Часть 14

Впервые за несколько месяцев Дрим отправляется на пробежку. Он выходит из дома рано утром, ключи звякают в кармане, когда он закрывает входную дверь. Солнце ещё не взошло; на горизонте виднеется мягкое свечение, но небо над головой всё ещё тёмное. Он начинает медленно, лёгкой трусцой, спускаясь по тротуару, постукивая ногами по мостовой. В воздухе пахнет дождём и выхлопными газами проезжающих машин. Довольно холодно, и только толстовка защищает его от свежих порывов ветра, дующего по улице, но постоянное движение согревает его кровь. Через какое-то время у него начинают гореть лёгкие, привыкшие к ленивым дням, проведённым в постели, но прохладный воздух помогает успокоить его больное горло. Что-то в этой тупой боли в груди — на этот раз не от горькой печали или мучительного беспокойства, а от физического напряжения, когда он просто выжимает из своего тела всё возможное, — странным образом освобождает его. Он обходит квартал по кругу, пока не возвращается к своему дому, затем делает ещё один круг, потом ещё один. Ранним утром улицы пусты. Только он, свежий воздух и маленькая серая белка, которая убегает, услышав его шаги, и торопливо взбирается на ближайшее дерево. Когда он бежит, ему не нужно думать. Ему не нужно беспокоиться. Ему не нужно ни о чём думать. Прямо сейчас всё, что имеет значение, — это то, как его ноги создают свою собственную мелодию на бетоне, когда он находит свой ритм, и вскоре его голова пустеет, грудь расслабляется, а лёгкие учатся вдыхать кислород, несмотря на быстрый темп, в который он переходит. Он вспоминает, что где-то слышал, что физические упражнения — даже такие простые, как прогулка, — могут улучшить психическое здоровье, и, когда он, запыхавшись, возвращается домой, какая-то его часть почти злится из-за того, что это, кажется, работает. ___ — Мам? — тихие вдохи и выдохи и шипение сковороды — единственные звуки, осмеливающиеся нарушить нежную утреннюю тишину. Первые лучи медленно восходящего солнца проникают в окно, рисуя золотые узоры на кухонной плитке, пока Дрим переминается с ноги на ногу. — Эй, ты сейчас занята? Я хотел поговорить с тобой о Рождестве. — Он покусывает нижнюю губу и слегка крепче сжимает телефон. Его волосы всё ещё влажные после душа, который он принял, вернувшись домой с пробежки. И Сапнап, и Джордж всё ещё спали, когда Дрим зашёл в свою комнату, чтобы взять одежду. Они растянулись на матрасе, их лица были мягкими от сна. На мгновение он замер в дверном проёме, наблюдая, как вздымаются и опускаются их грудь, как их дыхание смешивается в воздухе, а их руки и ноги переплетаются, словно они созданы для того, чтобы быть вместе. От вида их такими, вместе и без забот, внутри у него разлилось тепло, и он почувствовал, как внутри него зарождается счастье. Он мог бы остаться там навсегда, просто наблюдая, запоминая и навсегда запечатлевая это воспоминание в своей памяти. Но мысли о том, что он может приготовить им завтрак, чтобы они проснулись, — в кои-то веки дать, а не взять, — было достаточно, чтобы наконец заставить его выйти из комнаты на кухню. И вот он стоит перед плитой, одним глазом следя за яйцами на сковороде, прислонившись к столешнице и прижав телефон к уху. Он думал о том, чтобы затянуть разговор, который, как он знает, ему нужно провести, но как бы ему ни хотелось игнорировать звонок как можно дольше, он должен покончить с этим. Может быть, сейчас не самое подходящее время, когда мягкие отблески рассвета погружают кухню в спокойную атмосферу, а он всё ещё чувствует себя немного оцепеневшим и разбитым после вчерашнего срыва. И, может быть, ему стоит подождать, пока проснутся Джордж и Сапнап, чтобы они подержали его за руку или успокоили, если что-то пойдёт не так. Но какая-то часть его хочет проявить себя, показать, что