпицентре циклона, в момент покоя и умиротворения — и, что самое важное, тишины, — и поэтому он цепляется за пульсирующую под кожей боль. Он полностью сосредотачивается на боли в голове, а не на агонии, разрывающей его сердце на части, и он бы нанёс четвёртый удар, если бы не рука, всё ещё сжимающая его запястье. — Дрим, остановись. — Разочарованный Дрим качает головой и вяло пытается вырваться, но рука — рука Джорджа — лишь крепче сжимает его запястье. — Пожалуйста, Дрим. Мне нужно, чтобы ты успокоился. — Он пытается понять интонацию в голосе Джорджа, но его разум затуманен, и единственное, о чём он может думать, — это о том, каким глупым он себя чувствует, каким маленьким и жалким он себя ощущает, когда его конечности неловко сгибаются, чтобы принять позу, в которой он свернулся калачиком на полу, а по щекам текут слёзы. — Мы не… злимся на тебя, хорошо? Мы… чёрт, я не так это себе представлял. Нам правда жаль, Дрим. Мы всё испортили и… — Джордж, — мягко, но решительно прерывает Джорджа Сапнап. Воцаряется тишина, густая и тяжёлая, и от этого Дрим съёживается ещё сильнее, подтягивая ноги к груди и пряча лицо между коленями. Где-то рядом с ним Джордж набирает в грудь воздуха, прежде чем медленно выдохнуть, слегка ослабив хватку, но не отпуская запястье Дрима полностью. — Ладно, — снова пытается Джордж после нескольких мучительных секунд, на этот раз его голос звучит немного увереннее. — Я не хочу делать это на полу. Как думаешь, мы можем перейти на кровать, Дрим? Всего несколько шагов, давай. Дрим снова качает головой. Холодный страх проникает в его кости, сковывает его конечности и утяжеляет их. Если они отвергнут его, он лучше останется на полу, будет искать утешения в неумолимых жёстких половицах. В этот момент ему кажется неправильным чувствовать под собой мягкий, податливый матрас, он не чувствует, что заслуживает такого комфорта. Но Джордж может быть таким же упрямым, как и он, и поэтому он не сдаётся. Рука, обхватившая его запястье, тянет Дрима вверх, к кровати, безжалостно волоча его навстречу смерти. Дрим хочет, чтобы его друзья не затягивали неизбежное, хочет, чтобы они просто сорвали пластырь и ушли. Это несправедливо, это просто жестоко. Его дыхание всё ещё прерывистое, в глазах стоят слёзы, когда он позволяет Джорджу поднять себя на ноги, дрожащего и неуверенного. Он чувствует себя отвратительно, хрупко. Он поднимает руку, ту, которую Джордж не держит, чтобы вытереть высохшие дорожки слёз со щёк рукавом свитера, но это едва ли помогает избавиться от чувства отвращения. Он не садится на кровать, а съёживается, утопая в толстовке с капюшоном, натянутой до самых рук, когда Джордж наконец отпускает его. Капюшон натянут на голову, пряди волос падают на глаза в отчаянной попытке спрятаться от мира. Но в этом больше нет смысла, и он это знает, остро осознавая тот факт, что всего несколько минут назад он раскрыл один из своих самых сокровенных и дорогих секретов, позволил ему сорваться с губ, даже не подумав о том, чтобы остановить его, прежде чем он достигнет ушей его друзей. На долю секунды он почувствовал себя Икаром, чьи признания и грехи превращались в парящие перья и тающий воск. Взгляд его друзей обжигает кожу, когда они опускаются на матрас, откидываясь назад достаточно, чтобы соблюсти приличное расстояние, но достаточно близко, чтобы он чувствовал тепло их тел — тепло, которое обжигает его плоть. И Дрим позволяет это. В том, чтобы поджечь мир и позволить пламени поглотить тебя, есть своя красота, какой бы горькой и печальной она ни была. Ты безмолвно