Начало нового

«С их первым криком началась моя новая жизнь — и закончилась власть твоей крови надо мной».

***

Вивиан лежала на широкой постели в тёмной комнате, освещённой лишь колеблющимся светом свечей. Запах трав, что сжигали ведьмы для защиты и силы, густо витал в воздухе. Лицо её было бледным, лоб покрыт потом, дыхание прерывистое и тяжёлое. — Дыши, Вивиан, — мягко, но настойчиво произнесла старшая ведьма, держа её за руку. — Ты сможешь. Она сжала зубы, чувствуя, как очередная волна боли пронзает всё тело. Где-то в глубине души страх за жизнь малышей смешивался с невероятным желанием скорее их увидеть. Каждый крик становился громче, но в нём слышалась не только мука, но и сила. Первым родился мальчик. Его крик был звонким и уверенным, будто он уже заявлял миру о своём присутствии. Ведьма аккуратно завернула его в мягкую ткань и поднесла к матери. — Он… — Вивиан с трудом улыбнулась, слёзы скатились по щекам, — такой тёплый… Но времени на долгую передышку не было — второй ребёнок уже спешил появиться. Девочка родилась чуть тише брата, её крик был тонким, но настойчивым, а маленькие пальчики сразу ухватили ткань пелёнки. Когда обоих положили на грудь Вивиан, она, словно забыв о боли, смотрела только на них. Мальчик — с тёмными, уже густыми волосами, карие глазки достались от отца. и девочка — с такими же темными волосами, но глаза голубые как у Вивиан. В их лицах она видела и своё отражение, и черты того, кого боялась потерять. — Мои… — прошептала она, прижимая их к себе. — Мой сын… моя дочь… Ведьмы молча наблюдали, зная, что этот момент священен. А за окном тихо шёл дождь, словно сам мир благословлял новорождённых. В комнате стоял мягкий полумрак — единственным источником света была лампа в углу, чей теплый золотистый свет ложился на усталое, но счастливое лицо Вивиан. Она сидела в кровати, подложив за спину несколько подушек, и держала на руках двух маленьких свертков. Девочка была крохотной, с крошечными пальчиками, что крепко сжимали одеяльце. На щечках у неё уже проступал нежный розовый румянец, а темные ресницы дрожали во сне. Она спала спокойно, иногда чуть шевеля губами, словно что-то видела во сне. Рядом, в другой руке, Вивиан держала мальчика. Он, в отличие от сестры, не спал — широко распахнутые глаза внимательно изучали лицо матери. Иногда он тихо посапывал, издавая такие тихие звуки, что сердце Вивиан сжималось от нежности. На его крошечной ручке была светлая родинка — крошечная отметка, которую Вивиан запомнила сразу. — Мои… — тихо прошептала она, словно боялась, что громкий голос может разрушить этот момент. — Мои малыши. Слёзы усталости и счастья блеснули в её глазах. Столько всего пришлось пережить за эти девять месяцев — страхи, боли, сомнения, и всё ради этого момента.

***

Вивиан сидела за массивным деревянным столом в маленькой комнате ведьминого дома. Лунный свет пробивался сквозь тонкую занавеску, ложась серебряными бликами на пергамент. Перо тихо шуршало, выводя аккуратные строчки. За её спиной, на широкой кровати, стояли две плетёные корзинки, в которых мирно посапывали её дети. Дафна, крошечная и хрупкая, спала, поджав кулачки к подбородку. Эрон, напротив, лежал, раскинув ручки, и изредка морщился во сне. Вивиан бросила на них тёплый взгляд и вновь вернулась к письму. «Элайджа, Не знаю, получишь ли ты это письмо, но я всё равно пишу. Сегодня мир стал больше — и для меня, и, возможно, для тебя. Я родила. У меня двойня: девочка и мальчик. Я назвала их Дафна и Эрон. Дафна — красивая, как цветок, и её глаза небесные, голубые как у меня. Эрон же — будто огонь. Он рождается в каждой его гримаске, в каждом движении. Даже во сне он умудряется хмурить брови, словно уже готов спорить с миром. И, знаешь, иногда, глядя на них, я вижу Колa. Не во внешности — хотя черты мальчика всё же чуть резче, чем мои, — а в духе. В упрямстве, в каком-то унаследованном озорстве, которое невозможно ни спутать, ни заглушить. Даже Дафна, едва открыв глаза, умеет смотреть так, словно знает куда больше, чем говорит. Это — его взгляд. Я часто думаю, что Кол бы… любил их. По-своему, может, не всегда правильно, но любил бы. И, возможно, в этой любви он нашёл бы ту часть себя, которую прятал от всех. Мне трудно одной. Но ведьмы здесь добрые. Они приютили меня, помогли, когда силы были на исходе. Мы живём на окраине города, и я стараюсь держаться в тени. Не хочу, чтобы мои дети узнали, что такое страх, раньше времени. Береги себя, Элайджа. Береги братьев и сестру. Вивиан.»