ему не нужно ни на кого полагаться. Именно страх зависеть от кого-то в конце концов убеждает его набрать номер родителей. — Привет, милый. Нет, я сейчас не занята, — голос его матери трещит в телефонной трубке. Дрим поджимает губы. В нём нет ни резкости, ни холодности, ни отчуждённости; как будто они никогда не виделись в последний раз. — Какие-нибудь планы на Рождество наметились? — О, — его мать замолкает на несколько секунд, прежде чем продолжить. — Ну, мы думали, что сможем сделать так же, как в прошлом году. Ты и твои братья с сёстрами приедут, и мы проводим Рождество здесь. — Да, насчёт этого… — Дрим замолкает, делая глубокий вдох. Он немного убавляет огонь на плите, чтобы яйца не подгорели, а затем отталкивается от столешницы и подходит к окну, наблюдая, как деревья за окном слегка покачиваются на ветру. — Не думаю, что в этом году я смогу провести Рождество с вами. — Почему нет? Рассеянно Дрим начинает царапать ногтями тыльную сторону ладони. Крови не появляется, но этого достаточно, чтобы кожа покраснела. — Сейчас происходит много всего. Я просто не думаю, что смогу это сделать. — О. Что ж, это очень плохо. Твой отец скучает по тебе, — говорит его мать, и Дрим представляет, как она хмурится, несмотря на лёгкий тон её голоса. — Может, ты мог бы попробовать… — Да, нет, прости. Я ничего не могу с этим поделать. Я уверен, что в следующем году всё получится, — ему удаётся выдавить из себя слова через пересохшие губы. — Я просто хотел сообщить вам. Мне нужно идти. Поговорим позже. А потом он снова остаётся один в тишине кухни, нарушаемой только его тихим дыханием и шипением сковороды. Это глупо. Его мать даже не разозлилась, не накричала на него или что-то в этом роде. От этого почему-то становится ещё хуже. Он чувствует себя глупым, виноватым. Он сомневается в себе, в своих эмоциях и в их обоснованности. Может, ему не стоило отменять Рождество. Но потом он вспоминает суровые взгляды, которые пронзали почти до костей; вспоминает, что всегда нужно быть осторожным с ними, чтобы не разозлить их, что неверное замечание может легко привести к резкой смене настроения; как утомительны постоянные споры и ссоры; как сильно это ранит его душу, даже если он не участвует в спорах напрямую, а просто наблюдает. Он не может сказать, как долго простоял там, чувствуя странное оцепенение, пока готовил завтрак. Руки двигались почти механически, и время начало размываться под его пальцами. Внезапное прикосновение к локтю заставляет его вздрогнуть от неожиданности, вырывая из мыслей. Сонные глаза Сапнапа светятся от беспокойства. Дрим старается сохранить невозмутимое выражение лица, но что-то, должно быть, выдаёт его, потому что взгляд Сапнапа смягчается. Есть что-то пугающе милое в том, как Сапнап, кажется, может смотреть сквозь его ложь и легко проникать в его душу. — Ты звонил родителям? Какое-то время Дрим не отвечает. Рука Сапнап всё ещё лежит на его руке, крепко, но нежно сжимая её. Тишина, кажется, искажает пространство вокруг них. Здесь, рядом с Сапнап, под тёплыми лучами солнца, падающими на кухонную плитку, Дрим не хочет уходить. Но рядом с этим приятным ощущением в его груди поселяется глубокая печаль. Бездонное и парализующее детское горе. Наворачивающиеся слёзы застревают в его ресницах, скатываются по щекам и прилипают к коже. Когда Дрим снова находит в себе силы заговорить, его голос едва слышен: — Иногда я ненавижу своих родителей. И я ненавижу себя ещё больше за то, что ненавижу их, потому что они мои родители. Они любят меня, я знаю, что любят. Но иногда я думаю, что они любят меня в основном потому, что я их сын. Не потому, что я… Я. — Слова с трудом слетают с его губ, старые обещания хранить этот секрет запечатанным и спрятанным навсегда, подкреплённые стыдом и чувством