наблюдаешь, как палящее солнце касается твоих крыльев и лишает тебя мастерства, которым наделены твои кости. — Дрим, ты не мог бы посмотреть на нас, пожалуйста? — И снова эта мягкость и робость, как будто он сделан из стекла. Он не хочет поднимать голову, потому что тогда ему придётся посмотреть Джорджу и Сапнапу в глаза, увидеть разочарование, отвращение и раздражение. Но он всё равно делает это, мучительно медленно поднимает голову, тихо всхлипывая и шмыгая носом, потому что дело уже не в том, чего он хочет. Ему пора перестать быть эгоистом и столкнуться с последствиями своих поступков. К его удивлению, он не встречает ни осуждения, ни раздражения. Брови его друзей нахмурены от беспокойства, а не от гнева, и их взгляды мягкие и полные заботы. Почему-то это почти хуже, потому что это значит, что они попытаются мягко и постепенно его бросить, и это причинит больше боли, чем любые резкие слова. Дрим ещё больше съёживается, ожидая неизбежного, как заключённый, ожидающий смертного приговора. Он проводит рукой по волосам, но пряди снова падают ему на глаза. На секунду Сапнап поднимает руку, словно инстинктивно желая убрать их за ухо Дрима, но прерывает движение, когда, кажется, осознаёт, что собирается сделать. Его щёки розовеют, и он опускает руку на колени. — Прежде чем мы начнём, — начинает Джордж, нервно прочищая горло. — Я бы очень хотел, чтобы обстоятельства были немного другими, но, э-э… Я действительно не хочу затягивать это дольше, чем необходимо, но, э-э… да. — Он бросает последний многозначительный взгляд на Сапнапа, и Дрим чувствует, как у него перехватывает дыхание, а ногти впиваются в ладони от переполняющего его волнения. — Мы целовались, в этом ты прав. Но… Мы не вместе. — Что? — После поцелуя мы с Сапнапом кое-что обсудили. И решили подождать. Нахмурив брови, Дрим скользит взглядом по лицам своих друзей, но они оба сохраняют невозмутимый вид. — Подождать? Чего? — Не чего, Дрим. А кого, — мягко говорит Сапнап, глядя на него со смесью ожидания и надежды. Как будто они чего-то ждут, как будто Дрим должен понять скрытый смысл, прочитать между строк. И снова Дрим чувствует, что ему чего-то не хватает. — Я не понимаю… — пытается сказать Дрим, с трудом сглатывая. Он чувствует себя потерянным, инстинктивно сворачиваясь в клубок. От прикосновения к руке он вздрагивает, но это всего лишь Джордж, нерешительно касающийся его пальцами. Когда Дрим не отстраняется, Джордж осторожно обхватывает его запястье, указательным и средним пальцами слегка надавливая на точку пульса. Это прикосновение странным образом успокаивает, помогает справиться с замешательством, от которого у него сводит живот. — Мы хотели дождаться тебя. Дрим слегка наклоняет голову в нерешительности, отводя взгляд в сторону, потому что пристальные взгляды обоих друзей слишком сильно его смущают. В комнате пугающе тихо, холодное зимнее солнце пробивается сквозь щели в занавесках перед окном и поднимает пыль. — Я всё ещё не… — Дрим, — говорит Сапнап, и на этот раз в его словах чувствуется сила, заставляющая его сосредоточиться на нём и только на нём. В этот момент ничего не имеет значения: ни слёзы, всё ещё блестящие в его глазах и высыхающие на щеках, ни палящий зной, ни дневной свет, проникающий в его комнату. Только он, Джордж и Сапнап. Дрим всё ещё не может понять, какие эмоции отражаются в их глазах. — Мы любим тебя, Дрим. Дрим моргает, перенося свой вес на матрас. — Потому что мы влюблены в тебя, — поясняет Джордж после секундной паузы, нервно теребя руками край своих шорт. — Мы оба. Дрим снова