***

Прошло девять долгих месяцев с той ночи, когда всё оборвалось. Майклсоны, измученные бесконечными переездами, наконец нашли тихое, забытое людьми место — старое имение на краю леса, скрытое густым туманом. Здесь их никто не должен был найти… по крайней мере, какое-то время. Клаус был неспокойным, даже в безопасности. Он выходил на крыльцо каждый вечер, вглядываясь в тёмную линию леса, будто ждал, что кто-то появится из тумана. Его раздражало всё — малейший скрип половиц, тишина, взгляд Ребекки. Но больше всего — собственные мысли о брате в гробу, которые он пытался задавить. Ребекка всё ещё злилась на брата. Не только за то, что они потеряли Вивиан, но и за то, что он отказался разбудить Кола, даже когда она умоляла. Она навещала гроб каждый день, разговаривала с ним, как с живым, и убеждала себя, что Кол слышит. Элайджа же… внешне спокоен, но изнутри истончён, как стекло, готовое треснуть. Он прятал боль за привычной вежливостью, но каждое утро начинал с одного и того же — мысленно прокручивал момент, как она исчезла. Он единственный знал правду, он знал что на свет появятся два новых члена их семьи. И к сожалению, только он будет знать о них. Ради их безопасности. Финн держался в стороне, но на этот раз его отчуждённость была не из-за неприязни к семье, а от внутреннего усталого наблюдения. Он словно оценивал их шансы, взвешивал каждое решение. Он часто смотрел на гроб Кола с каким-то странным выражением — смесью сожаления и тихого смирения, как будто готовился к тому, что они так и не вернут его в ближайшее время. Кол всё это время был заперт в своём ледяном сне. Ему не снились сны. Но внутри него всё равно тлел огонь злости, который только ждал, когда крышка гроба поддастся. Вечером, когда Клаус с Ребеккой спорили в гостиной, а за окнами бушевал ветер, Элайджа сидел в библиотеке, перебирая старые книги. Вдруг воздух перед ним дрогнул, словно от тепла свечи. Из пустоты возник свернутый в трубочку лист бумаги. Он упал прямо на стол, и вокруг него на миг проскользнул тонкий ореол золотого света, прежде чем потухнуть. Элайджа осторожно взял письмо. Почерк был ей. Тем самым — чуть наклонённым, аккуратным, с длинными завитками букв. Его сердце замерло, а пальцы сжали край листа сильнее, чем он осознавал. Когда он дочитал, на листе заиграли тонкие огненные прожилки, и он растворился в воздухе, оставив только запах дыма и что-то ещё — едва уловимый аромат, который Элайджа знал слишком хорошо. Он закрыл глаза. В груди впервые за месяцы появилось что-то похожее на тепло… и страх одновременно. Ребекка, стоявшая у массивного дубового стола, скрестила руки на груди. — Ник, это безумие. Он лежит в гробу уже столько месяцев! — голос её дрожал не только от злости, но и от усталости. — Мы семья. Ты не можешь держать Колa вот так, словно он… трофей. Клаус, стоящий у камина с бокалом вина, даже не посмотрел на неё. — Мы только избавились от охотников. И, наконец, можем дышать спокойно. — Он сделал медленный глоток. — Оживить Колa сейчас — значит подписать нам смертный приговор. — Он наш брат! — Ребекка резко шагнула к нему. — Ты сам знаешь, что это не он виноват в том, каким стал. Ведьмы, враги, обстоятельства… Клаус резко повернулся, в его глазах блеснуло раздражение. — Ты забываешь, сестрица, что с отключенной человечностью Кол — это буря без контроля. Один его каприз — и о нас снова узнают. Ты готова снова бежать? — Я готова вернуть семью, — тихо, но твердо ответила Ребекка. — И ты тоже этого хочешь, просто боишься признаться. Финн, до этого молчавший у окна, бросил взгляд на обоих. Его голос был спокоен, но колюч. — Ребекка, Ник прав в одном: Кол опасен в таком состоянии. Но