Часть 15

Иногда Дрим сидит на кровати глубокой ночью — в то время, когда мир перестаёт иметь смысл, а каждая частичка его существа чувствует себя разрозненной в пространстве. Дрожащими руками он вставляет наушники в телефон, съёживается и задаётся вопросом, хороший ли он человек. Застоявшийся воздух, влажные простыни и запотевшие от дождя окна, и всё, что он может сделать, — это прижимать колени к груди, пока кожа не покраснеет. Он застрял в этой тяжёлой тьме, и как бы сильно он ни прижимал ладони к глазницам, он не может остановить поток мыслей, которые переполняют его и проливаются на матрас в виде слёз отчаяния. В эти дни у него часто болит тело из-за слишком долгого пребывания в гнетущей тишине, из-за заткнутых ртов и жгучей зависти к способности двигаться вперёд, которой, кажется, обладают все, кроме него. В его измученных костях поселилась мерзость. С годами что-то глубоко внутри него увяло, Дрим в этом уверен. Теперь легче сдаться, перестать бороться за поверхность. Вода мутная, водоросли опутывают его ноги, и Дриму ничего не остаётся, кроме как опуститься на песчаное дно. В глубине своей комнаты, с искривлённым позвоночником и ускользающим временем, он научился находить некое утешение в тяжести ночи и своих конечностях. Самым извращённым образом, рискуя показаться совершенно безумным, Дрим боится, что, возможно, влюбился в свою депрессию. Желание исправиться, залечить разорванную плоть и разошедшиеся швы начинает всё больше походить на ложь на кончике его языка. Если ему станет лучше, если он начнёт зализывать свои раны и восстанавливать повреждённую кожу, это значит, что у него всегда была способность исцелять сердце, разум и душу. Это значит, что отвратительные годы медленного угасания — всё его жалкое существование — были лишними, ненужными. Это значит, что он мог бы с самого начала приложить чуть больше усилий и всё было бы хорошо. Если он будет предельно и болезненно честен с самим собой, то поймёт, что не готов исцелиться. Гораздо проще просто лечь на спину и позволить миру вращаться без него, погрузиться в депрессию, пока она идеально не сформируется вокруг него, и он не создаст себе дом в её пустоте. Привлекательные обещания вечности и спокойствия; глаз непредсказуемого и безжалостного шторма, которым является жизнь. ___ Кто-то включает музыку через динамики пыльного Bluetooth-плеера, и эти звуки причиняют боль, царапая барабанные перепонки. Пиво пенится, разливаясь по корням деревьев, пот стекает по одежде; внизу, у озера, вода лижет песчаный берег, и несколько заплутавших птиц позволяют течению трепать их оперение. Угасающие сумерки темнеют на небе, и в воздухе чувствуется запах дождя и горящих дров от небольшого костра, который кто-то развёл некоторое время назад. На деревьях снова начинают распускаться листья, ещё хрупкие и мягкие, они свисают с ветвей и ощущают первый в этом году тёплый ветерок. Это болезненное напоминание о том, что пришла весна. Дрим возмущен этим. Он ненавидит весну за то, что это время года оттаивает после зимних морозов и пробуждает к жизни земляные почки, пока цветы не вытягиваются и не прорастают из почвы. В воздухе витает какая-то меланхолия, из-за которой Дрим всегда задыхается от цветущей зелени, как будто лепестки застревают у него в дыхательных путях. Прошёл ещё один год, затерявшийся между простынями его кровати. Ещё один год разворачивался перед ним, пугая своей необъятностью и пустотой. Несколько заноз впиваются в его бёдра, когда Дрим откидывается на подстилку, на которой сидит, и начинает бездумно перебирать мусор на земле вокруг себя кончиками пальцев: забытая банка из-под газировки, окурок, полиэтиленовая упаковка от пачки печенья, всё грязное, отвратительное и наполовину съеденное временем. Он смутно задаётся вопросом, зачем вообще сюда пришёл, но чувство вины заставляет его перевести взгляд на узкую полоску пляжа, огибающую озеро, прежде чем он успевает убедить себя, что лучше уйти. Квакити босиком, его пальцы ног шевелятся в песке, а одной рукой он сжимает свою шапку, отбиваясь от друзей, которые пытаются её схватить. Он улыбается, широко и застенчиво, мешки