моргает. Затем ещё раз, два, три. Он закатывает рукава свитера, моргает в пятый раз, опускает рукава. О. О. Внезапно становится трудно все это проглотить. — Я не… — Его голос срывается. Ему нужно уйти; ему кажется, что он не может дышать из-за кома, образовавшегося в горле. Он видит, как в тот же миг лица Джорджа и Сапнапа вытягиваются, когда он отталкивается от кровати и, спотыкаясь, идёт к двери. Рука Джорджа соскальзывает с его запястья, и Дрим оплакивает потерю, утешение, которое дарило это прикосновение, каким бы незначительным оно ни казалось. Но это не мешает ему уйти. — Мне нужно… можно я немного посижу? Мне нужно подумать. — Он ненавидит это. Столько беспокойства, понимания и сочувствия в их лицах. — Конечно, — бормочет Сапнап, растягивая губы в слабой улыбке, которая кажется немного натянутой. Дриму хочется закричать. — Просто знай, что независимо от того, к какому выводу ты придёшь, мы любим тебя. И мы просто счастливы, что ты вернулся в нашу жизнь. Дрим просто кивает, у него пересыхает в горле. Он не оглядывается, когда выходит из комнаты, слишком боясь увидеть, как надежда в их глазах гаснет, уступая место разочарованию. Потому что это всё, на что он способен, — разочаровывать людей и уходить. Он случайно ударяется плечом о дверной косяк, когда, пошатываясь, идёт в ванную в конце коридора, задыхаясь от рыданий и икоты. Его руки хватаются за раковину, как за спасательный круг, как будто это единственное, что удерживает его на ногах в этот момент. Костяшки пальцев белеют от напряжения, а пальцы сводит судорогой. Ему почти всё равно, он сосредоточен на том, чтобы втянуть достаточно воздуха в горящие лёгкие. Он слышит, как бьётся его сердце, отдаваясь в барабанных перепонках и в горле, которое кажется невероятно тесным. Они влюблены в него, и это открытие не должно быть таким пугающим, как сейчас. Он резко вдыхает, а затем мучительно медленно и прерывисто выдыхает. Вдох и выдох. В прошлом у него было две девушки и один парень, и все отношения заканчивались одинаково. Одна и та же старая, заезженная мелодия, которую Дрим устал слышать: когда всё становилось слишком серьёзным, слишком реальным, Дрим расставался и уходил. Он делает ещё один прерывистый вдох, и дыхание царапает его горло изнутри. Вдох и выдох. Есть что-то пугающее в том, чтобы быть влюблённым в кого-то. Есть что-то ещё более пугающее в том, чтобы кто-то другой был влюблён в него Вдох и выдох. Может быть, это из-за его проблем с расставанием. Страх потерять их, страх, что они бросят его, страх, что это — что бы это ни было — закончится. Потому что это закончится, это всегда заканчивается, вот почему Дрим всегда старается держать других на расстоянии, отталкивать их, пока они не решили уйти первыми. Легче винить в этом себя, чем иметь дело с возможностью того, что они сделали выбор самостоятельно; что они искренне ненавидят его и не хотят оставаться. Может быть, дело в его проблемах с обязательствами. В том, что он слишком быстро привязывается к людям, слишком сильно на них полагается. Как только Дрим узнаёт кого-то, его сердце считает этого человека важным и бьётся ради него. Как только он узнаёт кого-то, он привязывается к нему, заботится о нём, страдает из-за него. И это пугает его. Как легко он позволяет людям красть частичку своего сердца. Он боится этого и поэтому пытается разрушить это, отказывается подпускать людей слишком близко к себе, отказывается допускать, чтобы его сердце было занято кем-то. Потому что как только это произойдёт, он словно подпишет контракт с дьяволом. Или, может