вины, которые он носил в себе, как корону из колючих шипов, — внезапно обнажаются. Дрим сжимает веки. — Я люблю их. Я люблю их и ненавижу. Они не плохие родители, но и не хорошие. Он не знает, почему слёзы так легко текут из его глаз, почему он, кажется, больше ничего не может делать, не плача. Но он позволяет себе это, отчаянно пытаясь унять боль внутри. Он не останавливает слёзы, которые текут по его щекам и впитываются в рубашку Сапнапа, который подошёл ближе и крепко обнял его. Он ничего не говорит, не настолько глуп, чтобы пытаться утешить его; иногда нет слов, которые могли бы принести утешение, ничего, что имело бы достаточный вес, чтобы соперничать с тяжестью в сердце. И поэтому Сапнап просто остаётся рядом и обнимает его. Он позволяет ему грустить. Он позволяет ему скорбеть. Позже, когда Джордж просыпается и присоединяется к ним на кухне, а Дрим сидит и наблюдает, как они передвигаются по кухне, словно всегда здесь жили, словно этот дом был предназначен для них так же, как и для него, с того момента, как он въехал сюда, — он думает, что, возможно, всё уже не так плохо. В нём всё ещё живёт это странное чувство оцепенения, разъедающее его изнутри, чувство отстранённости от собственного тела, но есть что-то болезненно-тошнотворно-сладкое в том, как его возлюбленные ссорятся из-за того, кто первым получит тарелку с яичницей. Небрежные поцелуи и мимолетные прикосновения, которыми они обмениваются, перестали причинять боль, перестали жечь, потому что это больше не похоже на поражение. Впервые за целую вечность Дрим чувствует, что маленькая часть его сердца, которая увядала все эти годы, начинает исцеляться. Это становится чем-то вроде их рутины. Часто Сапнап и Джордж спят допоздна, давая Дриму время пробежаться, прежде чем приготовить для всех завтрак при золотом свете утра. Они втроём решили не торопиться, и они не торопятся. Это даёт им время приспособиться, привыкнуть ко всем новым и смущающим чувствам и эмоциям, а также к старым, которые копились годами. Это похоже на то, как если бы они заново узнавали друг друга и то, что это значит для них, переоценивали и открывали для себя границы и пределы друг друга. Они создают новые отношения на основе полученных знаний, лоскутное одеяло из старого и нового, созданное вручную и сформированное по их собственному вкусу. Они становятся более уверенными в своей привязанности, больше не боятся и не скрывают её. Мимолётные поцелуи при встрече в коридоре, обмен ласковыми словами на кухне, блуждающие руки на диване, объятия под одеялом в постели, пока сумерки не сменяются рассветом. Сапнап всегда начинает утро, обнимая Дрима за талию, пока тот готовит еду, и украдкой целует его в шею, прежде чем сесть за стол рядом с Джорджем и держать его за руку весь завтрак. Сапнап любит заявлять всему миру об их новообретённой связи с помощью ласковых прозвищ и приторных слов — даже если весь мир пока ограничивается ими тремя и пределами их дома. Несмотря на все тщетные попытки казаться невозмутимым и равнодушным, Дрим узнаёт, что Джордж — настоящий романтик. Он срывает цветы с замёрзшей земли и просовывает пальцы между пальцами своих возлюбленных, чтобы прижать их к себе. Джордж более тихий и сдержанный, чем Сапнэп, он вкладывает свою любовь во все эти маленькие жесты и время, которое проводит с ними. Должно быть, это ошеломляет — вся эта любовь и внимание после стольких лет отрицания. И это так, немного, но это приятно. Наконец-то сдаться и позволить себе дышать, жить и существовать. Дрим не может насытиться этим. ___ За две ночи до Рождества Дрим просыпается от слабого лунного света, проникающего в комнату через подоконник. Бледное серебристое сияние едва освещает очертания двух тел, лежащих рядом с ним в тёмной комнате. Он не знает, что его