под глазами исчезли, потому что сезон экзаменов наконец-то закончился. Может, Дриму стоит встать и присоединиться к ним, поздравить Квакити во второй раз, похлопать его по спине и посмеяться вместе с ним, пока он избавляется от последних следов стресса. Он усердно работал над этим, неделями жертвовал сном и рассудком, и Дрим невероятно гордится своим другом за то, что тот наконец-то окончил юридический факультет. И всё же что-то удерживает его на месте, на подстилке, вдали от всех остальных, и только лёгкое покачивание ветвей составляет ему компанию, а в руках нет пива. В его отвращении к алкоголю и сигаретам есть некая ирония. Возможно, это потому, что он знает, что ему не нужна помощь ядовитых напитков и едкого дыма, чтобы разрушать себя. Его взгляд мечется, ни на чём не останавливаясь, поверх голов незнакомцев и дыма от костра. Он смутно узнаёт Тину в ночной дымке, она разговаривает с Пунцем. Он держится на расстоянии от всех с тех пор, как они приехали сюда, на окраину города, и пролезли через проволочное ограждение, чтобы отпраздновать выпускной Квакити. Немного иронично, что он оказался именно здесь, на озере, которое технически не является общедоступным, учитывая, что Квакити только что окончил юридический факультет. Вот что значит молодость, размышляет Дрим, узнавая новое слово «бессмертие» и как летать, бегая по дорожкам и пробираясь в чужие здания. Он многое упустил, когда был подростком, и эти знания жжёт изнутри. Он давно потерял Джорджа и Сапнапа из-за раздражённых укусов и недовольных взглядов. С тех пор он не пытался их найти. Ему становится не по себе, когда он думает о том, как он плохо с ними обращался в последнее время. Он не знает, откуда берётся весь этот гнев и раздражение, почему он срывается на них из-за самых простых вещей. Он всегда выходит из комнаты с тяжёлым сердцем и скрытым сожалением, чтобы не сорваться ещё сильнее. Дрим протяжно и тяжело вздыхает, проводя ладонью по лицу. Прищурившись в сгущающейся темноте, он видит приближающуюся к нему фигуру, чьи шаги тяжело отдаются на песчаной земле. — Эй, я тебя искал, — Карл останавливается перед ним, ухмыляясь и прикусывая шоколадку. Дрим пытается улыбнуться в ответ, но у него получается кривовато. Должно быть, Карл тоже это замечает, даже в угасающем свете, потому что его лицо морщится, а брови хмурятся. — Всё в порядке? Наступает пауза, мгновение колебания, когда всё возможно, его язык упирается в зубы, стремясь сформулировать сбивчивые объяснения и бессвязные извинения. И всё же в конце концов всё, что ему удаётся выдавить из дрожащих губ, — это одно короткое «Да». Жуткая тишина и закрытые рты. Его начинает подташнивать. Подстилка скрипит под весом Карла, когда он присоединяется к нему, и они сталкиваются плечами. — Как дела у Сапнапа и Джорджа? Карл знает, конечно, знает. Он был первым, к кому Дрим обратился после исповеди, после ярмарки. Приятно снова говорить с Карлом, не испытывая боли и не отступая. — Все шло отлично. — Да? Тогда почему ты не с ними? Этот вопрос выбивает Дрима из колеи, высасывает из него весь воздух, и он опускает руки, нервно перебирая пальцами, пытаясь найти объяснение. — Потому что я весь день вёл себя как полный придурок. — В его голосе слышится вина, и он слишком взволнован, чтобы посмотреть Карлу в глаза. Он не знает, что с ним не так в последнее время, все эти глупые ссоры, которые он затевает без всякой причины из-за пустяков, о которых потом даже не вспоминает. Это пугает его, потому что напоминает о родителях, и он не может не задаваться вопросом, не повлияли ли они на него сильнее, чем ему хотелось бы признавать. — Мы поссорились из-за какой-то глупости. Я не уверен, что они захотят видеть меня прямо сейчас. — Иногда в нём закипает необъяснимое раздражение, из-за которого он постоянно злится без причины, пока всё не становится слишком невыносимым, и он просто взрывается. А потом внезапно его рот открывается против его воли, и язык выплёвывает презрительные слова, которых он не хотел говорить, как будто кто-то другой взял его тело под контроль и посеял гнев в его венах. Он чувствует на себе взгляд