быть, проблема в том, что он не умеет быть уязвимым. В конце концов, всё сводится к этому. Быть уязвимым с кем-то, впускать его в свою жизнь и показывать ему все свои стороны, хорошие и плохие. Раскрываться, обнажаться. Он знает, что уязвимость не должна быть вынужденной. Это то, чему должно способствовать глубокое доверие и чувство безопасности. Но если его не принуждают быть уязвимым, он не думает, что сможет это сделать. Это похоже на первобытный страх — что-то внутри него сопротивляется и борется изо всех сил, когда дело доходит до этого. Вот почему он никогда не мог открыться кому-то, рассказать о том, что не даёт ему спать целыми ночами или неделями держит его в ловушке в постели. Все эти отвратительные и гнетущие эмоции, которые гниют внутри него. Он разлагается изнутри, и он ничего не может с этим поделать, потому что для этого нужно быть открытым, уязвимым. Всё взаимосвязано: проблемы с обязательствами и расставанием, страх уязвимости. Там, прямо под поверхностью, находятся все его самые глубокие неуверенность и страхи, связанные и переплетённые, как корневая система. Это замкнутый круг, из которого он не может выбраться. Честная и жестокая правда в том, что он боится, что кто-то будет любить его безоговорочно и беззаветно. Он боится кого-то разочаровать, быть недостаточно хорошим или слишком хорошим. Он боится открытости, которая за этим последует. И, прежде всего, он боится быть уязвимым, быть полностью раскрытым, обнажённым и беззащитным. Больше всего Дрим боится, что его увидят за оболочкой бессмысленных украшений, которые он на себя надевает. Он трус. Он чёртов идиот, который всегда разрушает собственное счастье, предпочитая прятаться. Вдох и выдох. К этому моменту его дыхание выровнялось, комок в горле слегка ослаб, а грудь медленно поднималась и опускалась, хотя и немного прерывисто. В течение нескольких минут, которые, кажется, тянутся бесконечно, Дрим просто стоит посреди ванной, судорожно сжимая края раковины и уставившись в пол, изо всех сил стараясь не думать. Это слишком. Он мечтает только о том, чтобы лечь спать и забыть о сегодняшнем дне. Но это было бы слишком просто. Он делает глубокий вдох, задерживает дыхание и считает секунды, прежде чем выдохнуть и поднять голову. Он почти не узнаёт себя, когда смотрит прямо в глаза своему отражению в зеркале. Лампа над ним мигает, отбрасывая длинные тени на его лицо, и дорожки от слёз выглядят чужеродными на его коже. Его щёки красные, глаза опухли, а губы потрескались. — Трудно поверить, что кто-то может любить тебя, когда ты выглядишь вот так, — говорит он своему отражению, с любопытством ожидая реакции. Но встречает лишь безразличие: слишком часто он уже слышал эти слова, чтобы они всё ещё могли его задеть. И всё же Дрим не отступает. — У тебя кривой нос. Он слишком большой. У тебя слишком круглое и в то же время слишком вытянутое лицо. Твои волосы выглядят глупо. Я бы сказал тебе подстричься, но не думаю, что это что-то изменит. — Он прищуривается, пристально глядя на своё отражение, его взгляд скользит по лицу другого, выискивая, ожидая появления трещин, признаков того, что ему наконец удалось сломить его. Но мужчина в зеркале ничего не отвечает, продолжая молча и безразлично смотреть на него, пока тот говорит, облизывая пересохшие губы. Любовь. Такое маленькое, незначительное слово для такого пугающего понятия. В этом слове слишком много значений, чтобы Дрим мог их все сосчитать. И всё же Дрим пытается, как маленький ребёнок, наивный и глупый, пытается собрать осколки разбитой на полу