и Ник… — он чуть повернулся к брату, — ты забываешь, что вечно держать его в гробу не выйдет. Клаус бросил бокал в камин, стекло разлетелось о камни. — Пока я решаю, что выйдет, а что нет! Ребекка только сжала губы, и в её взгляде читалась клятва: она не оставит это так. Ребекка не слушала ни Элайджу, ни Фина, ни тем более Клауса. В ее глазах — лишь решимость и упрямство. Стук каблуков отдавался эхом в пустом зале, пока она стремительно направлялась к дальнему углу, где, под массивной крышкой, покоился гроб Кола. — Ребекка, — голос Клауса прозвучал глухо, но с предупреждением, — остановись. Она не замедлила шаг. — Ты говорил, что семья превыше всего. А он — наш брат, Ник. Я устала смотреть, как ты решаешь, кто достоин жить, а кто нет. Элайджа сделал шаг вперёд, но не успел ничего сказать — сестра уже схватилась за крышку. — Ребекка! — рык Клауса стал низким и опасным. — Ты понятия не имеешь, что натворит Кол, если проснётся сейчас. Мы только-только избавились от охоты! Она повернулась к нему, глаза сверкали. — А может, он спасёт нас. Может, он единственный, кто поймёт, что значит остаться в одиночестве. Клаус сжал зубы, его пальцы непроизвольно легли на рукоять кинжала, что всегда был при нём. — Он не спасёт, он уничтожит. И в следующее мгновение, когда она потянулась, чтобы сдвинуть крышку, Клаус оказался рядом с волчьей скоростью. Элайджа напрягся, Финн нахмурился, но никто не успел вмешаться — Клаус вонзил в грудь сестры клинок. Её глаза расширились — сначала от шока, потом от боли. — Ник… — прошептала она, прежде чем колени подкосились. Клаус осторожно опустил её на пол, но его взгляд оставался холодным, как лёд. — Прости, сестрёнка… но я не позволю тебе всё испортить. Гроб Кола так и остался закрытым, а тишина, воцарившаяся после, была оглушительной. Элайджа резко отступил от гроба, сжав кулаки. — Клаус! — его голос сорвался на гневный крик. — Ты сошёл с ума?! — Я спасаю нас, — рявкнул Клаус, тяжело дыша, но в его взгляде было куда больше ярости, чем хладнокровия. — Ты знаешь, что она сделала бы. Она не думает. Она бы вытащила Колa, а он привёл бы к нам охотников через день. — Она твоя сестра! — Финн шагнул вперёд, но остановился, бросив взгляд на безжизненное тело Ребекки. — Ты говоришь о защите семьи, но сам её уничтожаешь. Клаус отвернулся, пряча дрожь в руках. — Она очнётся… когда будет безопасно. Элайджа подошёл к Ребекке, опустился на колени и осторожно убрал выбившуюся прядь волос с её лица. Взгляд его стал мрачным, почти пустым. — Ты не спаситель, Никлаус. Ты — тюремщик. В тишине, что последовала, было слышно только мерное капанье воды где-то в глубине укрытия. Кол по-прежнему лежал в своём гробу, лицо его оставалось спокойным, словно он спал. Но напряжение в воздухе намекало — если он проснётся, этот покой рассыплется в пыль. Элайджа медленно поднялся с колен, последний раз бросив взгляд на неподвижную Ребекку. Его лицо было каменным, но в глазах скрывалась боль, умело спрятанная за привычной маской достоинства. — Я вернусь через несколько дней, — произнёс он холодно, но голос его дрогнул едва заметно. — И тогда мы поговорим… как семья. Он повернулся и пошёл к выходу, шаги гулко отдавались от каменных стен. Плащ слегка задел пол, оставляя за ним едва слышный шелест. Клаус не двинулся с места, только следил за ним, сжимая в руке кинжал, ещё один, на случай если старшие братья поведут себя не так, как хочет он. Финн остался стоять рядом, взгляд его был тяжёлым, как свинец. Когда Элайджа уже почти скрылся в тёмном коридоре, он бросил: — Не задерживайся слишком долго. К тому времени ты можешь вернуться не к семье… а к руинам. Элайджа не ответил. Он исчез за