Карла, который молча наблюдает за ним. — Ты извинился? — Да, конечно, — торопливо отвечает он, слегка задыхаясь. — Я не хотел срываться. — И они приняли твои извинения? — Да, но… — Ну вот, отлично! — Карл хлопает в ладоши, как будто всё уже решено. Но это не так, иначе Дрим не чувствовал бы себя таким виноватым. — Ты слишком переживаешь, — добавляет Карл мягче, когда понимает, что у Дрима всё ещё не выходит это из головы. — Я знаю, ты всегда думаешь, что весь мир вот-вот развалится, но это не так. Всё в порядке, обещаю. Нахмурившись, Дрим хочет ответить ему, не согласиться с ним, но Карл лишь качает головой и спрыгивает с тюфяка, тем самым завершая разговор. — Почему бы тебе не расслабиться немного и не присоединиться к нам у воды? — Он следит за взглядом Карла, когда тот поворачивается к озеру, мерцающему, как бледный лунный камень, под пристальным взглядом звёздного неба. За размытыми силуэтами трудно что-либо разглядеть, но Дриму кажется, что он слышит голоса Сапнапа и Джорджа сквозь плеск воды. Поверхность озера рябит от их движений. Дрим хмурится: — Не слишком ли холодно для купания? — Нет, не очень, — Карл пожимает плечами, рассеянно пиная пустую банку из-под газировки, валяющуюся в грязи. — В последние несколько недель стало намного теплее. Вода уже не такая холодная. — Он хватает его за руку, прежде чем Дрим успевает возразить, и демонстративно вонзает ногти в поддон, подтягивая его на ноги. — Ну же. Хватит дуться. Выдохнув, Дрим качает головой, — Я не дуюсь. — Но всё равно идёт за Карлом. И Сапнап, и Джордж сначала не замечают их, слишком увлечённые тем, что окунают друг друга под воду, пока в их лёгких не заканчивается кислород и они не начинают кашлять, выплёвывая воду и смеясь. Босые ноги Дрима ощущают грубый песок, он бросает обувь и на мгновение замирает на берегу, словно призрак, созданный им самим, и наблюдает за тем, как его парни наслаждаются ночью. В такие моменты Дрим чувствует, как ускользает сквозь складки и морщины своей кожи, отказываясь от собственных костей и плоти. Это странное, сюрреалистичное чувство, которое проникает в его поры, зубы и пальцы, пока время и пространство не теряют смысл, и он остаётся в призрачном мире. Как будто он оторван от того, что удерживает всех остальных в реальности, — как будто он стоит за стеклом, так близко к своим друзьям и близким, но всё же отделён невидимым барьером. Иногда он чувствует себя чужаком в собственном теле. — Дрим! — Это Сапнап замечает их первым. Дрим вздрагивает, сам того не желая. Время от времени легко забыть, что он реален, что его могут видеть другие. Что он не призрак. Джордж ухмыляется ему, взмахивая мокрыми от дождя руками и посылая волну в сторону Дрима. — Залезай! Дрим качает головой, прежде чем опустить ногу в озеро и почувствовать, как холод проникает в него. Но Сапнап и Джордж настойчивы, и когда Карл присоединяется к ним, снова и снова толкая его в плечо, он понимает, что проиграл. Он нервно оглядывается через плечо на людей, столпившихся вокруг костра, и замечает незнакомые лица, теребя большим пальцем подол рубашки. Глубоко вдохнув, он вдыхает запах ночи, холодной весны, липкого алкоголя и сигаретного дыма. Перед ним Сапнап и Джордж бездумно кричат, вода плещется вокруг них, пока они пытаются намочить Карла. Медленно выдыхая, он отпускает дыхание, которое задерживал, и впервые с момента прибытия Дрим позволяет тихому гулу ночи проникнуть в него, охотно вдыхая запах липкого пива из банок и прокопчённого дыма. Это немного ошеломляет, кружит голову. Живая энергия проникает в мышцы его спины, заставляя плечи немного расслабиться и заставляя пальцы заправить рубашку под ремень. Не обращая внимания на пьяный свист Сапнапа, он вразвалочку делает несколько шагов по озеру, проверяя температуру воды, прежде чем войти в неё. Вода доходит ему до середины бедра, когда Сапнап наконец теряет терпение, прыгает на него и толкает назад, в озеро. Это определённо не холодно, но и не самое приятное ощущение. Дрим пробыл под водой всего четыре секунды, прежде чем оправился от шока, вызванного предательством, и оттолкнулся от дна озера. Отплёвываясь