вазы. Любовь наивного ребёнка, слишком слепого, чтобы видеть уродство мира. Любовь родителя, ужасно горькая и сладкая. Любовь влюблённого, привязанная к невидимым условиям и ожиданиям. «Любовь с годами утратила свой смысл», — понимает Дрим, но это не значит, что он не может покорять, колдовать и создавать новый смысл. Какая-то его часть устала от того, что он постоянно разрушает собственное счастье. В какой-то момент он перестал понимать, какие из его поступков направлены на самосохранение, а какие — на самоуничтожение. — Ты уродлив, — снова начинает он, не дрогнув голосом. — Я ненавижу тебя. Я так сильно тебя ненавижу. Ты всегда всё портишь, — говорит он своему отражению, стиснув зубы и крепче сжимая раковину. Мужчина в зеркале лишь моргает, молча глядя на него. — Я люблю их. И они… они любят меня. — Он снова начинает задыхаться, но сжимает челюсти и продолжает: — Это, наверное, лучшее, что когда-либо случалось со мной. И я не позволю тебе разрушить это для меня. Не в этот раз. Мужчина в зеркале наконец-то сдаётся. Этого почти достаточно, чтобы заставить Дрима опуститься на колени, если бы не крепкая хватка на раковине. Он смотрит, как слёзы текут из глаз его отражения и катятся по лицу, искажённому глубочайшим раскаянием. Он почти забыл, как приятно плакать, позволяя слезам смыть ужасную баррикаду из сдерживаемых эмоций и развязать узел внутри его груди. — Я ненавижу тебя. Но они — нет. Так что перестань пытаться оттолкнуть их и сдайся уже, упрямый идиот, — тихо плачет он. Он больше не узнаёт свой голос. — Пожалуйста. Просто позволь им любить тебя! ___ Солнце уже клонилось к закату, когда Дрим нерешительно вернулся в коридор и, нервно шаркая ногами, вошёл в свою спальню. Он немного успокоился, умывшись и смыв слёзы. Он замирает на полпути, одной ногой все еще стоя на пороге своей спальни, когда замечает, что его компьютер выключен и на экране больше не отображаются строки кода, которые так раздражали его всего час назад. На тумбочке стоит новый стакан с водой, и впервые за долгое время шторы полностью задернуты, а окно открыто, чтобы впустить свежий воздух. Сапнап и Джордж сидят на его кровати, прислонившись спинами к стене. Они оба отрываются от своих телефонов, когда слышат, как он входит, и смотрят на него с таким воодушевлением и нежностью, что Дрим вздрагивает и пожимает плечами, обхватив себя руками, внезапно почувствовав себя неловко. — Привет, — тихо бормочет он, боясь нарушить тишину, воцарившуюся в комнате. Он слышит щебетание птиц за открытым окном, края облаков на небе медленно начинают розоветь. Он откашливается, отводя взгляд в сторону и беспокойно ерзая на месте. — Простите. — Дрим… — Нет, — хрипит Дрим, пытаясь выдавить из себя слова, прежде чем они застрянут у него в горле. «Это из-за уязвимости», — думает он, и, хотя ему всё ещё трудно, он, по крайней мере, пытается. Пока этого должно быть достаточно. — Я люблю вас, вас обоих. И я бы хотел, чтобы между нами было что-то большее. Вдох и выдох. Воздух наполняет легкие. — Но сейчас всё просто… Очень запутанно. И это очень тяжело. Я хочу не торопиться. Если, конечно, вы не против. Если вы не хотите ждать, это, конечно, нормально. Я пойму, если… — Дрим, — мягко перебивает его Сапнап, прежде чем он спотыкается на собственных словах. — Ты снова несёшь чушь. Дрим смущенно морщится. — Извини. — Не стоит, — бормочет Джордж мягким и тихим голосом, под стать мягкой атмосфере позднего вечера. Он устраивается поудобнее на кровати, похлопывая по освободившемуся месту между собой и Сапнапом. — Иди сюда, Дрим. Все