поворотом, оставив за собой ощущение, будто вместе с ним из комнаты ушло всё тепло. Элайджа шёл быстро, но его походка оставалась безупречно выверенной, как всегда. Узкие улочки сменялись просторными дорогами, мимо мелькали лица людей, но он не задерживал на них взгляд. Его мысли были сосредоточены только на одном — на Вивиан и детях, которых он ещё ни разу не видел. В груди его боролись два чувства — холодная тревога и тихое, почти забытое ожидание. Он слишком давно не испытывал чего-то подобного. Семейные конфликты, предательства и кровь обычно заслоняли всё, но сейчас… сейчас он хотел увидеть тех, в ком смешалась кровь первородных и новая жизнь, свободная от старых проклятий. Дорога казалась длиннее, чем была на самом деле. В какой-то момент он поймал себя на том, что идёт чуть быстрее, чем планировал, будто опасаясь, что, если замедлится, этот момент ускользнёт от него. Вдалеке показался дом, в котором жила Вивиан. Он замедлил шаг, давая себе мгновение собраться, восстановить маску спокойствия. Но в глазах его уже горел иной огонь — тёплый, непривычный, почти человеческий. Элайджа шёл к дому Вивиан неторопливо, но с тем внутренним напряжением, которое невозможно скрыть. Каждый шаг был продуман, но сердце — редкий случай — било чуть быстрее. Он шёл не просто к ней. Он шёл увидеть их — своих племянников, только появившихся на свет. Дверь открыла сама Вивиан. Уставшая, с чуть растрёпанными волосами, но с тем особенным светом в глазах, который бывает лишь у женщин, недавно ставших матерями. — Элайджа, — она произнесла его имя тихо, почти шёпотом, — заходи. В доме стояла тишина, нарушаемая лишь едва слышным, ровным дыханием. Вивиан повела его в комнату, где воздух был наполнен мягким запахом молока и чего-то нового, хрупкого. В колыбели лежали двое крошечных детей, закутанные в одеяла. Лица почти одинаковые, черты ещё не оформились. Он подошёл ближе, затаив дыхание. Одна малышка чуть пошевелилась, морщась во сне, а её брат издал тихий, едва слышный вздох. Элайджа почувствовал, как внутри всё стало странно лёгким и тяжёлым одновременно. Он наклонился, рассматривая их. — Здравствуй… — сказал он почти неслышно, будто боялся спугнуть их сон. Вивиан наблюдала за ним, и впервые за долгое время в её взгляде не было недоверия. Элайджа медленно протянул руки, и Вивиан, чуть поколебавшись, осторожно вложила в них сына. Мальчик был таким крошечным, что Элайджа невольно сжал губы, словно боялся своим дыханием потревожить этот маленький комочек жизни. Его сердце, привыкшее к вековой сдержанности, вдруг болезненно сжалось — он осознал, насколько беззащитным и чистым может быть существо. — Он лёгкий… как перо, — прошептал он, едва осмеливаясь пошевелиться. — Но сердце у него сильное, — тихо ответила Вивиан, поправляя одеяльце на дочке в колыбели. — Я знаю. Элайджа опустил взгляд на малыша. В крохотных чертах лица он уже угадывал что-то родное — может, линию подбородка, может, форму бровей. Но больше всего его поразило другое: мальчик, будто почувствовав присутствие дяди, сжался в одеяле, а затем расслабился, издав тихий, едва слышный звук. — Ты… уже знаешь меня? — Элайджа сказал это почти неслышно, и уголки его губ дрогнули в тёплой улыбке. Вивиан наблюдала за ним, и в её глазах была странная смесь усталости, боли и тихой благодарности. — Они должны знать, что у них есть семья, — произнесла она. — Даже если мир вокруг будет пытаться это отнять. Элайджа кивнул, но внутри пообещал себе, что мир попробует — и не сможет. Вивиан сидела на краю кровати, склонившись над дочкой, и кончиками пальцев поглаживала крошечную ладонь. Элайджа всё ещё стоял рядом с колыбелью сына, и в комнате царила тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием малышей. Она несколько раз открывала рот, чтобы задать вопрос, но каждый раз глотала слова. Грудь сжимало — она боялась услышать то, к чему не готова. Боялась, что ответ ранит сильнее, чем всё, что она пережила за эти месяцы. Но молчание было хуже. Вивиан долго молчала, глядя на Элайджу, будто боролась с самой собой. Ее пальцы бессознательно скользнули по крошечной ладошке Дафны. В глазах мелькнула нерешительность, но потом она тихо спросила: — Кол… — голос дрогнул, и она поспешно опустила взгляд, чтобы не встретиться с его глазами. — Он… в порядке? Элайджа выдержал паузу. Он понимал, что за этим вопросом скрываются месяцы боли, тоски и сдержанных эмоций. Вивиан всё это время жила в неизвестности, не зная, спит ли Кол спокойно или переживает свои муки. Вивиан опустилась в кресло. В груди расползалось то самое чувство пустоты, которое она носила все эти девять месяцев. Она скучала по нему так, что иногда ночью едва могла дышать. Ей не хватало его наглой улыбки, его смеха, этих колких шуток, за которыми он прятал заботу. Не хватало даже его вспыльчивости, потому что она означала, что он живой, настоящий… рядом. — Не надо, Элайджа, — наконец сказала она, выдохнув, как будто сбрасывая с себя невидимый груз. — Ради них… — она кивнула на детей, — и ради него самого. Элайджа нахмурился. — Ты уверена? — Да, — ее голос стал тверже, хотя в глазах блеснули слезы. — Он не должен знать, что его обманули. Не должен знать, что мы… — она на секунду запнулась, — что я живу с этим дальше. Пусть думает, что я мертва. Так будет безопаснее. Для всех. Она отвернулась, чтобы он не увидел, как дрогнули ее губы. — Мне его… не хватает, — призналась она, почти не слыша свой голос. — Так, что иногда… дышать больно. Всё время кажется, что если я закрою глаза, он будет рядом. Но открываю — и никого. Элайджа, не говоря ни слова, подошёл ближе и положил ладонь ей на плечо — тихий, но твёрдый жест поддержки. — Он жив, Вивиан, — сказал он тихо, но с уверенностью. — И я сделаю всё, чтобы он был счастлив. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо тёплым золотисто-алым светом. Воздух был густ от запаха трав, что ведьмы сушили во дворе, и лёгкий ветерок шевелил тонкие шторы в доме. Детский смех и тихие колыбельные доносились изнутри — ведьмы заботливо баюкали младенцев, давая Вивиан немного передышки. Вивиан и Элайджа стояли на широком деревянном крыльце, откуда открывался вид на поля, залитые мягким светом уходящего дня. Она опёрлась о резные перила, её пальцы машинально гладили потрескавшееся дерево, но взгляд был устремлён куда-то вдаль, в самую глубину леса, будто там прятался кто-то, кого она ненавидела всей душой. — Всё это время… — тихо начала она, голос был чуть хриплым от сдержанных эмоций. — Я пыталась просто жить. Ради них. Ради себя. Но боль… — она сжала кулаки, — боль от того, что отец сделал со мной, Элайджа… она никуда не делась. Элайджа молчал, лишь слегка повернул голову, внимательно глядя на неё. В его глазах было что-то тёмное, но в то же время тёплое — редкое сочетание, которое он позволял видеть лишь тем, кому доверял. — Я хочу, чтобы он заплатил, — её голос стал твёрже, как сталь, — за всё. За каждую ночь, когда я просыпалась в страхе. За каждую секунду, когда я боялась, что мои дети родятся в мире, где он может их достать. Я устала ждать, когда справедливость сама постучит в дверь. Вивиан повернулась к нему лицом, и теперь её глаза горели — не от слёз, а от решимости. — Помоги мне, Элайджа. Не ради меня — ради них. Чтобы они никогда не знали, что такое его власть. Он не ответил сразу. Вместо этого сделал шаг ближе, изучая её выражение лица, словно взвешивая все риски и последствия. Вечернее солнце отбрасывало длинные тени, и на миг казалось, что этот разговор — начало чего-то гораздо большего и опасного, чем они оба могли себе позволить. Холодный ветер с леса налетел на крыльцо, будто подтверждая — их путь уже выбран. Элайджа некоторое время молчал, глядя на спокойный вечерний лес. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, и багряный свет ложился на их лица. Вивиан стояла чуть впереди, обхватив себя руками, словно защищаясь от холодного ветра, но Элайджа прекрасно понимал — её знобило не от холода. — Ты ведь знаешь, — начала она тихо, — я всё это время жила с этим… грузом. Каждый день. Я думала, что если бы не он, мы могли бы быть вместе. Кол был бы рядом. Мы бы не прятались, не боялись. Её голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Я хочу, чтобы он заплатил. Мой отец. Элайджа перевёл взгляд на неё — в глазах Вивиан горел тот самый огонь, который он видел у Клауса в моменты решимости. И это его тревожило. — Ты просишь меня о помощи, зная, что я не поощряю месть, — тихо произнёс он. — Это не просто месть, — Вивиан подняла взгляд, — это защита. Пока он жив, он угроза. Для меня. Для Дафны. Для Эрона. Для Кола… если он когда-нибудь вернётся. Я не смогу спокойно жить, зная, что он где-то там. Элайджа снова посмотрел на горизонт. Вечерний воздух был густым, и лес казался тёмным и безмолвным. Он понимал, что её слова — правда. Но он также знал, что её просьба неизбежно приведёт к войне. — Если мы начнём этот путь, — наконец сказал он, — назад дороги уже не будет. — Я и не хочу возвращаться, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. Он кивнул, словно давая немой ответ. Элайджа кивнул, его взгляд стал твёрдым, почти холодным. — Следуй за мной, — коротко произнёс он, и, не оборачиваясь, пошёл вперёд. Вивиан чуть замешкалась, но всё же последовала за ним. Её шаги тонули в мягкой траве, а сердце билось в такт его размеренной походке. Чем дальше они уходили от леса, тем отчётливее впереди вырисовывались высокие шпили дворца. Ночь опускалась быстро, и уже зажглись огни факелов вдоль дорожки, ведущей к массивным воротам. Стража при их приближении молча распахнула створки, признавая в Элайдже того, кто имел право входить сюда без лишних вопросов. Он использовал внушение умело, для него не требовалось каких либо усилий. Они вошли в прохладный полутёмный зал, стены которого были увешаны гобеленами и старинными портретами. Запах воска и старого дерева заполнил воздух. Эхо их шагов разносилось под высоким сводчатым потолком. Вивиан почувствовала, как в груди сжалось от предчувствия, и впервые за всё время она поняла — путь, на который она встала, действительно может не иметь конца. Они двигались почти бесшумно, лишь редкий скрип старых половиц выдавал их присутствие. Узкий коридор вывел их к тяжёлой дубовой двери, за которой, находилась его опочивальня. Две фигуры стражников стояли по обе стороны входа. Их лица были безэмоциональны, глаза слегка усталые — явно они не ожидали нападения в собственных стенах. Элайджа даже не дал им времени осознать опасность. Одним плавным движением он оказался рядом с первым, его рука обхватила шею стражника, и сухой хруст позвонков утонул в тишине. Второй успел лишь вдохнуть, прежде чем Элайджа выхватил кинжал и, ударив точно под рёбра, обрушил его на каменный пол. Вивиан застыла, вглядываясь в его действия. Всё произошло так быстро и холодно, будто он просто убрал с пути две бездушные преграды. На мгновение в его взгляде мелькнула дикая решимость — та, что заставляла людей бояться его имени. — Никто не должен поднять тревогу, — тихо