разбудило. Тишина, наполняющая дом, почти оглушает в своём замкнутом пространстве, нарушаемая лишь тихими вздохами и храпом, слетающим с губ Сапнапа и Джорджа. Матрас прогибается, когда Дрим двигается и меняет положение тела, потягиваясь и разминая позвоночник. Он думал, что ему потребуется больше времени, чтобы привыкнуть спать рядом с кем-то, постоянно слышать чужое дыхание и чувствовать, как тепло чужого тела проникает в него. Раньше ему казалось, что это звучит как ад. Но теперь он не может представить, что не заснёт рядом с кем-то из своих любовников. Он снова двигается, шаркает к краю кровати, но рука, обнимающая его за талию, тянет его назад. — Куда ты идёшь? — хрипит Джордж, ещё не проснувшийся. Оглянувшись через плечо, Дрим едва различает пряди каштановых волос, разбросанные по матрасу, и тёмную тень Сапнапа, свернувшегося калачиком за спиной Джорджа и всё ещё крепко спящего. — Я никуда не уйду, — мягко заверяет Дрим, тянется за стаканом воды на прикроватной тумбочке, делает глоток, чтобы охладить горло, а затем снова забирается в объятия Джорджа. Он чувствует дыхание Джорджа на своей ключице, когда тот говорит, и тепло, касающееся обнажённой кожи. — Почему ты не спишь? — Не знаю, я только что проснулся. — Он немного поворачивается, чтобы посмотреть на лицо Джорджа, на его профиль, хотя тот наполовину скрыт ночью. Изгиб его носа, изгиб его губ, маленькие веснушки под глазами, и он не может не думать о том, как ему повезло. Он не знает, что на него нашло в тот момент, но внезапно по его щекам потекли слёзы и упали на подушку. Что-то тяжёлое давит на его сердце, делая его тяжёлым и болезненным; что-то тянет его за грудь, отзываясь тупой болью. Он отворачивает голову, утыкаясь в мокрую от слёз подушку, чтобы заглушить рыдания, но в темноте находит руку Джорджа, и их пальцы переплетаются и сжимаются в безмолвной мольбе: «Останься». Джордж остаётся. Конечно, остаётся. Он не задаёт вопросов, просто вытирает слёзы и позволяет ему разрыдаться из-за того, что даже сам Дрим до конца не понимает. — Прости, — шепчет он, чувствуя на языке солёный вкус слёз, — прости. Прости, если меня недостаточно. Прости, если меня слишком много. Прости, что я такой. Прости, что я — это я. Прости, прости, прости. ___ — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы попробовать терапию? — робко спрашивает его Сапнап на следующее утро за завтраком, после того как Джордж извинился и ушёл в туалет. Дрим отстранённо размышляет, рассказал ли Джордж Сапнапу о прошлой ночи, о дрожащих руках, тихих всхлипах и неуклюжих извинениях, брошенных в темноту. Проснувшись, Джордж несколько раз обеспокоенно взглянул на него, но пока ничего не сказал. — Я знаю, что это не для всех. Но, может быть, это поможет тебе в некоторых вопросах? Например, с твоей тревожностью. Стоит попробовать, верно? Он говорит это так непринуждённо. Как будто Дрим не провёл бессонных ночей, уставившись в стену, анализируя и взвешивая все «за» и «против», играя с этой мыслью, почти поддавшись искушению. Он хотел бы, чтобы Сапнэп понял, почему всё не так просто, как он говорит. Терапия — это привилегия, которой у него, ребёнка, никогда не было. Он не знает, когда перестал просить об этом родителей, когда ему надоело обращаться за помощью. Но после стольких лет, когда ему отказывали в том, в чём он нуждался больше всего, он не может заставить себя сдаться сейчас, когда у него наконец-то появилась такая возможность. В нём есть часть, оставшаяся от растерянного и обиженного ребёнка, сломленный осколок, выкованный одиночеством и отвержением, который испытывает странное чувство защиты и покровительства. Он всегда был таким: подбирал осколки, неуклюже сшивал то, что было разорвано, успокаивал боль дрожащими руками. Ему не нужна помощь, потому