еще немного сомневаясь, но уже чувствуя, как в сердце разгорается желание, Дрим следует просьбе. Это пугающе приятно — быть окруженным Сапнапом и Джорджем, чувствовать, как его тело плавно заполняет пустое пространство между ними. Дрим хочет лишь одного — погрузиться в тепло и насладиться моментом. Но разговор еще не окончен, и напряжение все еще не покинуло его. — Нам пока не нужно вешать на себя никаких ярлыков. Если тебе нужно больше времени и ты хочешь, чтобы всё шло медленно, мы не против. Мы подождём вместе с тобой, пока ты не будешь готов. Джордж находит его руку, безвольно лежащую на матрасе, и обхватывает пальцами запястье. — Мы сожалеем, что скрыли это от тебя, — Сапнап толкает его плечом, пока он говорит. — Мы знали, что ты в стрессе, и не хотели усугублять ситуацию. Но это только усугубило её и всё испортило. Дрим тихо усмехнулся, — Честно говоря, это был бы неплохой план, если бы я не застал вас двоих целующимися. — И всё же, — настаивает Джордж, — мы поступили неправильно и сожалеем об этом. Джордж отпускает его запястье, рука скользит вниз, переплетая пальцы с Дримом, и сжимает их. Дрим сжимает в ответ, прислоняясь к Сапнапу. Несмотря на то, что зимнее солнце уже садится, на улице ещё не совсем темно. Тем не менее, Дрим всё равно чувствует усталость, его веки слегка опускаются. — И ты действительно это имеешь в виду? Что вы двое… — выпаливает он в тишине. Его голос звучит слишком тихо и неуверенно — слишком много сомнений терзают его сердце, — и от этого ему хочется снова замкнуться в себе. «Позволить себе быть уязвимым», — напоминает он себе, заставляя своё тело оставаться расслабленным. Это ново, страшно и ужасно пугающе, всё внутри него восстаёт против этой мысли, но это необходимо, потому что он не может продолжать жить в страхе и неуверенности — не хочет. Так чертовски утомительно наблюдать за тем, как все живут свободно, пока он прячется в тени. Это больно и одиноко, и он чертовски устал. Он понимает, что уязвимость — это небольшая цена за то, чтобы его сердце хоть раз перестало кровоточить. — Да. Мы любим тебя, Дрим. — Сапнап хмурится, и Дрим хочет протянуть руку и стереть с его лица печальное выражение. Он устал от умственного напряжения, которое испытывал последние пару дней, но ещё больше он устал от того, что видит, как это влияет на них. — Как мы могли бы не любить друг друга, — добавляет Джордж, и Дрим не может понять, нравится ли ему то, как Джордж на него смотрит. Это не презрительный взгляд, не заставляющий его чувствовать себя ещё более неуверенно. В его взгляде искреннее, неподдельное удивление, когда он рассматривает Дрима, словно видит его впервые. Он не указывает на его кривой нос, асимметрию или другие недостатки, которые, как уверен Дрим, он находит на его лице. Вместо этого он поднимает руку, которая не была в его ладони, и слегка обхватывает подбородок Дрима, чтобы тот наклонил голову в его сторону. — Ты прекрасен. Смущение обжигает щёки Дрима, жар расползается по шее, и он пытается вывернуться из хватки Джорджа, но тот лишь крепче сжимает его, и на его губах появляется улыбка. Дрим даже не осознавал, насколько близко их лица, пока не почувствовал дыхание Джорджа на своей щеке. Он всё ещё чувствует Сапнапа, хотя больше не может его видеть, потому что Джордж держит голову повёрнутой к нему, и успокаивающий вес Сапнапа прижимается к его спине. Рука скользит под его рубашку, пальцы следуют за дрожью, пробегающей по его коже, скользя по бугоркам на его позвоночнике. Дрим пытается повернуть голову, чтобы встретиться взглядом