и хватая ртом воздух, он вынырнул на поверхность и бросил на Сапнапа равнодушный взгляд, а тот лишь лениво ухмыльнулся и откинулся на спину, наблюдая за небольшими волнами, поднятыми их выходками. — Ты идиот, — кашляет Дрим сквозь оглушительный хохот. — Жалеешь, что связался с ними? — Карл весело и звонко смеётся, раздеваясь, чтобы присоединиться к ним. — Сожаление является постоянным. Плохое не должно длиться вечно — отрезвляющее напоминание, которое глубоко ранит. Весна, мерзость, жалкая тишина. Преследующие кошмары и гниющие воспоминания — это не должно быть так; если он просто разорвёт порочный круг, преодолеет себя и создаст новые воспоминания, лучшие — тающую сахарную вату и поцелуи под неоновыми огнями, звёздные ночи и прохладную воду в озере — пока горький привкус на его языке не исчезнет. Ночь продолжается, кружась в вихре лёгкого смеха и брызг, и в какой-то момент, пока они хихикают и толкают друг друга под воду, Дрим чувствует себя почти пьяным. Ему легче дышать, когда он зажат между своим лучшим другом и возлюбленными, мокрый, беззаботный и пьяный от радости. — Как ты думаешь, кто дольше всех сможет задерживать дыхание? — вопрос звучит немного невнятно, и Дрим не в первый раз задаётся вопросом, сколько пива уже прошло через Джорджа. Карл фыркает, — Не хочу показаться скромным или кем-то ещё, но я думаю, будет справедливо сказать, что это был бы я. — Что? — Сапнап, кажется, искренне оскорблён и тычет пальцем в лоб Карла. — Это точно я. Дрим качает головой, пытаясь убрать волосы с лица, которые прилипли к коже. — Почему бы нам не выяснить это? Это нелепо, глупо и почти абсурдно, когда они готовятся нырнуть, словно дети, с детской потребностью проявить себя, с искрой соперничества. Дрим делает последний долгий вдох, ждёт, пока Сапнап досчитает до трёх, и ныряет. Здесь тише, без музыки, доносящейся из металлических Bluetooth-динамиков, и громкой болтовни друзей Квокити. Последние остатки напряжения покидают его тело и растворяются в воде вокруг него, пока он плывёт, лениво разглядывая камни на дне озера. Мир вокруг него немного размыт, темнота ещё больше слепит его, но Дрим всё равно не закрывает глаза, следя за неровными очертаниями покрытых мхом камней внизу. Впервые за несколько недель он чувствует себя невесомым, свободным от оков, которые тянули его вниз. Это утомительно — постоянно метаться между ощущением, что он на седьмом небе от счастья, и чувством, что весь мир против него. Он чертовски устал от всего этого и жаждет разорвать этот порочный круг. Но разорвать этот порочный круг кажется слишком простым по сравнению с тем, что это влечёт за собой. Он хочет этого, по крайней мере, он почти уверен, что хочет; когда он снова чувствует мучительный холод внутри себя, или когда ему хочется почесать кожу или ударить себя по голове, чтобы избавиться от всепоглощающего чувства ненависти к себе. Когда мысль о том, как мало его бы это беспокоило, если бы он просто перестал существовать, снова становится слишком обыденной. Не то чтобы все эти эмоции, мысли и чувства были особенно забавными или нравились ему. Вырваться из замкнутого круга — это правильный путь, и Дрим это знает. И на самом деле он хочет этого. По крайней мере, в большинстве случаев. Потому что в глубине души он знает, что всё гораздо сложнее. (Вдалеке он замечает, что у Джорджа закончился воздух, и неохотно всплывает на поверхность.) Депрессия, размышляет Дрим, — странное понятие. Она лишает вас времени, возможности разобраться в себе и понять, кто вы и кем хотите быть. Она отнимает у вас будущее, заменяя его безнадёжностью и бездонной пустотой в груди, которая перехватывает дыхание и заставляет думать, что, возможно, завтрашний день не для вас. Она разъедает ваши воспоминания, смешивает их, пока вы не перестаёте помнить, что было раньше. Без депрессии не бывает мечты. Он не помнит, каким был раньше, он не знает, каким был бы без неё. Депрессия обвилась вокруг его тела, как виноградные лозы, вонзая шипы в его кожу. Они заставляли его истекать кровью, пока ему больше нечего было отдать, а потом ещё немного, пока он не оцепенел от боли, которую