что он прекрасно справлялся все эти годы. Терапия в целом — сложная тема, и он не думает, что сможет объяснить её Сапнапу, даже если попытается. С этим связано так много всего, столько всего нужно учитывать и обдумывать — столько всего нужно бояться. Поэтому вместо того, чтобы попытаться передать хотя бы толику своих эмоций и переживаний, он просто пожимает плечами и продолжает ковыряться в завтраке на своей тарелке, не съедая его. — Я подумаю об этом. На данный момент он почти привык к чувству вины, которое за этим следует. ___ Не навестить родителей на Рождество — это одновременно пугающе и невероятно приятно. Вместо этого он проводит день с Сапнапом и Джорджем. Рано утром, когда ещё темно, они вытаскивают его из дома и сажают в машину, отказываясь говорить, куда они едут, пока наконец не останавливаются на заброшенном поле, покрытом тонким слоем первого в этом сезоне снега. Это глупо и банально, но в каком-то смысле это красиво и идеально, когда они опускаются на траву, не заботясь о том, что их джинсы намокают и пачкаются. Восходящее солнце окрашивает тёмно-синее небо в ржаво-красные и насыщенные оранжевые цвета, рисуя облака розовыми и золотистыми мазками. Они втроём на окраине города, посреди снегопада. Дрим хочет запомнить этот момент, когда они сидят, прижавшись друг к другу плечами и взявшись за руки. ___ Их первое свидание состоялось в начале января. Они посетили ярмарку. Было холодно, и в какой-то момент моросящий дождь начал размывать землю и растапливать сахарную вату, пока Джордж и Дрим ждали, пока Сапнап закончит кататься на аттракционе (они отказались кататься, потому что Дрим очень боится высоты, и, несмотря на то, что Джордж не хотел в этом признаваться и утверждал, что просто не хочет оставлять Дрима одного, на самом деле он очень боится таких быстрых аттракционов), но, несмотря на мрачную погоду, они хорошо провели время. Они часами гуляют между киосками, тратя деньги и наслаждаясь оранжевыми, синими и зелёными неоновыми огнями, которые бросает на них колесо обозрения, когда солнце скрывается за верхушками деревьев и наступает ночь. Поцелуи, смех и обещания новых встреч смешиваются с запахом сладких засахаренных яблок и слишком сладких безалкогольных напитков. Именно там, в тени двух киосков, слово «любимые» осторожно заменяется на «парни». Когда они возвращаются домой, уже стемнело, дорога свободна, ночь ясная, и Дрим больше всего на свете хочет остаться здесь, в месте, где завтрашний день не кажется таким пугающим, как раньше. Он думает, что давно забыл, что значит быть счастливым — испытывать искреннюю и настоящую радость. Но это, это почти заставляет его почувствовать, что он способен исправиться. Он хотел бы, чтобы всё оставалось как есть. Он хотел бы вечно оставаться высоко в облаках, вечно жить в приторно-сладкой иллюзии, которую он создал за последние месяцы. Но, как и у Икара, наступает момент, когда он достигает высшей точки, когда он не может вытянуть пальцы дальше, потому что иначе он сгорит в золотом солнечном свете. И, как и у Икара, наступает время, когда он падает. Потому что Джордж и Сапнап могут любить его всеми возможными способами. Они могут принять его, когда он на самом дне, с жирными от нескольких дней без душа волосами, с пожелтевшими от недостатка заботы о себе зубами, с бледной кожей без солнечных лучей. Они могут быть преданными ему в самые тяжёлые дни, когда ему хочется кричать во всё горло, царапать кожу до крови и отталкивать всех подальше. Они могут заботиться о нём, когда он не может заставить себя встать с постели, проглотить еду или посмотреть в зеркало. Они могут любить его во всей его увядшей красе, с покрытыми коркой крови пальцами и заплаканным лицом. Но, в конце концов, они не могут любовью излечить его депрессию.