с Сапнапом, но Джордж останавливает его рукой, прижатой к его челюсти. — Я всё гадаю, — шепчет Джордж. Несмотря на блеск в его глазах, его голос звучит мягко, а большой палец начинает поглаживать подбородок Дрима. — Когда ты сказал, что нужно не торопиться, подразумевались ли под этим поцелуи? Дрим тяжело сглатывает, стараясь не отводить взгляд под его горящим взором. Слова Джорджа обжигают его изнутри, и он чувствует себя ошеломлённым, у него кружится голова — как у Икара, смотрящего на солнце; но на этот раз он не боится, ощущает трепет волнения в своих костях вместо страха, сковывающего их, когда он приказывает своим крыльям поднять его выше, позволяет Аполлону коснуться его кожи пламенным жаром и золотыми мазками. Он полон пьянящего света и сладкого головокружения, освободившись от оков, которые обычно держат его в плену в его собственном сознании. — Ты хочешь меня поцеловать, Джордж? — спрашивает Дрим, чувствуя себя дерзко, несмотря на то, что взгляд Джорджа и прикосновения Сапнапа заставляют его чувствовать себя слабым. Сапнап не двигается с того места, где стоит позади Дрима, но его рука под рубашкой медленно скользит к боку Дрима, оставляя мурашки, когда кончики его пальцев погружаются в ямочки на его рёбрах, и Дрим не может сдержать вздоха. Он чувствует себя ошеломлённым внезапным потоком ощущений и эмоций, обрушившихся на него, но на этот раз это приятное ошеломление, и он жаждет большего. — Я бы хотел тебя поцеловать, — прямо заявляет Джордж, возвращая внимание Дрима к себе. В его голосе звучит уверенность, от которой у Дрима сводит живот, но на переносице у него тоже появляется румянец. Дрим улыбается. — Тогда чего же ты ждешь? Джордж целуется так же, как и говорит, робко и игриво, и Дриму этого недостаточно. Его разум кружится, сердце колотится в груди, но тёплая рука Сапнапа лежит у него на боку, удерживая его на земле, пока он позволяет себе расслабиться — позволяет себе быть уязвимым, потому что знает, что Джордж и Сапнап поймают его, если он подлетит слишком близко к солнцу. Он доверяет им. Джордж всегда был опорой и утешением, и то, что он чувствует его губы на своих, слегка прикусывающих его нижнюю губу, ничего не меняет. Если уж на то пошло, это только в десять раз усиливает это ощущение. Дрим позволяет себе расслабиться в их объятиях. Когда они расстаются, у Дрима почти не остаётся воздуха в лёгких. — Это было… — Не могу поверить, что мы не сделали этого раньше, — Джордж хихикает, задыхаясь, с раскрасневшимися щеками. — И я не могу поверить, что ты первым поцеловал Дрима, — внезапно говорит Сапнап, выглядывая из-за плеча Дрима и надувая губы. Джордж пожимает плечами и ухмыляется: — Просто у меня больше опыта, чем у тебя. Смирись с этим. — Хотя я целуюсь лучше, чем ты. — Кто это сказал? — Дрим? Хочешь, я покажу тебе, как я умею целоваться, и это определённо лучше, чем Джордж? Дрим закатывает глаза, глядя на знакомые выходки, и, всё ещё пытаясь отдышаться, поворачивается лицом к Сапнапу: — Иди сюда, идиот. — О, у тебя уже есть для меня ласковое прозвище, — ухмыляется Сапнап, беря его за подбородок указательным и большим пальцами, чтобы переместить голову Дрима в более удобное положение. — Готов? — Сапнап, клянусь богом, если ты не… Сапнап целуется гораздо яростнее, чем Джордж, жадно и быстро, словно хочет поглотить Дрима и компенсировать тот факт, что не он первым его поцеловал. От неожиданности Дрим ахает ему в рот, и он чувствует, как губы Сапнапа растягиваются в ухмылке. Это что-то новое, захватывающее, но в то же время знакомое, и Дриму