сказал он, вытирая клинок о плащ убитого. — Теперь быстро. Он толкнул дверь, и массивные петли заскрипели, пропуская их в темноту опочивальни. Отец лежал, полулежа на подушках, когда дверь тихо скрипнула. Он лениво повернул голову, ожидая увидеть одного из стражей или служанку. Но взгляд его наткнулся на фигуру в тени… и замер. — Вивиан?.. — голос дрогнул, а глаза расширились, будто он видел призрак. Девушка стояла в дверях, в полумраке, плечи напряжены, губы сжаты. Внутри всё кипело — воспоминания о той ночи, предательстве, боли. Месяцы, когда она считалась мертвой, он жил спокойно, спал в своей постели, а она пряталась, боялась, сжимала в руках крошечные тельца своих детей, чтобы хоть как-то удержаться от безумия. — Ты… жива… — он медленно приподнялся, но в голосе не было радости. Лишь растерянность и тень опаски. — Как?.. Элайджа шагнул из тени, становясь рядом с ней, и в глазах отца мелькнуло узнавание. — Ты хотел ответа? — тихо, почти шепотом произнесла Вивиан, глядя прямо в его лицо. — Он вот. Её голос дрожал, но не от страха — от ярости, копившейся все эти месяцы. Вивиан шаг за шагом приближалась к кровати, каждый её шаг отдавался в тишине гулким эхом. Элайджа остался у двери, наблюдая, не вмешиваясь — это был её момент. Отец следил за ней глазами, в которых смешались усталость и что-то похожее на страх. Когда она оказалась совсем близко, он отвёл взгляд, будто не в силах выдержать её взгляда. — Зачем ты… сделал это? — её голос прозвучал низко, почти срываясь на шёпот. — Зачем убил её?.. Мою мать… Он тяжело выдохнул, провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую грязь. — Я… не хотел, чтобы всё так вышло, — начал он глухо. — Но она была ведьмой… слишком сильной. Слишком опасной. И я… — он замолчал, сжимая кулаки. — Я надеялся, что ты… ты не пойдёшь по её пути. Что кровь матери в тебе не проснётся. Вивиан замерла, её сердце билось так громко, что казалось, слышит весь зал. — Ты убил её, потому что боялся, — прошипела она, и в её голосе прорезалась дрожь, но не от слёз — от ярости. — Боялся, что я стану такой же. Он поднял на неё глаза, полные вины, но оправданий уже не было. — Да, — тихо сказал он. — Я думал, что спасаю тебя. В этот момент между ними повисла тишина — густая, как туман, в которой чувствовалось, что дальше либо прозвучит приговор, либо… прощение. Вивиан сжала кулаки, ногти впились в ладони так, что кожа побелела. Она медленно наклонилась вперёд, глядя прямо в его глаза, чтобы он видел каждое слово, которое она произносит. — Ты думаешь, ты спас меня? — её голос стал твёрдым, холодным, как сталь. — Нет… Ты просто убил её и сделал меня своей пленницей. Все эти годы я жила под твоей властью, под твоим контролем… Я молчала, терпела твои приказы, твои запреты, твоё презрение. Она сделала шаг ближе, и он невольно откинулся назад, словно её слова были ударами. — Я боялась дышать без твоего разрешения. Боялась сказать лишнее слово. Ты вырезал из меня всё, что было моим… оставил только то, что хотел видеть сам. Ты погубил меня так же, как погубил её. Он открыл рот, будто хотел что-то возразить, но Вивиан не дала ему шанса. — Знаешь, в чём твоя ошибка? — она прищурилась. — Ты всё это время боялся, что я стану ведьмой, что унаследую её силу… А я уже была такой. Просто ты сделал всё, чтобы превратить эту силу в боль и ненависть. Слова резали воздух, и Элайджа сжал челюсть, ощущая, как в комнате сгущается напряжение. — И теперь, — Вивиан выпрямилась, — я больше не твоя дочь. Ты потерял её тогда, когда пролил её кровь. Он выдохнул, как будто эти слова вырвали у него сердце. — Я… хотел спасти тебя, — тихо произнёс он, почти умоляюще. — Хотел, чтобы ты