они из него вытягивали. Со временем он рос, и лозы росли вместе с ним. Медленно, но верно они проникали под его кожу и укоренялись в его плоти, пока он не стал настолько слит с лозами, что ему было слишком страшно выяснять, где он начинается, а где заканчивается его депрессия. (Рядом с ним вода колышется, и пузырьки кружатся вокруг, когда Сапнап сдаётся и присоединяется к Джорджу на поверхности. Карл следует за ним всего через несколько секунд. Дрим остается в воде) Депрессия стала постоянным гостем в его душе, но не нежеланным. Он так привык к ней, научился не обращать внимания на гниль и находить утешение в привычности и постоянстве. Он не думает, что готов избавиться от неё прямо сейчас. В любом случае, кажется утомительным бороться с волнами, когда можно просто расслабиться и позволить волне нести тебя. Жить, существовать. Даже сами эти слова не вызывают ничего, кроме сильного чувства усталости. Дрим закрывает глаза. Здесь, на дне озера, так спокойно. Плавание не требует усилий. Он может просто расслабиться. И если бы он действительно захотел, он мог бы просто… остаться. Кто-то тянет его за плечо, сначала осторожно, а потом сильнее. Это вырывает Дрима из оцепенения, в которое он, кажется, погрузился, возвращая его из мыслей в реальность. Тянущая сила становится сильнее, рука сжимает его бицепс и тащит вверх, вверх, вверх, пока его голова не показывается на поверхности. Только тогда, когда порыв ветра ударяет его в лицо и грубо напоминает о том, что его окружает, он замечает, что уже давно не может дышать. И тут же накатывает боль, и он пытается вдохнуть. Его лёгкие болят. Они ощущаются как огонь, как будто он проглотил кусок наждачной бумаги, и он сгибается пополам, всё ещё наполовину погрузившись в воду, и задыхается, кашляет и хрипит. Когда его лёгкие наконец перестают сжиматься, а боль ослабевает до терпимого уровня, он медленно выпрямляется и моргает, глядя на Сапнапа, Джорджа и Карла из-под ресниц. Ни один из них не произнёс ни слова с тех пор, как они вытащили его. Они просто стоят на мелководье и молча наблюдают, как он успокаивается. Их лица застыли, исказившись в странном выражении. Дрим хмурится, — Что? Никто ему не отвечает. Неприятное чувство, похожее на тошноту, подступает к его животу. — Что? — снова спрашивает он, придавая своему голосу уверенность, в которую не верит. Его язык внезапно распухает, заполняя рот не так, как нужно. — Что? Чем дольше они молчат, тем сильнее тревожится Дрим. Волосы на затылке встают дыбом, что-то внутри него ощетинивается. Он не может понять выражение лица своего друга и любовника, и это пугает его больше всего. Сжатые губы, расширенные глаза, обжигающие взгляды, которые, кажется, сдирают с него кожу, лишают его единственного, что защищает его от полного и безоговорочного разоблачения. — Что? — повторяет он в третий раз, более отрывисто и резко, чем раньше. Он постепенно начинает замыкаться в себе. От непонимания происходящего ему становится не по себе. — Ты… — голос Сапнапа дрожит. Он выглядит бледным, напуганным. — Дрим, что это, чёрт возьми, было? Страх в его животе разрастается, разъедает его изнутри, и смешок, срывающийся с его губ, звучит неправильно, панически и робко. — Что? Разозлились, что я могу задерживать дыхание дольше вас? — Это слабая попытка разрядить напряжённую атмосферу. Он собирает остатки самообладания дрожащими руками и испуганным сердцем, притворяясь, что не стоит посреди озера из битого стекла. — Не моя вина, что вы, ребята, отстой. Яркость слов меркнет у него на языке, когда он видит, что они лишь подчёркивают морщины на их окаменевших лицах, которые гораздо грубее, чем камни, которые он находит у себя под ногами, погребённые под водой. Он чувствует, как контроль ускользает от него. Это больно, как будто его вырывают из его собственной плоти, жестоко и безжалостно. — Дрим, — Карл делает шаг вперёд, робко протягивая руку, но Дрим вздрагивает и отшатывается назад, оставляя на воде круги. — Дрим, — повторяет Карл, и в его голосе слышится мольба, — мы думали, ты тонешь. Тошнота усиливается в десять раз, обрушиваясь на него, как кувалда, и он чуть