кажется, что он вернулся в прошлое, в подвал родительского дома, где он прятался среди старых детских игрушек, пыли и грязи. Теперь он вспоминает прикосновения, неопытные и робкие. Поцелуй, в котором они сталкиваются зубами и носами, испытывая мучительную неловкость, но в первую очередь — бурлящее волнение и лёгкое веселье. Чувствуя губы Сапнапа на своих губах сейчас, много лет спустя, гораздо более опытные и смелые, Дрим не может не стремиться к этому знакомому ощущению. Это его безопасная зона, место, где он может позволить себе закрыть глаза и упасть, потому что знает, что его поймают. И он уже упал, не так ли? Ради них. Но всё в порядке, понимает он. Потому что они сделали это. Они поймали его. Они медленно, неохотно отстраняются друг от друга, не желая расставаться. — И что? — Сапнап нарушает уютную тишину, воцарившуюся в комнате через несколько секунд, и его дыхание касается губ Дрима. — Кто лучше целовался? Дрим стонет, наклоняя голову вперёд и прижимаясь к плечу Сапнапа, не обращая внимания на то, как у него скручивает живот. — Вы, ребята, идиоты. — Ох, — вздыхает Джордж, запуская руку в его волосы, чтобы погладить. — Бедный щенок. Глаза Дрима слегка расширяются, он резко вскидывает голову, — О чёрт, нет. Мы не будем делать это снова. Я думал, мы оставили это в прошлом. — Перестань отрицать правду, Дрим, — смеётся Сапнап, — ты мальчик на побегушках. — Я — нет. — Ты себя видел? Ты буквально воплощение щенка. — Ты как золотистый ретривер. — Заткнись, — снова стонет Дрим, — я сейчас пойду спать. Мне уже всё равно. — Он отделяется от кокона из бинтов, переворачивается, чтобы лечь на матрас, и ударяется головой о подушку. Всё его тело болит от усталости, глаза закрываются со вздохом. Адреналин всё ещё бурлит в его венах, кожа зудит, а голова кружится, тщетно пытаясь осознать события последних нескольких минут. Он чувствует головокружение и тепло, но это не отменяет того факта, что сегодня у него было два полных срыва, и его тело и разум молят о том, чтобы он уснул и отдохнул. — Спи. Хорошая идея. — Матрас прогибается под весом Джорджа, когда он плюхается рядом с Дримом — Эй, ты так и не ответил на мой вопрос! — протестует Сапнэп, но тоже ложится, прижимается к Дриму с другой стороны и обнимает его. Уже стемнело, в воздухе, проникающем в комнату через окно, чувствуется запах зимы и ночи, и Дриму, наверное, стоит встать, пока не стало слишком холодно, но мысль о том, что он заснёт в объятиях Сапнапа и Джорджа, прижавшись друг к другу под одеялом, чтобы согревать друг друга, слишком приятна, а он слишком устал, чтобы обращать внимание на порыв холодного воздуха. Дрим прижимается к ним, улыбаясь в наволочку под собой. Он балансирует на грани сна, когда назойливая мысль возвращает его в реальность, и он в последний раз говорит, — Кстати, простите, что побеспокоил вас раньше. Наверное, просто был плохой день. Я слишком остро отреагировал. Простите. На мгновение воцаряется тишина, и по комнате разносится шорох простыней, когда Джордж и Сапнап поворачиваются к нему, щурясь, чтобы разглядеть его лицо в темноте. — Ради всего святого, перестань извиняться за всё подряд. У тебя была тяжёлая пара недель, это было слишком, у тебя есть право на чувства, и иногда эти чувства переполняют тебя. Ты в порядке. — Он целует его в щёку, потом в плечо. — Мы разберёмся с Рождеством и твоими родителями завтра, хорошо? А пока отдохни, Дрим. Дриму хочется плакать, но на этот раз он делает это по-хорошему. Может быть, любить и позволять себя любить не так страшно, как Дрим думал сначала