жила, чтобы не стала такой, как она… Я думал, если избавлю тебя от её дара, от её проклятия… ты будешь свободна. Вивиан горько усмехнулась, шагнув ещё ближе, так что между ними осталась лишь пара дюймов. — Свободна? — в её голосе зазвенел яд. — Я была твоей марионеткой. Я жила в клетке, которую ты выстроил. Каждый день я носила кандалы, только они были невидимыми. И всё это время ты называл это «заботой». Её дыхание стало сбивчивым, глаза блеснули слезами, но не от слабости, а от ярости. — Ты убил её, отец. И меня вместе с ней. Он поднял руку, словно хотел дотронуться, но замер, видя, как Вивиан сжала челюсть. Элайджа сделал шаг вперёд, его взгляд был острым, как клинок. — Осторожно, — произнёс он тихо, но так, что в комнате стало холоднее. Он уже чувствовал, что Вивиан на грани — ещё чуть-чуть, и она может сорваться, сделать что-то, о чём потом будет жалеть. Отец бросил на Элайджу взгляд, в котором смешались вина, злость и усталость. — Она не понимает… — начал он, но не успел договорить, потому что Вивиан перебила его с такой силой, что слова ударили, как пощёчина: — Это ты ничего не понимаешь! Вивиан замерла, будто собираясь с духом, а потом её голос стал холодным, но отчётливым, каждое слово било в цель: — Помнишь тот день, когда все видели, как я сгорела? — она прищурилась, наблюдая, как в глазах отца мелькнуло узнавание. — Ты стоял там… и даже не пытался подойти. Ты принял это как должное. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но она продолжила, не давая ни секунды. — Это была не я. — Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как его лицо на миг застыло. — Это была Энн. Вивиан шагнула ближе, её дыхание обожгло его щёку. — Ты всё время твердил, что я обязана дать тебе наследников. Что без них я — ошибка. — Её губы дрогнули в горькой усмешке. — Так вот, я выполнила твоё желание. Его глаза расширились, и он, кажется, перестал дышать. — У меня есть дети, — сказала она, и в её голосе была одновременно гордость и отчаяние. — Двое. И ты их никогда не увидишь. Слова повисли в тишине, как приговор. Элайджа стоял чуть поодаль, внимательно наблюдая за лицом отца Вивиан, и впервые видел, как в нём рушится что-то изнутри. Огонь родился из тонкой искры — Вивиан даже не смотрела, как занялось пламя, но запах дыма быстро разлился по залам, как предвестие конца. Взгляд её был прикован к отцу, который уже метался, но никак не мог понять, куда деться. — Ты всегда любил свой дворец, — тихо произнесла она, и в этом шёпоте было больше ненависти, чем в крике. — Пусть он умрёт вместе с твоей властью. Пламя взметнулось по шторам, пожирая их, как сухую траву. Крики слуг смешались с грохотом падающих балок. Жар ударил в лицо, и воздух стал густым, тяжёлым, словно сам дворец пытался удержать их, не отпуская. Элайджа с вампирской скоростью подбежал к ним и схватил Вивиан за руку. — Пойдём. Сейчас же. Она не сопротивлялась — просто обернулась ещё раз, чтобы запомнить, как рушится её прошлое. Огненные языки уже лизали потолок, и весь зал превращался в гигантский костёр. Они шли по коридорам, где огонь опережал их, вырываясь из дверей. Элайджа шёл быстро, прикрывая её спиной от падающих обломков. За окнами тоже бушевало пламя — весь дворец, её детство, её тюрьма, превращался в пепел. Сбоку послышался треск — огонь рванулся к ним по деревянному настилу. Элайджа потянул её к чёрному ходу, ведущему в сад, и они почти бежали, перепрыгивая через горящие обломки. Когда они, наконец, вырвались наружу, ночь встретила их холодом, но на лице Вивиан было не облегчение — только пустая усталость. Она смотрела на огненный столб, поднимавшийся в небо, и тихо сказала: — Теперь он потерял всё.