не давится желчью, которая обжигает ему горло. В ушах звенит, в них стоит гул, когда он моргает, глядя на свои дрожащие руки. Он почти не узнаёт своё отражение, которое смотрит на него в ответ. Вспыхнувшее чувство ненависти к себе настолько внезапно и сильно, что почти лишает его равновесия, а его отражение в воде искажается в гримасе. Это та часть, о которой никто не осмеливается говорить, отвратительные, мерзкие, гнусные вещи: облако пыли, окутывающее его комнату, раздавленный комар на стене над кроватью, который у него не было сил убрать; груды грязного белья, покрывающие каждый сантиметр пола; жёлтые зубы, сальные волосы, заплаканные щёки и покрытые коркой крови ногти. Разложение от депрессии. Разрыв во времени. И, прежде всего, изнуряющая, разрушающая, унизительная сила ненависти к себе, которая разъедает его до костей. Когда Дрим говорит, что ненавидит себя, он имеет в виду это в самом душераздирающем, выворачивающем наизнанку, сдирающем кожу смысле. С этим связано столько стыда и отвращения. Годы условий и формирования привычек настолько глубоко въелись в его кости, что он не думает, что когда-нибудь сможет избавиться от этого. — Я не… — его голос срывается и дрожит от чувства вины, стыда, отвращения — и страха, такого сильного страха. Карл, Сапанап и Джордж всё ещё стоят там, не сводя с него пристальных взглядов. Ночь вокруг них стала холоднее, вода в озере прилипла к его коже, но Дрим сомневается, что дрожь, пробегающая по его спине, вызвана холодом. Это похоже на пробуждение глубинного, первобытного инстинкта, животной потребности защитить себя, выбраться из угла, в который он себя загнал, перестать чувствовать себя таким беззащитным, таким уязвимым, как будто его вывернули наизнанку и все могут видеть его внутренности. Он так и не заканчивает свою фразу. В последний раз в панике оглянувшись через плечо, он разворачивается и выбирается на берег, спотыкаясь на песке и траве, в полубессознательном состоянии хватая толстовку и ключи, которые оставил на подстилке, прежде чем, пошатываясь, подняться по склону, с которого они спустились, до самой улицы. Он едва слышит, как его зовут, сквозь шум в ушах. Он не знает, куда идёт, но ему нужно убежать подальше от пристальных и обвиняющих взглядов. Он не собирался намеренно топиться в озере. Он не склонен к суициду. Он не такой. Тогда почему ты сбежал? Он чуть не роняет ключи, когда отпирает машину. Руки так сильно дрожат, что ему с трудом удаётся открыть дверь. Босые ноги болят, когда он нажимает на педали, металл впивается в подошвы, и это, наверное, незаконно и опасно, но при мысли о том, чтобы вернуться за обувью, у него перехватывает дыхание, и он стискивает зубы, до побеления костяшек сжимает руль и нажимает на газ. Он знает, что едет слишком быстро по заброшенной дороге, пульс учащается, сердце болит, но вся рациональность улетучилась, оставив его в безумной и отчаянной дымке. Он не знает, куда едет, но ведёт машину по пористому асфальту и вверх по холмам, продуваемым ветрами. Время рассыпается, как песок, и ночь кажется насмешкой, когда она окутывает машину. Резкий поворот на дороге происходит так внезапно, что на мгновение Дрим крепче сжимает руль и сильнее давит на педаль. Педаль впивается ему в пальцы ног, и жгучей боли достаточно, чтобы он внезапно очнулся. Ледяная вода стекает по его позвоночнику, страх впивается в кости, и всё его тело сводит судорогой, когда он жмёт на тормоза. На долю секунды его зрение заволакивает белым, когда сила прерванного движения автомобиля подхватывает его, ремень безопасности врезается в грудь, но недостаточно быстро, чтобы предотвратить удар головой о руль. Тишина, которая следует за этим, сокрушительна. Пальцы Дрима слабо сжимаются, когда он опускает их на колени, а кожа рулевого колеса приятно холодит его ушибленный лоб. Липкая жидкость, стекающая по носу и подбородку, почти не помогает избавиться от оцепенения, охватившего его разрывающееся сердце. Он поднимает руку, чтобы коснуться жёсткими кончиками пальцев щеки, не зная, что за влага на его коже — кровь или слёзы, — и боится, что, возможно, наконец-то зашёл в тупик.